Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Первое же решение, принятое по пробуждении, еще в постели и касающееся выбора книги для Аколазии, придало Мохтериону дополнительные силы. Первые три книги, одолженные ей, имели такую репутацию, что изобретение оправданий за предпочтение их другим не могло не вызвать некоторой неловкости. Подмастерье подумал, что подобных, не требующих дополнительных панегириков книг, он больше давать ей не будет, и, прежде чем приняться за уборку постели и утрен ний туалет, снял с полки "Ученика". Теперь уже можно было меньше беспокоиться о том, что кто-нибудь, оказавшийся в таком же положении, выбирая дюжину французских романов пойдет тем же путем, что и воспитатель нравов, живущий на горе вдали от Франции.

Эвфранор собрался уходить довольно поздно. Готовый к выходу, он зашел к Мохтериону, который по обыкновению, очень забавлявшему Эвфранора, посмотрел на часы и засек время, останавливающееся для него всякий раз, когда он прерывал занятия.

Доброе утро, - опередил Подмастерья Эвфранор.

Доброе утро, дружок. Доволен проведенной ночкой?

Как сказать?! Она у нас совсем цыпленочек.

А что же вы делали всю ночь?

Мы встретились не для деланья. Она не прочь перебраться ко мне, но что делать с Саруйей? К тому же она не в моем вкусе.

Не надо было вести себя так, чтобы бедная девочка влюбилась в тебя! Моя ошибка в том, что я не воспрепятствовал растяжению излияний чувств на всю ночь, - пытаясь говорить шутливым тоном, поддержал разговор Мохтерион.

Эх, друг! Без проведенной с женщиной ночи и дню незачем наступать! Дивлюсь я тебе. Как ты можешь держаться так? Но все же ты молодец. Мне надо бежать. Может, кое-кого я вам подброшу.

После ухода Эвфранора Мохтерион продолжил занятия. Он не обратил большого внимания на то, что у него даже не возникло мысли сразу же переговорить с Аколазией о проведенной с Эвфранором ночи. И книгу занести он не спешил, ибо по заведенному порядку сперва она должна была вернуть прочитанную. Последней, отвлекающей от полного погружения в работу, мыслью было твердое решение не делать больше никакого исключения ни для кого из желающих провести с Аколазией ночь, включая Эвфранора, если только у него снова появится подобное желание.

II

В первой половине дня Мохтерион ожидал прихода своих давнишних университетских знакомых и даже одного одноклассника. Он их не звал и, естественно, не предупреждал, но Пармиск, также человек их круга, не жалея живота своего успел все разболтать, чем вызвал нездоровый интерес трудящихся молодых научных сотрудников. Подмастерье раньше никогда не предлагал им свои услуги, но проблемы с занятостью Аколазии не слишком располагали к разборчивости, и через Пармиска же он назначил им время визита, оговорив, чтобы они, а их

было двое, Клидем и Энопид, не заявлялись вместе. Оба уже имели ученые степени и опыт

преподавания в самом престижном высшем учебном заведении города.

Первым пришел Клидем. Тщательно выбритое лицо и, видимо, новая белая сорочка говорили о том, что на подготовку к встрече он не пожалел сил и средств. В таком виде Клидем украсил бы любой праздничный стол, но там, где он очутился, его фантазия могла разыграться лишь в выборе поз, требующих одеяния Адама.

Клидем ворвался в комнату Мохтериона и, не поздоровавшись, прямо приступил к делу.

Она здесь?

Да.

А сюда она прийти не может?

Зачем? Я проведу тебя к ней.

Я хочу прежде посмотреть на нее.

А у нее в комнате у тебя что, зрение пропадет?

Пармиск сказал, что в ее комнате темновато даже днем.

Пармиск сказал правду. Но разве он не расписал ее тебе?

Ты хочешь, чтобы я полагался на Пармиска? Да он из-за "Электричества" два года отсидел на одном курсе. Вообще-то, "Электричество" я тоже не очень любил, но...

А какой раздел общей физики ты любил больше всего?

Статистическую физику.

Вот досада!

В чем дело?

Я тоже любил статистическую физику.

Ну так что же? Выйдет она или нет?

Если это приказ, я готов повиноваться.

Ну так тащи ее скорее!

Подожди минуту.

Аколазия была одета и ее можно было прямо брать за руку и вести по назначению. Подмастерье в двух словах объяснил ей положение.

Опять какой-нибудь чудак! - покорно проговорила она и приподнялась с кресла.

Ничего не поделаешь! У нас установилась такая последовательность: сперва надо стать чудаком, а уже потом ученым.

Во время недолгого отсутствия Мохтериона Клидем присел на диван, и не досадуя на то, что ему долго пришлось посидеть, встал, как только Аколазия и Мохтерион зашли в комнату.

Здравствуйте, здравствуйте, - оживленно произнес Клидем, что, правда, не очень вязалось с его положением, ибо он стоял как вкопанный и источаемым миролюбием мог посоперничать с домашним ослом.

Почувствовав невыносимость навязываемого ему статического положения, Мохтерион сделал несколько шагов к окну и уперся в подоконник. Аколазия переместилась в галерею. Наступил мучительный момент, ибо Клидем мешкал с взятием любезно уступленной ему инициативы в свои руки. Наконец он решился и сделал рывок в сторону Аколазии. Мохтерион последовал за ним, так как они не попадали в поле его зрения.

Клидем сделал полный оборот вокруг Аколазии, следуя ведомому только ему правилу какого-то буравчика и, остановившись как-то неестественно боком к ней, спросил:

Ты откуда?

Не поняв, так же как и Аколазия, чего добивается от нее Клидем, Мохтерион, однако, сообразил, что надо спасать положение.

Аколазия, пожалуйста, оставь нас одних.

Клидем не воспротивился ее уходу, но и поблагодарить хозяина ему не пришло в голову. Аколазия вышла.

Дорогой Клидем, решай поскорее!

