Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Подмастерье встал утром чуть раньше обычного и без лишних раздумий решил в бли­жайшие же дни вернуться к своему обычному режиму. Аколазия находилась у него вот уже одиннадцатый день, и казалось, что все наладилось довольно быстро и без лишних хлопот. Он помнил о возможности прихода опасного визитера, но не очень поддавался панике.

Видимо, "усредненное" и внешне безмятежное существование, к кото рому он привык задолго до появления Аколазии, было достаточно напряженным внутренне, чтобы какие-то новые, ожидаемые опасения не укладывались в готовность сжиться с ними без дополнительной траты сил.

Но ранний подъем не обеспечил непрерывность занятий в первый же час, проведенный за рабочим столом.

Первым визитером в этот день оказался Сухраб, неизвестно в какую рань поднявшийся, если успел в десятом часу приехать из района, и к тому же, как выяснилось позже, еще и побывать в бане. Во всяком случае, лошадка на колесах, которую он держал в руках, была им куплена не утром. Развлечения Гвальдрина, таким образом, обещали стать более разнообразными. Мохтериону показалось, что в оттопыренном кармане брюк Сухраба также заготовлено что-то для Гвальдрина, а может, и для его мамы.

Еще не дойдя до двери Аколазии, Мохтерион сообразил, что этой игрушечной лошадкой и еще чем-то для Гвальдрина Сухраб со своим Аллахом нанес ему со всем его пантеоном Богов тяжкое поражение. Ведь он не то что не позволял себе ничего подобного, но и ни разу не подумал об этом. Да, отрыв от действительности и воспарение в заоблачные выси имели свои недостатки, и не оставалось ничего иного, как признать себя недотепой.

Сухраб был в превосходном настроении, о чем свидетельствовал его неизменный мотивчик. Аколазия вышла к нему улыбающаяся и поцеловала в щеку, чем вызвала некоторое смущение Сухраба, превращающегося в постоянного клиента. Может, Мохтериону и хотелось думать, что подобный поцелуй, которого, кстати, он сам не заслужил ни разу, неуместен в деловых отношениях, но ему никак не могло прийти в голову, что Сухраб его не достоин.

Оставив их, он некоторое время предавался решению казуистического вопроса, можно ли будет посчитать умением терпеть поражение, если он порадует Гвальдрина, взяв пример с Сухраба, или же подобному умению больше соответствует воздержание от этой возможности и продолжение существования в прежнем измерении и с прежними чувствами. Вопрос был решен в пользу последнего варианта и Подмастерье смирился с тем, что, приняв подобное решение, он будет даже не таким, каким был, а несколько хуже.

II

Но каскад успехов Сухраба в то утро еще не был завершен. Вопреки ожиданиям он до­вольно быстро освободился и твердо обещал зайти через неделю. Еще немного, и Мохтерион вынужден был бы поставить его в пример не только себе, но и всем прихожанам. В какой-то момент после его ухода ему даже показалось, что визит Сухраба заметно повысил качество его занятий. В конце концов, на востоке когда-то знали цену математике, и Сухрабу не могло не перепасть от нее генетически нечто вроде "бесконечно малой". Пора было прекращать восхищаться им.

Очень скоро ряды утренних посетителей пополнились. Когорта бывших сокурсников еще не была исчерпана, и Мохтерион, порог дома которого во время учебы в университете переступали лишь двое-трое близких друзей, приветствовал двух старых знакомых, удостоив­шихся этой чести впервые. Ими были Абарис и Ксуф, с которыми он был не очень близок, но которых мог признать за "своих".

И Абарис, и Ксуф отошли после завершения учебы от физики как таковой, но если Ксуф перешел в более или менее смежную область и занимался наукой, то Абарис стал настоящим авантюристом, не потеряв при этом, а, наоборот, приобретая все новые обаятельные черты. В последнее время он успешно сдавал экзамены в высшие учебные заведения - от зооветери­нарного до института иностранных языков и из одного абитуриента около дюжины раз превращался в студента, желая тем, за кого он сдавал, дальнейших успехов, а себе, если не вечной молодости, то исправной работы городских бассейнов хотя бы в летнее время для поддержания формы и сохранения моложавости.

Первым на крещение звездой было решено отправить Абариса. Ксуфу выпало дожидаться товарища; затем они должны были поменяться местами.