А у тебя больше никого нет?

Получше или похуже?

Получше, - уверенно ответил Клидем.

Сейчас нет.

Жаль. А эта сколько берет?

Пармиск тебе не говорил?

Ах, да, говорил. Дороговато что-то.

Цены ведь разные, в зависимости от предложения.

А самая дешевая сколько стоит?

Пять рублей. Самая дорогая - пятьдесят. Можно попробовать всех.

По выражению лица Клидема можно было догадаться, что он не считал время, потрачен­ное на визит к Мохтериону, потерянным. У Мохтериона было другое мнение.

Решай!

Давай-ка начнем с самой дешевой, - с серьезным видом проговорил Клидем.

Мохтериону понравилось предложение не только из-за его несбыточности, ибо у него на

самом деле не было требуемого товара, но и потому, что оно безошибочно указывало на способ обращения с Клидемом в дальнейшем. Не сожалея о том, что упустил момент, когда Клидем вежливо отказался от Аколазии, Мохтерион искал повода поскорее расстаться с щепетильным клиентом.

У Клидема отсчет времени был иной, и он потянулся к роялю, замеченному им сразу же при входе в залу. Он возымел желание осчастливить хозяина несколькими джазовыми композициями. Высоко ценя народную и полународную музыку сравнительно нецивилизо­ванных народов и понимая, что они вполне справедливо не упускают своего шанса отыграться с ее помощью за отсутствие профессиональной музыки терпимого уровня, Мохтерион недолюбливал джаз, к тому же обрушивающийся сейчас на него при весьма неблагоприятных обстоятельствах. Несколько минут освоения инструмента ему все же вытерпеть пришлось.

Почему рояль так расстроен? — недовольно спросил Клидем.

Клидем, извини. Мне надо заниматься. Мы поиграем друг для друга как-нибудь в дру­гой раз.

Клидем взял еще несколько аккордов и собрался уходить. Мохтерион не без удовольствия закрыл за ним входную дверь.

Аколазия встретила его вопросом:

Так чего же он хотел?

Она, видимо, услышала, как хлопнула дверь.

Спроси что-нибудь полегче, — раздосадованный на себя, ответил Подмастерье и, посчитав, что его приход к Аколазии вместе со сказанным вполне сойдет за извинение, вышел из комнаты.

III

До прихода Энопида Мохтериону не хотелось терять время. Еще неизвестно, на что его потянет. Правда, во многом он был полной противоположностью Клидему. Его полнота вполне соответствовала типу этакого добряка и степенного, немного неповоротливого мужа, каковым он и являлся на самом деле. Было ясно, что он, как и Клидем, попросту не имел опыта посещения домов разврата, но это их достоинство создавало непредвиденные неудоб­ства в общении, когда у Подмастерья не было ни времени, ни сил приводить их высоконравственные представления в соответствие с возможностями своего "около нрав­ственного" дела.

Энопид пришел вовремя. В кожаном портфеле старинного образца уместилась бутылка шампанского, паштет из свиной печенки, ветчина, плавленый сыр, бутылка лимонада и по полбуханки черного и белого хлеба. Неторопливо выложив все эти яства на стол, Энопид спохватился и из еще одного, видимо, секретного отсека портфеля достал недешевую бонбоньерку, правда, не пользующуюся большим спросом в это время года, но дефицитную в любое другое. При виде вооружения Энопида Мохтерион потерял желание шутить.

Я позову ее, — скороговоркой произнес он и сделал шаг к комнате Аколазии.

Куда же спешить? Я тебя целый век не видел.

Извини, Энопид. Я работаю, — еще не договорив, Подмастерье уже пожалел о сказан­ном. Он еще был под впечатлением от приема Клидема.

Да ладно тебе, посидим за столом, поболтаем.

Аколазия дочитывала Лакло. Гвальдрин был поглощен игрой.

Включайся в дело, раскачиваться некогда, — приободрил Аколазию Подмастерье и вывел ее к Энопиду. Наскоро познакомив их, Мохтерион по вопросительному взгляду Энопида на стол понял, что без посуды и кое-каких столовых принадлежностей не обойтись. Все было улажено в несколько перебежек к буфету, стоящему в галерее. Мохтерион наотрез отказался разделить радость застолья в честь знакомства Энопида и Аколазии и показал ему, где будет лежать белье. Аколазия была занята сервировкой стола и внутренне готовилась к праздничному утреннику.

Белье мне не понадобится, — внезапно изрек Энопид, приведя тем самым в недоумение хозяина, не знавшего радоваться ему или удивляться.

Понимаю. Я тоже не большой любитель постельных приложений к любви.

Нет, ты меня не понял. Я обычно не лезу на женщину сразу после знакомства.

Неплохое правило, честное слово. Но я несколько извращен и предпочел бы, чтобы ты нарушил его, хотя бы в виде того исключения, которое, как говорят, лишь подтверждает правило.

Лучше подтверждать правило, не делая исключений.

Мохтерион не стал продолжать разговор и оставил Энопида с Аколазией в зале.

IV

Примерно через час тихий, как бы стыдливый стук в дверь возвестил о приходе очередного посетителя. Им оказался Бротин, профессиональный музыкант, органист, которо­го Мохтерион знал с детства. Долгое время после полового созревания, как и большую часть времени до него все чувства Бро тина подавлялись эмоциональными перегрузками от ежедневных многочасовых скачек на стуле, но и после вынужденного торможения, вызванного резким изменением целей в связи с их приближением к подлинным возможностям исполнителя, часть чувств расходовалась уже без участия механического инструмента, и с участием природного. Эта перемена в жизни Бротина, до которой Мохтериону доводилось лишь наслаждаться его искусством в различных концертных залах, несколько выправила потребительско-производительский баланс между друзьями, и в последние годы Мохтерион, с частотой, превышающей любую мыслимую частоту подготовки новых концертных программ даже самым выдающимся исполнителем, демонстрировал Бротину свое организаторское искусство.