Ксуф был из интеллигентной семьи. В детстве бабушка водила его на балетные спектакли в местный оперный театр. Учился он хорошо и, окончив университет, не торопился обзаводиться семьей.

Своими манерами, свидетельствующими о хорошем воспитании, он лишь подчеркивал случайность своего появления в доме Мохтериона, который готов был свалить свою не лов­кость на саму природу, совершенно не считающуюся с волей человека и подбрасывающую его по своим законам, часто противоречащим намерениям подбрасываемого. Так или иначе, Подмастерье старался, чтобы неловкость вкупе с уважением не вынудили его лишить Ксуфа места в доме разврата, ибо и такой исход вряд ли обрадовал бы его.

Абарис действовал с огоньком и не заставил друзей долго ждать. Ксуф, предварительно попросив Мохтериона узнать, готова ли Аколазия, и получив добро, не торопился покидать комнату.

Смотри, Ксуф, не затягивай, как ты умеешь, а то я уйду, — сказал ему Абарис.

Ну и уходи. Встретимся позже, — не растерялся Ксуф.

Когда он прикрыл за собой дверь, у Мохтериона невольно вырвалось:

У него проблемы с этим делом?

Абарис улыбнулся.

Узнаешь сам, если захочешь. А мне и вправду лучше уйти, а то потеряю часа два. Деньги я положил туда, куда ты указал.

(Более близких ему посетителей, вместе с которыми он учился, Мохтерион просил остав­лять деньги у Аколазии).

Уход Абариса, "закруглившегося" на пер вой попытке, ничуть не расстроил Мохтериона, немедленно принявшегося за занятия. Теперь и задержка Ксуфа могла быть воспринята с удовлетворением. Правда, мысль об износе Аколазии несколько омрачила радость управляющего.

III

Мохтерион приготовился прождать Ксуфа долго, поэтому когда тот вышел из залы через полтора часа, он не нашел в себе сил еще раз не порадоваться. День тяжелел от букета удач.

При прощании Ксуф был немногословен.

Побереги себя, — сказал он Мохтериону, уже выйдя на улицу.

Подмастерье поспешил к Аколазии.

Замучил, да? — обратился он к ней, приготовившись услышать самое неприятное.

Да нет, не очень. Но возни было много.

А что же столько времени он делал?

Минуту карабкался, десять — набирался сил. Сперва я подумала, что он просто слабо­ват. Но в конце мне все казалось, что он просто хитрит, чтобы растянуть удовольствие.

Вот бобер! Никогда бы не подумал.

Может, я и ошибаюсь.

Небось устала за утро?

Я не думаю об этом. Вот только если б они отлетали так же рьяно, как налетают, тогда я и от дюжины не уставала бы.

Ты наведываешься в сберегательную кассу?

Вчера была.

Набегают суммы?

Наползают.

Ты слишком строга к себе.

Хорошо, что ты это не отнес к себе.

Ума не хватило.

Но это же в помощь!

Ладно. Заболтались мы с тобой.

Аколазия быстро собралась и вышла с Гвальдрином на прогулку. Мохтерион же, все приготовив для ожидающегося визита Демокеда, обнаружил, что до названного им времени осталось совсем немного, и решил дождаться его, а уже затем — выйти.

Одетый для выхода, он расхаживал по зале. Демокед подъехал вовремя. Подмастерье краем глаза увидел его напарницу и неприятно поразился — она показалась ему лучше Аколазии.

Подмастерье вышел из дома. По дороге некоторое время он думал о каком-то неопре­деленном чувстве, тяготившем его. Некоторое усилие, понадобившееся для того, чтобы разо­браться в нем, принесло следующий результат: Аколазия стала для него ближе и дороже. Переживание было несвоевременным и расслабляющим. Тем не менее выправить положение не составляло труда. "Вот если бы она бы ла замухрышкой, у меня с ней был бы настоящий

роман, а так она не пропадет и без меня", - подытожил он.

Вскоре он перестал думать о ней.

IV

В эти дни, когда его однообразному распорядку дня постоянно грозили нарушения, осуществление этого годами и большим трудом отработанного режима хотя бы в течение небольшого отрезка времени доставляло не меньше удовольствия, чем во времена первых успехов на этом пути. Ожидаемые посетители приходили, но занятия шли своим чередом. В этот день, чтобы выполнить все задуманное, не потребовалось никаких дополнительных усилий.

К приходу Мохтериона Демокед уже освободил его комнату. Зашел Иефер, пополнивший число пошедших по второму кругу. Подмастерье всерьез подумывал перед сном поговорить с Аколазией о прочитанных ею книгах. Перестраховываясь от возможных разочарований, он решил перенести центр тяжести ответственности за беседу на себя и подыскать оправдание тому, что ей запомнилось и на что она обратила внимание при чтении.

Воспользовавшись тем, что рано завершил свои занятия и по дому у него не было никаких дел, он подошел к книжному шкафу и полностью ушел в пересматривание книг с намеренно нефорсируемой целью подобрать для нее очередной роман. Выбор пал на "Исповедь сына века", хотя он и ощущал, что смятение и отчаяние, преодолеваемые в этом произведении не без помощи передачи их читателю, в настоящее время чужды его содружеству с Аколазией, и она будет всеми силами избегать их путем устранения или обхода стороной вызывающих их причин. Впрочем, можно было еще передумать.

Время для приема посетителей давно прошло, когда Подмастерье был оповещен о том, что за входной дверью находится некто, желающий осчастливить его своим посещением. Он был несколько встревожен и раздосадован при виде целого коллектива, переместившегося с улицы к нему в дом.

Пистер и Парош, бывавшие у него не более двух-трех раз, но полностью проявившие себя в глазах Подмастерья уже с первого раза, подобрали, как выяснилось позже, у гостиницы искательниц лучшей доли неместного происхождения, одну из которых звали Тисба, а другую - Карна.

Им можно было отказать, но до отказа Подмастерье так и не дотянул; взяв с них деньги вперед, он, не очень обрадованный заработком, расписался в согласии на пытку держать их у себя под крышей до самого утра.

V

Пистер был старше Пароша лет на десять. Чувствовалось, что запевалой из них двоих был он. Его как-то привела в дом Мохтериона Трифена. В следующий раз он приехал уже с другой, и, как Подмастерье ни старался припомнить подробности его второго визита (первый ему не запомнился вообще) не мог себя упрекнуть в том, что позволил ему проникнуть в дом. Правда, он подъехал глубокой ночью, но это не показалось ему достаточным поводом, чтобы оставить его за дверью. Сожаление пришло очень скоро, ибо Пистер ушел, не оставив денег, и, хотя, зайдя через неделю расплатился и за прошлый раз, этого оказалось недостаточно, чтобы загладить произведенное им впечатление. Но в целом он держался солидно и, в частности, являлся таковым по сравнению с Парошем.

Парош был явно из той категории людей, впускать которых в дом было небезопасно. Если Пистер, как и он, не имел определенного рода занятий, то, по крайней мере, ему требовалась смена пространства, чтобы зарабатывать на жизнь, тогда как Парош скорее всего утомлялся от безделья. Может, он торговал импортными сигаретами, может, домашней водкой в ночные часы, а скорее всего жил на иждивении у родителей, как своих, так и жениных. При том что он старался быть любезным и любил улыбаться, ему была присуща какая-то удручающая никчемность, которая позволяла ему быть постоянно расслабленным и столь же постоянно держать на иголках тех, кто с ним общался.

Первые минуты прошли в хлопотах - надо было выдать белье и предупредить Аколазию о необходимости запереть дверь, а также поздравить ее с освобождением на вечер от назойливого учителя. Гости расселись вокруг стола, пришлось принести стулья из других комнат. На столе Подмастерье заметил бутылку от лимонада, по всей видимости с самогоном, и лепешки, лежащие на газете, в которую они были раньше завернуты. Бегая за посудой в со­седнюю комнату, Подмастерье на ходу получал указания, что еще нужно гостям.

Когда уже можно было их оставить, выяснилось, что придется повременить; Парош и Пистер наговорили всяких небылиц о му зыкальных способностях "друга", и отка зать им в этой услуге, несмотря на позднее время, было равносильно почти срыву мероприятия, за который, если бы таковой произошел, Мохтериону пришлось бы расплачиваться уже полученными от них деньгами.

Обстановка не была очень уж удручающей и в случае, если удалось бы доставить гостям небольшое удовольствие, можно было надеяться на самоокупаемость небольшого ночного концерта.