Приход Бротина сразу показал, что высокие побуждения Энопида не вписываются в распорядок дня маленького заведения. Сидя с Аколазией за столом, он мог отнять еще не один час рабочего дня. Если бы он пришел по делу, то оно, скорее всего, уже давно было бы завершено и место для Бротина расчищено. Как ни неловко было прерывать посещение Энопида, Мохтерион под давлением обстоятельств пересилил себя и, оставив Бротина, посту­чался в залу.

Дверь была открыта и Мохтерион подошел к столу.

Энопид, дружище, не изменились ли у тебя планы?

Нет, дорогой. Может, ты хоть сейчас присоединишься к нам?

Лишь для того, чтобы разлучить вас. Прости, Энопид, но я хочу похитить у тебя Аколазию.

Как? Средь бела дня?

Мохтерион почувствовал, что Энопид не очень обижен подобным вмешательством. Вне­запно ему пришло в голову, что лучше было бы послать Аколазию прямо в комнату к

Бротину, чтобы выиграть время, тогда и выпроваживание Энопида приняло бы более цивилизованную форму. Он взял Аколазию за руку и фальшивым тоном произнес:

Прошу следовать за мной.

Перед самой дверью он успел еще шепнуть ей:

Пожалуйста, не трать время на церемонии. Объект очень стеснительный.

А как же с тем? - недоуменно спросила Аколазия, имея в виду Энопида.

Я все устрою, - через силу промямлил Мохтерион и вернулся к Энопиду.

Старым знакомым было что вспомнить. Сначала они ударились в воспоминания об армей­ских буднях, затем о сокурсниках, успевших отличиться настолько, что малейшие перемены в их жизни накрепко оседали в головах знакомых, часто неспособных делиться друг с другом ничем иным. Наконец Энопид стал собираться и вскоре, ни словом не обмолвившись о возможности нового посещения, ушел.

Мохтериону, как всегда, стало досадно за него, тем более что он не поверил до конца, будто Энопид не рассчитывал сблизиться с Аколазией. "Зна чит, она ему не очень понрави­лась. А в таком случае я бессилен что-либо исправить", - подумал, успокаивая себя, он и полностью отдался волнениям из-за того, что опять прервал свои занятия.

V

Бротин увяз в наслаждениях и, если бы не время, проведенное с Энопидом в другом ритме, ожидание его отняло бы гораздо больше сил, хотя и в этом случае их было израсхо­довано немало. Мохтерион хотел было занять себя проработкой плана предстоящей ночной лекции, но никак не мог сосредоточиться и последовательно обдумать весь ее ход. Потом он вспомнил, что на сегодня ему полагаются любовные скачки, и, предвкушая их, почувствовал удовольствие. В какую-то минуту он понял, что вся прелесть переживания зиждется на неправомерной эксплуатации его предназначенных для других целей душевных сил, но изменить что-либо не попытался. Бротин не оставил ему никаких шансов поработать до обеденного перерыва, и теперь ему предстояло отдыхать от вынужденного и весьма обреме нит ельного безде лья.

Аколазия была в хорошем настроении. Она с Гвальдрином вышла из дома вслед за Бротином, явно замыслившим навестить ее еще раз. Подмастерье торопился и также не задержался дома. Он хотел вернуться поскорее и наверстать упущенное в первой половине дня.

Возвращаясь домой, Мохтерион и предположить не мог, что придет позже Аколазии, но он ошибся. Аколазия была уже дома. Оказалось, что она зашла в магазин к Экфанту, который и упросил ее по-возможности приблизить час свидания. Следом за Мохтерионом пришел и он.

Когда Подмастерье прикрыл за ним дверь, ему стало немного грустно от того, что с таким рвением подготавливаемое и столь желаемое повторное заполучение клиентов, которое наконец-то прорвало границы возможного и перешло в область действительности, унесло все силы, отсутствие которых отразилось на желании порадоваться заслуженной победе. Мысли вертелись и вокруг другого: как долго они смогут продержаться? Он с удовольствием вспомнил, что назавтра ожидался повторный визит Сухраба. Жаловаться пока было как будто не на что.

После ухода Экфанта прошло довольно много времени, когда очередной соучастник длящегося празднества переступил порог дома, где оно происходило. Им оказался Мионид, из того же круга молодых ученых-естественников, к которому принадлежали и заходившие утром Клидем и Энопид, проявившие столь неестественное невежество, что невольно возникала мысль: перечень предметов, требующих жертв, далеко не ограничивается и не исчерпывается искусством и родственными ему проявлениями.

С Мионидом Подмастерья связывали более близкие отношения, и поэтому он был готов терпеть его дольше, хотя долго испытывать эту свою готовность, памятуя об общих знакомых, Мохтериону не хотелось.

Мионид был человеком с разносторонними интересами, нередко украшающими своими проявлениями мероприятия самодеятельности в тех средах, в которых он вращался. На музыкальном конкурсе он мог исполнить отрывки из первой части "Аппассионаты"; имея родителей разных национальностей, он писал стихи на неродном в полном смысле этого слова языке, который знал лучше "родных"; полное отсутствие слуха он с лих вой компенсировал совершенным итальянским произношением текста распеваемых им оперных арий; наконец, даже нередкие проявления зависти он ухитрялся направить на благо самообразования, - так, увидев в доме однокурсницы многотомное собрание сочинений Вальтера Скотта, он почему-то решил, что отомстит ей за заносчивое отношение к нему, если перечтет все романы знаменитого шотландца, а ведь незадолго до этого он с целью восполнения пробелов школь­ного образования приобрел у Мохтериона избранные сочинения Лермонтова, что могло задер­жать приведение мести в исполнение, особенно если бы его увлекли русские классики после- лермонтовского периода.