Необходимость волей-неволей подходить к молоденьким женщинам и обмен с ними, как и требовало положение, пустыми, ни к чему не обязывающими словами позволили получше разглядеть их. Они держались довольно прилично. Никакой развязности в общении с кавалерами себе не позволяли. Мужчины также старались не уступать им в вежливости и обхаживали их, вне всяких сомнений, в несвойственной им манере. Мохтерион очень быстро понял, что Карна, которая была внешностью получше Тисбы, предназначалась Пистеру, а Парош должен был довольствоваться остатками.

Подмастерье играл сначала очень тихо, чтобы не мешать разговору гостей, но, видимо, они исчерпали темы для словесного общения еще до прихода к нему и очень скоро переключились на Мохтериона, пытающегося не пропустить и исполнить каждый, особенно исходящий от женщин, заказ. Рояль был настолько расстроен, что даже самая серьезная и глубокая музыка преображалась в легкую и поверхностную, а что могло получиться из легкой и дешевой по сути, нетрудно было себе представить. Заказы сыпались как из рога изобилия, и часто относительно завершенные музыкальные номера походили на попурри из блатных напевов, восточной народной музыки и мексиканской киномузыки, добавляемой исполнителем от себя.

В самый разгар концерта не составило большого труда уломать Тисбу сесть за инструмент, ибо ее подруга выдала, что она умеет играть, о чем сама Тисба умолчала, и концерт поднялся на качественно более высокий уровень, ибо если игра Тисбы и не шла ни в какое сравнение с игрой гостеприимного хозяина дома, то вокальное сопровождение выгодно отличало ее от него. Тисба спела незнакомую Подмастерью песню о какой-то свече, и можно было заключить, что песня настолько по душе исполнительнице, что она может даже не заботиться о том, чтобы донести ее красоту до слушателей.

Внеся разнообразие во времяпрепровождение, Тисба не стала рисковать уже завоеванным успехом и снова уступила место за роялем Мохтериону.

VI

После этого интерес к музыке заметно упал, в силу отчасти того, что гости утомились, отчасти того, что Пистеру и Парошу давно было пора перейти к более энергичным действиям, если они не хотели встретить рассвет за столом вместо более подходящих, с одной стороны, более низких, но с другой, - более существенной - более высоких мест.

Пистер равнодушно посматривал на Карну и Тисбу, и от его спокойствия веяло непоколе­бимой уверенностью в том, что он получит свое и все идет как нельзя лучше.

Парош, довольно долго державшийся хорошо, что было ему вовсе несвойственно, видимо, правильно истолковав пассивность друга, который своей незаинтересованностью как бы подстрекал его к сближению с Кар ной, словно говоря: "Я ничего не буду иметь против, если у тебя что-либо получится с ней", начал заигрывать с ней. На бедную Тисбу никто не обращал внимания, и оставалась одна надежда, что она скрасит свое одиночество еще неполностью иссякшим теп лом от недавнего "музыкального" успеха.

Напряженность из-за флирта Пароша сразу возросла, ибо Карна, быстро смекнув, чем может обернуться ее покладистость, с возрастающим упорством сдерживала его вскоре уже не скрываемые домогательства, он же еще улыбался, но, скорее всего, по инерции. Тут же неожиданно выяснилось, что Парош исповедовал определенную философию.

Цена женщины без мужчины равна нулю целых нулю десятых, - говорил Карне Парош, у которого уже давно развязался язык. - А знаешь, почему больше всего женщины любят мужчин?

Карна молчала.

Это очень сложный вопрос, - поддержал друга Пистер.

Но кто же должен знать это лучше, чем ты? - горячился Парош, обращаясь к Карне. -

Ладно, пока ты не сболтнула какую-нибудь глупость, я тебе скажу. За силу, мужскую силу!

Парош вытянул правую руку, и, резко согнув ее в локте, левой погладил Карну по голове. Карна осторожно отвела руку Пароша.

Я вижу, ты настолько умна, что хочешь легким сопротивлением доставить мне еще большее удовольствие.

Рука Пароша снова скользнула в сторону Карны, но Мохтерион не видел ее, так как ему была видна только голова Карны, часть туловища которой прикрывал стол, а другую часть — Парош.

Я не стремлюсь ладить с младшими друзьями, — уже намного тверже защищалась Карна.

Ни Тисба, ни Пистер не вмешивались в происходящее, которое уже не предвещало ничего доброго.

Вдруг, в одну из нередких пауз подала голос Тисба:

Хотите я вам сыграю и спою?

Опять про горящую свечу? — подозрительно спросил Пистер.

Я могу ее петь и слушать с утра до вечера, — то ли оправдываясь, то ли наступая, призналась Тисба.

Нет, детка, не утомляйся. Пора спать, хозяин дома устал, а ведь ему завтра надо работать, — позевывая и прикрывая рот, сказал Пистер.

Пора спать! Пора спать!! — подхватил Парош и снова доверил своей руке решение задачи сближения с Карной.

Я не сплю с рабами! — не скрывая гнева и презрения, крикнула Карна; в ее голосе сквозила физическая боль, причиненная ей Парошем.

Внезапно Парош отдернул руку и размахнувшись, изо всех сил ударил ее по лицу. На какое-то мгновение Карна растерялась, а затем тихо заплакала; боль, унижение и отчаяние превратили ее в жалкое, беспомощное существо. Она пересела со стула на стоящую поодаль кушетку. Парош также встал со стола и с занесенной для удара рукой сделал шаг в ее сторону, но Пистер задержал его.

У тебя что, нервы не в порядке? — почти ласково спросил он.

Разве ты не слышал, что она сказала? — не переставал храбриться Парош.

Мало ли что может сказать женщина?

Она змея. И еще не получила по заслугам.

В моем присутствии женщин не бьют. Что ты, в конце концов, расшумелся. Сидел спокойно, ну и сиди.

Ты что же, с ней заодно, что ли?

Хватит. Извинись и помиритесь. Мы сюда пришли не затем, чтобы ругаться и заниматься разборками.

Да ты с ума сошел. Кто перед кем должен извиниться? Да я ее сейчас задушу, — и Парош, как драчливый молокосос, потянулся к Карне.

Уходи! Пройдись по воздуху, а придешь в себя, — приходи обратно, — небрежно, но властно посоветовал Пистер Парошу.

Ладно. Оставайся и проводи время как тебе угодно. Я ухожу, — обиделся Парош и быстро пошел к выходу. Подмастерье, который на протяжении всей сцены еле сдерживал негодование и сыпал проклятиями в свой адрес за то, что впустил эту компанию, с радостью открыл дверь. Он не сомневался в том, что Парош может не сдержать слово и вернуться. С другой стороны, он не был уверен, понимает ли Пистер, что во всем происшедшем его доля вины была больше всех остальных.

VII

В первую очередь следовало позаботиться о том, чтобы не показать радость в связи с уходом Пароша. Ради этого не жалко было изобразить из себя глуповатого простака.

Что это так огорчило Пароша? Так славно проводили время. И надо же ему было непременно уйти! — неторопливо, проговорил Подмастерье, соизмеряя каждое свое слово с реакцией Пистера.

Не стоит волноваться. Он скоро вернется, — бесстрастно отозвался Пистер.

Как вернется!? Ты думаешь? — не сумев скрыть огорчения, воскликнул Мохтерион.

Уверен, — так же невозмутимо произнес Пистер.

Вот Тисба без него совсем заскучала. А как она ему понравилась вначале! Мы ведь сначала приглядывались к ней, а потом, к нашей радости, оказалось, что у нее прекрасная подруга.

Он посмотрел в сторону Карны, которая уже перестала плакать.

Ты тоже хороша! Могла бы с ним и поласковее.

Карна промолчала, но, по всей видимости, не потому, что ей нечего было сказать.

Тон Пистера переменился.

Я пришел сюда с другом, и мне не подобает рассиживаться, когда его нет.

С тяжелой головой и ноющим сердцем Подмастерье уже почти ничего не соображал, но желания и сил на ожидание чуда у него хватило. Тем не менее чудо не произошло, и это выяснилось очень скоро.

Пистер не думал не только уходить, но и вставать с места. Он несколько раз повторил "Это не дело", а затем, - похоронив все надежды на избавление, - "Но где же до сих пор этот дуралей?"