Являясь честным отцом семейства, он, конечно, оказался в доме Мохтериона случайно, по зову плоти, но, видимо, в надежде преодолеть свою искушаемость грязными соблазнами жизни. Учитывая его заслуги, Подмастерье не имел ничего против того, чтобы помочь ему в этом скромном желании. Для этого достаточно было разыграть из себя испытывающего временные затруднения продавца любви, что и было поддержано Мионидом с редким даже для близких людей пониманием.

Но Мионид забраковал товар, а Мохтерион остался без заработка, хотя друзья получили все, что им требовалось, и настолько исчерпали предмет, что, когда во время их беседы на отвлеченные темы зашла Аколазия, чтобы заменить книгу, реплика Мио нида после ее ухода с "Учеником" - "И это твоя порнозвезда?!", - произне­сенная явно недружелюбно, не нашла никакого отклика в душе слуги общества. Таким обра­зом, она не повлияла на содержание и длительность быстро завершившейся беседы, и, рас­прощавшись с другом, Мохтерион уже без помех довел свои занятия до конца.

VI

Подмастерье хорошо понимал, почему не испытывает привычного волнения перед бли­зостью с Аколазией. Она не могла полностью рассчитывать на него и на ту жизнь, которую он, выбиваясь из сил, обеспечивал, а кроме того, не было никаких сомнений в том, что даже без серой очереди клиентов она, живя с ним, не вынесет его образ жизни. С другой стороны, на секунду представив, что никаких преград их совместному житью-бытью нет, Мохтерион ужаснулся при мысли о разнообразии проблем, которые сразу же обрушились бы на него в этом случае.

На самом деле все обстояло как нельзя лучше: дистанция между ними сохранялась, дело заслоняло все остальное, пусть небольшая, но все же передышка в жизни Аколазии наступила, и она решала несколько более привлекательные для себя проблемы, чем раньше, терпеливо слушала галиматью, французские романы аккуратно прочитывала. В силу всего этого расставание не должно было быть слишком болезненным. А сейчас представля­лась как нельзя более благоприятная возможность, прежде чем приобщить ее к мысли Платона, воздать должное переменчивости чувств и высвободиться для воспарения в мысли­тельные высоты.

В любом случае, ничего, по добного "бойне" при предыдущей близости про - изойти не могло. Тем не менее неудовлетворенность, вернее, небольшая обида в связи с хоть и понятным, но задевающим его самолюбие желанием Аколазии, стремиться к большему и лучшему оставалась, но она, скорее, должна была послужить поводом для самоочищения ее носителя, и никак не выплескиваться вовне.

Он вошел в ее комнату и, почти равнодушно обронив, — "Аколазия, зайди ко мне", — тотчас удалился.

Ждать ее пришлось недолго. У нее не было причин задерживаться. Наряжаться ей не надо было, — в вечернее время она, как и Мохтерион на протяжении дня, привыкла ходить совершенно голой. Разве что Гвальдрин мог потребовать к себе немного внимания, но, видимо, все требующие длительного времени процедуры были уже проведены.

Мохтерион услышал шаги Аколазии и приоткрыл дверь своей комнаты. Она, конечно, знала за чем ее позвали. Мохтерион рукой указал ей на диван, наказывая себя за прошлую грубость отказом от своей излюбленной привычки заниматься любовью без помощи приспособлений для лежания. Аколазии, ожидавшей от него новых отклонений, было не до того, чтобы оценить эту деликатность своего руководителя, недооценивающего тонкости мира чувственности.

Мохтерион не переставал думать, что мысли о предстоящей лекции мешают ему получить от близости с Аколазией даже то, на получение чего, по милости Богов, не требуется никако­го ума. Но ему мешало что-то еще. Внезапно он понял, что кто-то стоит за запертой на ключ дверью. Аколазия тоже посмотрела на дверь.

Это Гвальдрин. Не открывай, — решительно, но в то же время с сожалением сказала она.

Ручка двери снова опустилась вниз.

Я так не могу, — сказал Мохтерион, не глядя на Аколазию, и, встав с дивана, открыл дверь. В комнату вошел Гвальдрин. Аколазия продолжала лежать.

Иди к себе. Я скоро приду, — строго сказала она сыну.

Мама, что ты здесь делаешь? — спросил Гвальдрин, как будто не расслышав слов матери.

Что я тебе сказала? Иди и продолжай играть! — еще строже сказала Аколазия, и, обра­щаясь к Мохтериону, присевшему от растерянности и утомления, добавила: — Теперь он не отстанет.

Гвальдрин не собирался уходить. Он уставился на Мохтериона и, показывая палецем, спросил:

Что это?

Он указывал на презерватив. Всем было не до смеха. Мохтериону стало не по себе. Он хотел обидеться на Гвальдрина, считая, что имеет все основания для этого. Разве он стеснял малыша своим вмешательством в его частную жизнь?

Что? — переспросил Подмастерье, нисколько не сомневаясь, что уточнять назначение предмета любопытства второго мужчины, нет никакой необходимости.

Это! Вот это! — подносил свой палец все ближе к презервативу Гвальдрин.

Уведи его, — тихо сказала Аколазия.

А ну-ка послушаемся маму, — подхватил Подмастерье и хотел было взять Гвальдрина на руки.

Гвальдрин не дался:

Не хочу! Я буду здесь! Не хочу уходить.

Действовать пришлось вопреки убежденности в собственной доброте. Мохтерион схватил заревевшего Гвальдрина и потащил в крайнюю комнату.

Не плачь! — грубо бросил Подмастерье, не пытаясь скрыть свою досаду и желая как можно скорее избавиться от вдруг расшумевшегося создания. Но Гвальдрин только набрал дыхание для еще более энергичного протеста. Мохтерион уложил ребенка на кровать и накрыл ему голову подушкой, но, сам же испугавшись, что ребенок перепугается, быстро бросил ее на свое место и рассудил, что лучшее, что он мог сделать, это незамедлительно удалиться и прислать сюда Аколазию, которую-то и не поделили между собой мужчины.