Мохтерион надеялся зря, впрочем, и Пистер волновался понапрасну. Негромкий, прямо- таки деликатный стук одновременно услышали все находящиеся в зале, но радость их была отнюдь не одинаковой.

Я пришел за платком, - рассеянно бросил Парош, и заглянул в залу. - Вы еще не лег­ли? - В голосе его звучало поддельное удивление.

Хватит, Парош. Заходи побыстрее и срочно помирись с Карной, - сделал одолжение другу Пистер.

Я только возьму платок и уйду, - заявил Парош голосом обиженного и смирившегося ребенка.

Ну довольно, Парош, а то ведь мое терпение не беспредельно, - по-отечески пригрозил Пистер.

Где же мо й. ..

Поищи хорошенько в своих карманах!

Через секунду Парош действительно извлек свой носовой платок из левого кармана брюк.

Никто не рассмеялся.

VIII

Пистер встал и предложил Карне:

Пойдем, Карна. Оставим Пароша и Тисбу в этой огромной комнате. Молодым всегда всего мало. А нам хватит и маленькой.

Карна послушно последовала за ним. С самого начала Подмастерье предложил Пистеру свой вариант размещения гостей и, судя по всему, тот не имел ничего против.

Мохтерион был настолько переутомлен, что не мог задержать внимание на какой-либо из мучающих его мыслей. В некотором смысле природа помогала ему дотерпеть до конца это испытание наименее болезненным способом. Он свалился на оттоманку, стоящую в галерее, и облегченно вздохнул.

В его рабочей комнате, к которой примыкала галерея, должны были расположиться на диване Карна и Пистер. Дверь, разделяющая галерею и комнату, закрывалась неплотно, и из- за близости к ней дивана даже произнесенное шепотом слово при небольшом желании было хорошо слышно.

Мохтерион меньше всего желал подслушивать; он хотел спать, но заснуть ему не удавалось. Стоящая вокруг тишина служила вероломным проводником и доносила каждый вздох первой пары до ушей тщетно старавшегося заснуть Мохтериона.

Карна, хватит дуться. Раздевайся поскорее, - шептал Пистер.

Карна не отвечала. Пистер выключил в комнате свет, и слышно было, что он раздевается. По скрипу дивана можно было предположить, что он опередил Карну.

Разве я виноват, что этот дурак распустил руки? Ну иди же, иди ко мне!

Я знаю, что не виновата ни в чем. А побили меня.

Извини. Ты же не думаешь, что я хотел, чтобы все получилось так глупо?

Нет, не думаю. Я знаю, что меня ударили ни за что.

Ни за что! Не виновата! А разве Парош виноват в том, что ты такая красивая, - без­застенчиво льстил Пистер.

Ну и что? Раз я красивая, бить меня что ли за это надо?

А что же еще с тобой делать? То есть, я не совсем верно высказался. Что же еще с тобой делать Парошу, если ты ни во что его не ставишь?

Парошу? При чем тут Парош! Он с Тисбой.

В чрезмерной доброте тебя действительно не обвинишь. Вот тебе и красота! Ну и пусть ради нее все летит к чертовой матери!

Остатки легче будет спасать.

Довольно. Иди ко мне.

Нет. Я не хочу.

Здесь нет больше места. Ложись.

До утра еще осталось уже немного. Досижу.

Знаешь, что? Ведь я не очень отличаюсь от Пароша, когда меня злят.

Ты когда-нибудь бил женщину?

Только тогда, когда меня об этом просили.

Кто просил?

Как кто? Сами женщины.

И часто это бывало?

Не помню, не считал. Но на просьбу я всегда отзывался незамедлительно.

И как же тебя просили?

По-разному. Вот и ты большая мастерица просить о том, чтобы тебя слегка отделали.

Я? Ты шутишь?

Я тебе в последний раз говорю: ложись! Если ты еще раз скажешь нет, то я это приму как самую настоятельную просьбу отлупить тебя.

Пистер, по-видимому, приподнялся с постели и дотянулся до Карны, которая могла сидеть как на диване, так и на стуле, стоящем рядом. Чувствовалось, что Пистеру темнота не мешает. Карна, видимо, сопротивлялась, но слабо.

Никогда бы не подумала, что ты можешь овладеть женщиной, если она того не хочет, — смирившись со своей участью, сказала Карна, пока Пистер делал без ее помощи последние приготовления к соитию.