Но Аколазия и не помышляла последовать за восставшим сыном. Чтобы довести дело до конца, Мохтериону нужно было срочно перебороть в себе чувство подавленности и он придал своему лицу невозмутимое выражение. Тогда, когда ему порядочно досталось, и из-за нее продолжал страдать еще один претендент на нее, разрываясь изо всех сил, Аколазия преспо­койно дожидалась, когда улягутся разгоревшиеся вокруг нее страсти, а посему заслуживала мщения, и Подмастерье, уже вконец запутавшись от неразрешимости вопроса, за кого или за что он собирался мстить, навалился на нее всей тяжестью своего тела.

VII

Через несколько минут все было кончено. Подмастерье только хотел поторопить Аколазию с возвращением в ее комнату, но услышал за спиной ее шаги. Быстро покончив с обязательными послелюбовными процедурами, он все же решил переждать некоторое время и не спешить навещать Аколазию. Вслушавшись в темноту залы и не услыхав звуков, напоминающих плач, Мохтерион не вытерпел и направился к жильцам.

Не заметив никаких внешних признаков изменения привычной картины, он облегченно вздохнул. Аколазия сидела в кресле с книгой, а Гвальдрин перебирал свои сокровища, устроившись на кровати.

Что это на него нашло? - спросил Мохтерион, заняв свое место у кровати Аколазии.

Дети часто капризничают, - ответила Аколазия.

Может, он соскучился по родным? Он играет с детьми в городе? А ты видишься с Апфией и ее сыном?

Да, все в порядке. Может, испугался немного, только и всего.

Ну как, ты готова к занятиям?

Как же! Ты что, напрасно меня разогревал?

Отличное начало. Вообще-то каждый древний грек, обессмертивший себя старанием подсобить проституции, заслуживает почтительного отношения к себе. Но даже среди них выделяется один, преклонение перед заслугами которого не имеет границ, настолько он велик и недосягаем. Эх, если б мне удалось дать тебе почувствовать хоть сотую долю его величия! Но плакаться я не собираюсь. Слушай внимательно.

До Платона его соотечественниками было сделано немало в деле прояснения важнейших сторон функционирования оплачиваемой любви, но, несмотря на довольно отвлеченный уровень полученных результатов, их можно было довести до еще большей обобщенности, вобрав все ценное, достигнутое предшественниками. Платон выполнил это с таким мастерством, что вот уже более двух тысячелетий оно одновременно и поражает и подавляет. Подавляет тем, что он как бы показывает своими трудами и жизнью, воплощенной в них, что сверхвременное и сверхчеловеческое очень близко нам и возможно, и любой жизни, как таковой, может хватить для вневременного удержания в бытии, хотя тайна получения из смертных составляющих бессмертного зелья остается неразгаданной для многих, если не для всех.

У Платона довольно много произведений, и он первый, чьи писания сохранились пол­ностью, что говорит лишь о том, что уже в древности люди понимали, с кем в его лице имеют дело. Любопытно, что для более широких масс он написал произведение, которое посвящено любви, и в котором о ней говорится не иносказательно, наиболее же сокровенные свои мысли он изложил в труде, носящем название "Парменид".

Надеюсь, ты не забыла Парменида, о котором я тебе уже рассказывал. Тем самым Платон открыто признал, кому он больше всего обязан своим духовным формированием. Этот труд можно назвать знаменитым шедевром платоновской диалектики (этим последним словом обозначали проведение и одновременно сокрытие от глаз непосвященных исследований на темы проституции), как это сделал один великий философ, можно назвать его и подлинным истоком и тайной платоновской филосо фии, как выразился по поводу другого труда другого философа некий знаменитый муж, хоть и неудавшийся философ, но в любом случае запомни: сложность этого платоновского труда такова, что об него обламывают зубы большинство докторов философии будь то развитых, или неразвитых народов. Он требует к себе совершенно исключительного отношения, и в случае понимания хотя бы одного его слоя, будет постоянно притягивать к себе для нового прочтения, и так до конца жизни.

А как следует принимать предстоящее устное ознакомление с ним?

Как и во всех остальных случаях - как приглашение к непосредственному ознакомлению с первоисточниками.

Я не очень хорошо поняла, для чего обращаться к известному, возможно даже наизусть, тексту на протяжении всей жизни. Может, ради удовольствия?

И ради удовольствия тоже. Но главная причина не в этом. Надо полагать, что с каждым новым изучением твои силы будут приумножаться, и если твои знания также не будут стоять на одном месте, то в каждом очередном случае ты будешь не такой, как прежде. А мерило величия "Парменида", как и других великих произведений, в том, что они выдерживают бесконечное число изменений в тех, кто обращается к ним, и способны постоянно представать чем-то новым, ранее не усвоенным. Проще говоря, такие произведения неисчерпаемы, и уже сам этот факт может доставлять ни с чем не сравнимое удовольствие.

VIII

Главная проблема, поставленная и исследованная в "Пармениде", о которой я пока еще не сказал, является основной проблемой проституции, и ее можно сформулировать как проблему взаимосвязи любви и платы за нее, или проще любви и денег. Платон ради краткости использует технические термины - "одно " для любви и "иное " для денег.

Какие же это "технические термины ", если всем и так ясно, что любовь - одно, а деньги - совсем другое.

Молодец! Тебя уже не так легко провести философскими словесами. Но не спеши радоваться и не трать силы - они еще пригодятся для других переживаний. Еще до углубления в содержание этого замечательнейшего произведения возникают две проблемы, разрешение которых я передоверяю тебе. По внешним признакам они одинаковы, но по существу сильно отличаются друг от друга.

Первая проблема затрагивает отношение этого труда, да и всего учения Платона, к учению Парменида. Напомню, что Парменид смело встал на сторону обездоленных, или, выражаясь по -современному, неплатежеспособных, а еще луч­ше, - пролетариев, и учил, что осознание всех достоинств платной любви содержит в себе и дает не меньше, если не больше, чем обладание проституткой при наличии денег. Существует один момент, который, по вполне понятной причине, Парменид не учитывал; состоит он в том, что в его время среди представителей его народа безмозглых не было, даже среди неиму­щих, и поэтому он вполне мог опираться на умственные способности своих одноплеменников. Во времена Парменида греки шли вперед и ожидали лучшего, и создали лучшее в своем будущем.

Платон жил в другую эпоху. Творческие возможности древних греков таяли на глазах; лучшее было уже позади.

Но как же это увязывается с тем, что создавал сам Платон?

Это уже похоже на подвох, а посему нечестно. Ты ухитряешься отдаваться без траты энергии и обрушиваешь ее избыток на меня. Нет, не подумай, что я хочу тебя сдерживать. Будь еще более агрессивной! Учебе это помогает.

Теперь что касается твоего возражения. Ты права в том, что такого мыслителя, как Платон, у древних греков в период их расцвета не было, а значит, не было и такой фило­софии, такого знания и такого слоя в культуре. Но в том-то и дело, что философия представляет из себя лишь один слой куль туры; как ни велико ее значение для культуры, эта последняя питается многими своими составляющими, большинство из которых в эпоху Платона не выдерживало сравнения с их состоянием в прошлом, и в целом культура обесцвечивалась на глазах.

Философ как никто другой чувствует утрату и больше чем кто -либо другой ответствен за сохранение всего лучшего, что было в прошлом. Платон был не из тех, кто мог уклониться от выполнения этой задачи, его усилия не пропали даром если не для его соотечественников, то для всего человечества, которое цивилизовывалось с его помощью. Короче говоря, Платону помогло стать самим собой отчаянное положение, сложившееся с закатом творческой ак­тивности древнегреческого духа в целом.

Но мы отвлеклись от ознакомления с особенностями первой проблемы. В отличие от Парменида, Платон должен был учитывать безмозглость неплатежеспособных, и поэтому не мог без оговорок разделить учение Парменида. Весь его труд является как раз учетом всех возможностей желающих приобщиться к проституции, и в нем учение Парменида сохранено в виде составной части разработанного в деталях целого.

Вторая проблема касается связи двух относительно самостоятельных частей в самом труде.

Дело в том, что установить внутреннюю связь между ними, которая не может не существовать уже в силу их сосуществования в одном целом, чрезвычайно трудно. У нас должно хватить мужества признаться в том, что наше толкование бессильно вскрыть эту связь. А теперь мож­но приступить непосредственно к самому труду.

IX

Положение Парменида о том, что приобщиться к проституируемой любви можно с помощью одной лишь мысли, легко могло быть истолковано как утверждение само до статоч- ности любви без всякой поддержки и оформления деньгами. Парменид избегал таких крайних выводов, но тем более рьяно набрасывались на них его ученики. Один из них взялся, якобы во имя подкрепления новыми доводами положения учителя, доказать, что деньги вообще не нужны для любви и никак с ней не связаны.

С этого положения и его рассмотрения и начинается условная первая часть труда. В нем деньги характеризуются лишь по количественному признаку — множественности, и поэтому оно звучит как утверждение о невозможности многого, или, как я уже сказал, о ненужности денег для любви. Высказывающий это подразумевает и защищает положение о единственности (и самодостаточности) любви, т.е, положение о том, что все лучшее едино, а любовь именно такова.

Возражение на это положение, а затем и конлрвозражения, составляющие первую часть труда, имеют целью вскрыть и осознать все сложности предмета рассуждения, и в этом смысле, она имеет предваряющий вторую часть характер.

Это положение о невозможности многого доказывается так: если существуют деньги, как нечто важное для любви, то они должны быть подобными и неподобными, а это, очевидно, невозможно, потому что и неподобное не может быть подобным, и подобное — неподобным.

Разъясни, пожалуйста, это доказательство.

Допустим, очень скоро ты окажешься в другом, лучшем месте, где не будет никаких привходящих обстоятельств для скидок на твои любовные услуги, и будешь брать стоимость сполна, а не так, как сейчас, лишь половину, а то и меньше. Допустим также, что в клиентах у тебя и здесь и там оказывается один и тот же человек, который привык здесь к одной цене, а там столкнулся с другой за ту же услугу.

Что же мы будем иметь? Деньги в двух случаях различны по своему количеству, то есть неподобны, но одновременно на них приобретается нечто одинаковое — ты, с одним и тем же сокровищем, то есть они и подобны, причем, как получается в моем примере, по более существенному признаку. Правда, человеку, вынужденному платить за одно и то же в данном случае больше, более существенным покажется фактор изменения не в его пользу платы, а не фактор неизменности товара, не говоря уже о том, что здесь поголовно все уже опробованную киску изобразили бы дохлой кошкой.

Такая их двойственность или, лучше сказать, ненадежность, если мы теряем, и гибкость, если мы выигрываем, может натолкнуть на мысль об их обременительности или вовсе необязательности для любви. Ибо в природе человека избегать ненадежности, если даже за ней может выгореть нечто большее, и довольствоваться меньшим без всякого риска, пусть и с ощутимыми потерями.

Я действительно предпочитаю остаться здесь и иметь меньше.

Ты подтверждаешь правило.

Но доказательство меня мало убедило. В нем многое не учитывается. В конце концов, женщина стоит столько, сколько ей платят.

А если ей ничего не платят ?

Значит, тот, кто не платит — негодяй.

Это уже не философская беседа. Но именно из-за этой проклятой произвольности в акте расплаты и оценки, у некоторых мудрецов сдали нервы, и они ударились в доказательство совершенно непросвещенного взгляда. Такое бывает от отчаяния.

Ты уже привел возражение на это положение?

Нет еще. Его очередь только наступила.

X

Правда, я уже затронул суть возражения. Она очень проста. Любовь любви рознь, и одна любовь может быть похожей на другую и одновременно отличаться от нее, как и деньги.