Не надо думать! Сейчас не время думать! Лучше вообще не думать! — учащенно дыша бросал Пистер, приближаясь к цели.

Карна смолкла. Слышны были только от дельные слова Пистера: "Умница", "Молодчина", "Сладенькая моя", "Хорошая моя", "Рыбка ты моя золотая".

Через несколько минут последовал заключительный аккорд, приближение которого можно было предугадать по наступлению затишья. Мохтерион надеялся, что долгожданная тишина и несколько часов сна помогут перенести эту бессмысленную ночь, посланную ему в наказание.

IX

Затишье продолжалось не более минуты. Первой голос подала Карна.

Мне нужна вода. Ты не знаешь, где умывальник?

Дождись утра. Что за спешка такая?

Слышно было, что Карна встает. При мысли, что Карна будет долго блуждать по дому и шуметь, у Мохтериона прояснилось в голове. Он быстро встал, накинул на себя халат, взял таз и полотенце и, не подумав, что выдает себя, открыл вечно скрипящую дверь галереи и полушепотом сказал Карне:

Идите за мной.

Умывальник находился справа от двери в комнату. Когда они добрались в темноте до него, Мохтерион включил свет. Карна была совершенно голой. Одного взгляда хватило, чтобы оценить ее соблазнительную фигуру с редким по красоте бюстом. Он сделал заключе­ние, что она не рожала.

Если вам что-нибудь понадобится, я рядом, — сказал Подмастерье, — мыло и марган­цовка на полке.

Спасибо. Мне бы еще тряпку какую-нибудь.

Тряпку? Для чего?

Чтобы почистить таз.

Можно не чистить, — великодушно сказал Подмастерье, но вдруг сообразил, что, возможно, Карна хочет его почистить до, а не после использования как он подумал, и открыл кладовую, чтобы взать тряпку.

Стараясь не смотреть на Карну, Мохтерион зашел к себе.

Едва он лег, как послышался пронзительный крик:

Нет! Не-ет!!

Голос, несомненно, шел из залы, и, скорее всего, кричала Тисба.

Первой мыслью, промелькнувшей у Мохтериона, было, не услышали ли этот крик соседи. В разгар лета все окна были нараспашку. Вскочив на ноги и продевая на ходу руки в рукава халата, он оказался у двери залы. Дверь была закрыта на цепочку. Продев длинный железный ключ в гнездо цепочки, он вырвал из выемки болванку и открыл дверь. Лампа на холодильнике была зажжена.

Перед глазами Подмастерья предстала довольно прозаическая картина.

Тисба и Парош занимали едва ли четвертую часть кровати. Парош прижимал Тисбу лицом к стенке, и сам тесно прижавшись к ней и приподняв голову, о чем-то настоятельно просил. Оба были голыми.

Парош не обратил внимания на вошедшего Мохтериона и продолжал донимать Тисбу, съежившуюся у стенки. Следом зашла Карна, на ходу оправляющая платье, и Пистер с незастегнутыми брюками, голый по пояс.

Что здесь происходит? Что случилось, Тисба? - почти в один голос спросили Пистер и Карна.

Парош сполз с кровати, держа рукой свой эрегированный член и, приблизившись к стояв­шим у рояля Пистеру и Мохтериону, обиженно и с легким недоумением произнес нараспев:

Она отказывается целовать моего братца. А ведь мы с ним родились одновременно.

Другой рукой, не опуская головы, он указывал на низ живота.

Пистер махнул рукой и начал застегивать брюки.

В это время Тисба, найдя свое платье и держа его в руках, подбежала босиком к Карне, которая стояла у противоположной стенки, и с ходу влепила ей пощечину.

Что вы, с ума все посходили?! - взвыла Карна. - С меня довольно! - надтреснуто вы­рвалось у нее и она почти бегом бросилась к подъезду.

Мохтерион успел открыть дверь:

Успокойтесь. Все будет в порядке. Обратитесь ко мне, когда сможете, я вам помогу.

За Карной выбежала Тисба. Обе скрылись в темноте.

Когда Мохтерион вернулся в комнату, он застал там одного Пароша, который нехотя одевался. Минуту спустя к ним присоединился и Пистер. В руках он держал связку ключей.