Честно говоря, мне не очень нравится это возражение. Ибо, в конце концов, оно приводит к утверждению того, что бесплатная любовь должна иметь такое же право гражданства, как и платная. Но нельзя требовать слишком многого там, где и малое находится под угрозой.

Против несущественности и ненужности денег для любви можно успешно выступить лишь ценой узаконения бесплатной любви - будь она за девятью замками и за столькими же одеялами!

Дальше выдвигаются контрвозражения, в которых осмысливаются различные трудности взаимоуживания платной и бесплатной любви, причем в них пытаются всячески возвысить бесплатную любовь за счет платной.

Во-первых, утверждается, что то общее, что есть между платной и бесплатной любовью, является наиболее существенным, и поэтому присовокупление денег к любви никак существенно не влияет на ее природу. То, что люди смешивают платную любовь с бесплатной (нетрудно догадаться, что это может происходить лишь с непла тежеспособными), имеет более чем достаточное основание. Бесплатная любовь вовсе не так далека от платной, как это пыта­ются изображать сторонники платной любви.

В конце концов, даже относительно бесплатной любви самых захудалых бедняков нельзя сказать, что они любятся совершенно бесплатно. Плата скрыта в принятой ими пище, из которой извлекается энергия для совокупления. Если кому-то никак не хочется расставаться с платной любовью, то пусть его успокоит то, что ни­какая любовь не может обойтись без поглощения пищи, пусть самой дешевой, и, таким образом, бесплатной любовью в абсолютном смысле быть не может.

Это возражение годится лишь для животных, - неторопливо произнесла свой приговор Аколазия.

Согласен с тобой, но человек ведь не очень далеко ушел от животного. А посему с ним надо считаться. Завершая это первое контрвозражение, можно сказать, что всякая бесплатная любовь, так или иначе, причастна платной любви и не только потому, что обе являются разновидностями именно любви, а потому, что бесплатность одной причастна платности другой, или, проще говоря, является ее грубейшей и примитивнейшей формой.

Во-вторых, платная любовь является неуклюжим изобретением, требующим излишних умственных перегрузок. Имея понятие платы и стоящую за ней сумму и понятие любви, мыслимой в своей чистоте и единственности, мы должны создать новое понятие, понятие платной любви, которое подразумевало бы и любовь и деньги и которому они были бы подобны.

Получается, что то, чем они подобны, и является платной любовью. Постоянная необходимость сличения новообразованного понятия с понятием любви будет вынуждать к не­прерывному образованию все новых и новых понятий платной любви, и этой ребяческой процедуре не будет конца. К черту плату, к черту деньги, и в самой любви без них достаточно грязи!

Это возражение было бы многим по душе.

На то оно и выставлялось. Осталось еще одно. Платная любовь и бесплатная любовь существуют независимо друг от друга; обладание неплатежеспособными бесплатной любовью не дает им никакого представления о платной любви, и, наоборот, платежеспособные не должны торопиться пренебрегать бесплатной любовью. В ней есть то, до чего им нет никакого дела. Если одним какой-то вид любви не по карману, а другим другой вид не доставляет никакого удовольствия, то не следует каждой стороне поносить образцы любви другой. Пусть каждая получает свою и не печалится о другой, недоступной, либо неприемлемой, пока нет недостатка в свободных, незанятых и освобождающихся половых органах разного, а для кое- кого и одного пола.

Ты помнишь, что и первое положение, и возражение, и контрвозражение служили сырьем для постановки и разрешения основной проблемы. Ею, как я уже говорил тебе, - что, надеюсь, теперь тебе покажется понятнее, - оказывается проблема выяснения отношений между любовью, с одной стороны, и деньгами - с другой.

XI

Проблема взаимосвязи любви и денег дро бигся на восемь предпосылок, учитывающих все взгляды, существующие на их смыкание и размыкание. Короче, нам предстоит проследить за тем, что последует для любви и для денег самих по себе, если любовь суще ствует, в одном случае, и если ее не существует, в другом. Перебирая все возможности, мы получим именно восемь звеньев. Начнем по порядку и пройдемся по всем пунктам.

Первая возможность. Если любовь существует в некотором исключительном смысле, как нечто единственное и самодостаточное, то для такой любви вопрос о ее оценке в денежных единицах отпадает. Она не продается. Она чиста и возвышенна, достойна самых высоких устремлений и наилучших из людей. Она единственная способна нести людям ничем не запятнанное счастье и достойное Богов удовольствие.

Однако в таком случае ее не с чем было бы сравнивать, ибо все имеет свою цену, а она, по допущению, бесценна, неоценима. Но это наблюдение влечет за собой страшный удар по ней, ибо ей нельзя приписывать вообще какие-либо черты и свойства, возникающие лишь в результате ее сравнения с другими, имеющими определенную стоимость, вещами. А если такую любовь нельзя характеризовать никаким признаком или в ней нельзя усмотреть никакую присущую только ей особенность, которые никак не связаны с ценой, с деньгами, то есть с какой-нибудь определенностью, она перестает быть самой собой для жаждущих ее, ибо им не за что ухватиться, она ничего не предоставляет для этого. Она безразлична к тем, кто хочет заполучить ее. Получаем, что допущение одной-единственной, самодостаточной, бесценной любви приводит к ее отрицанию и исчезновению, то есть к прямо противоположному желаемому.

Вторая возможность предполагает существование любви в некотором смягченном, по сравнению с первой возможностью, виде, допускающем сосуществование с ней выражения ее стоимости. Можно сказать, что в первом случае любовь предполагается в некотором безусловном смысле, во втором - в обусловленном.

Что же мы имеем? Сосуществование любви и платы говорит прежде всего об их отличии друг от друга. Но любовь, будучи отличной от своей стоимости, при всех случаях остается самой собой, ей свойственно тождество, она самотождественна. Тем не менее любовь имеет свою стоимость, а стоимость определяет соразмерную ей любовь, любовь именно этой стои­мости, и, таким образом, существует нечто, характеризующее как любовь, так и ее стоимость, принадлежащее им обоим. В этом совместно причастном им обоим они неразличимы и совпадают.

Можно сделать вывод, что если любовь сосуществует с платой за нее, то есть отличается от нее, чем придает ей некоторую самостоятельность, то это возможно только при том условии, что существует момент и полного их тождества, т.е. любовь и плата сливаются в платную любовь, из которой уже нельзя вычленить любовь или плату. Фактически, раздельное существование платы, денег, с одной стороны, и любви, с другой, находит свое оправдание в их полном слиянии, когда каждая из составляющих, пронизывая другую, подлинно находит и утверждает себя.

Если бы результат сосуществования любви и денег ограничивался этим, то и этого было бы достаточно, чтобы изумиться и преклониться перед могуществом их тяги друг к другу, которая, как точно описывает Платон, возникает "вдруг", независимо от пространства и времени, без всякого промежутка или постепенности, сразу. Но, как оказывается, с возникно - вения и осуществления платной любви все только начинается; благодаря ей получает оправ­дание все необходимое для поддержания жизни. Пересказ этого увел бы нас в сторону, поэтому я сразу перейду к третьей возможности.

Третья возможность. В первых двух случаях мы различными способами полагали любовь и делали выводы относительно нее. Теперь, повторив допущения о ней, мы сделаем выводы относительно денег, платы за нее.

Что следует из сосуществования любви и денег для денег? Опираясь на выше сказанное, нетрудно заключить, что деньги получают смысл только благодаря их нацеленности на любовь. Если можно приобрести любовь за деньги, то все вокруг, все вещи и все чувства сразу же наполняются содержанием, даже самая мрачная и холодная местность превращается в райские кущи. Хочется всех и вся любить! Благо для этого есть возможность. Вот что де­лает допущение равноправия в существовании любви и денег. Получает жизнь все, помимо подобной любви. Можно ли желать большего? Да, когда деньги облекают любовь, перестаешь мечтать, ибо имеешь все.

Четвертая возможность возвращает нас к чистой, беспримесной, идеальной, непродажной любви. Что же в таком случае происходит с деньгами? Они совершенно обесцениваются. Этот процесс не сравнить ни с какой инфляцией и безработицей. Люди могут потерять всякий интерес к жизни, а что может последовать из этого, пусть лучше подумают те, кто выступает против проституции и проституирования. Мало того, что при абсолютном полагании ни в чем ином не нуждающейся любви исчезает она сама, к чертям летит и все иное, ибо обесценивание денег ни к чему хорошему привести не может. Оно скорейшим и вернейшим путем ведет к разрухе. Вот в условиях полной нищеты и в сплошных бедствиях и находится место этой любви, ко торую нельзя купить, но в таких условиях еще и потому, что платить нечем и некому.

XII

Пятая и шестая возможности относятся к частичному и полному отрицанию любви с выводами относительно нее. Рассмотрение симметрично последовательности, которая соблюдалась при ее полагании.

Пятая возможность предполагает отрицание любви в относительном, каком-то одном, частном смысле. В этом случае любовь предстает в виде бесплатной любви. Итак, мы замахиваемся на отрицание бесплатной любви. Что же мы получаем? Будь повнимательнее, пожалуйста. Если мы говорим, что бесплатной любви нет, то тем самым уже подразумеваем установленное отличие бесплатной любви от продажной. Значит, продажная любовь отличается от непродажной. Уяснив себе это различие, мы тем самым приписываем нашей побиваемой любви те или иные особенности, т.е. качество, количество, меру, начало, конец, время, подобие и т.д. Следовательно, если любви нет в смысле бесплатной, чистой любви, в ней есть все иное. Короче, если любви нет в возвышенном, непродажном виде, то в такой любви есть все.

Шестая возможность предполагает отрицание платной любви. Это значит, что нет ни платы, ни труда, ни желания, ни интереса и т.д., следовательно, вообще ничего. Этот результат мы предвосхитили предыдущими рассуждениями.

Наконец, остается коснуться седьмой и восьмой возможностей. Они затрагивают те же самые случаи отрицания бесплатной и платной любви, но с выводами отно сительно денег.

Седьмая возможность. Если мы отрицаем любовь в частном, идеальном смысле, то это значит, что мы допускаем наличие иной любви, которая дышит и живет благодаря деньгам. Деньги при отрицании надуманной, искусственной и невразумительной любви целиком завладевают живой, естественной и единственно разумной любовью. А завладев любовью, они беспрепятственно могут прибрать к рукам и все остальное. За них можно будет получить все что угодно. Итак, отрицание непродажной любви ничего плохого не сулит деньгам; они законно и полновластно овладевают всем желаемым.

Восьмая возможность имеет дело с отрицанием платной любви с выводами относительно денег. Их очень легко предвидеть. Если платной любви вовсе нет, то о каких деньгах может идти речь, для чего еще они могут понадобиться? Они не будут нужны даже как противодействие неуместной эрекции. А если деньги потеряют вес, все иное тоже разлетится в пух и прах. Вот к чему может привести отрицание платной любви для денег, а вместе с ними для всего существующего, или как наловчились болтать философы, сущего.

После этого тебе будет нетрудно сделать общий вывод, от которого сам Платон предусмотрительно воздержался. Надо подумать и об импотентах. И о бездушных, или лучше сказать, духовно слепых, думающих, что превознося непро дающуюся любовь, они выставляют себя в лучшем свете, и о других больных и бедствующих, имеющих право на свои слабости.

Я чувствую, что у меня больше нет сил. А у тебя?

Я тоже устала. Мне хочется обо всем подумать в одиночестве.

Я это приветствую. Пора и честь знать.

Спокойной ночи.

Подмастерье не ответил и встал со своего места у кровати, вдруг показавшегося без него более осмысленным и заполненным.