Подожди меня здесь, - сказал он Парошу, - я приведу их.

Парош ничего не ответил. Пистер сам справился с защелкой подъезда.

X

Подмастерье стоял и не мог решить, что делать. Он не думал о том, как еще услужить Парошу. В любом случае дело было безнадежно.

Парош, поторапливайся! Сюда скоро может нагрянуть милиция, - негромко и деловито сказал наконец Мохтерион и сразу принялся приводить в порядок залу. Он начал со стола.

Парош ничего не ответил, но через минуту был готов.

Когда Подмастерье в третий раз забежал в залу с мокрой тряпкой в руках, чтобы про­тереть стол, Парош проговорил, как будто обращаясь к самому себе:

До милиции они не дойдут. Пистер привезет их.

Подмастерье замер над столом с тряпкой в руках.

А ты подумал о том, что он может вернуться без них? Да и не обязательно им идти в милицию, чтобы она сюда пожаловала. Милиционеры сейчас дежурят во всех гостиницах, и, если девочки в таком виде попадутся на глаза, не сомневайся, их заставят выложить, что с ними стряслось и где.

Я же только попросил ее, чтобы она меня поцеловала, - поддаваясь страху, почти жалобно произнес Парош.

Вот это ты и объяснишь подробнее на допросе, - попытался улыбнуться Подмастерье.

Я их не боюсь. Я им покажу! Да кто здесь не войдет в мое положение и станет на сторону приезжих шлюх? - Парош все больше повышал голос. - Я родился вместе со своим братишкой, - бросился он в противоположную крайность, разыгрывая из себя храбреца, - и уважать его желания - первейшее дело для меня. Кто этого не поймет?! Кто не уважит моего братишку, тот не уважит меня. Ты понимаешь это, понимаешь?

Понимаю, Парош, и потому советую тебе уйти отсюда.

Оказалось, что Парош еще не успел увлечься слишком сильно. Уже другим голосом он сказал:

Ладно. С Пистером я увижусь днем.

Не верилось, но Парош действительно направился к двери.

Я им обеим еще покажу! - вместо прощания сказал он Мохтериону, и удалился в направлении, противоположном тому, куда скрылись Карна и Тисба.

Уборка была в полном разгаре, когда вернулся Пистер. Он был один и, перехватив воп­росительный взгляд Мохтериона, объяснил:

Не могу понять, куда они исчезли. До гостиницы я не стал добираться, а все близ­лежащие улицы объехал и не нашел их.

А где ж ты был столько времени?

Ждал их у перекрестка, думал, что появятся. Где Парош?

Парошу я посоветовал исчезнуть. И тебе советую.

Чего ты боишься? Ты тут ни при чем.

Ты что, с луны свалился? По тому, как основательно доискивается наша милиция па­губных причин, у нее нет равных.

До милиции дело не дойдет!

На этот раз, может, и не дойдет, но она быстро доберется до тебя с Парошем.

Типун тебе на язык. Ну, мне пора.

Когда Подмастерье услышал шум отъезжающей машины Пистера, руки у него были уже в тазу, где он мыл половую тряпку для уборки залы. Галерея и рабочая комната были уже приведены в порядок, посуда перемыта и уложена на место, белье брошено в предназначенную для него корзину.

XI

Уже рассвело, когда все хлопоты по уборке были завершены. Подмастерье несколько успокоился. Ему казалось, что перенести готовящийся удар в облагороженной обстановке будет намного легче, чем в неприбранной после небольшого побоища квартире. Он думал о том, что сразу надо переговорить с Аколазией, но почему-то мешкал.

Положение было довольно серьезным. То, что его все время радовало - что он не знал о Пистере и Пароше почти ничего из того, что могло заинтересовать милицию, теперь вызывало другие чувства. Пребывание таких гостей в доме в ночное время само по себе говорило о том, где все происходило. Мохтериона успокоила мысль, что он ни разу не утешился тем, что он тут ни при чем. Он не хотел сдаваться.

Но надо было подумать об Аколазии. Ее все это не должно было коснуться, и для полного спокойствия следовало предупредить ее и кое о чем договориться. Ему захотелось поверить в то, что, если бы милиция перехватила Карну и Тисбу, она уже давно была здесь. Но горькая насмешка над собой похоронила последние остатки неуместной иллюзии.

Подмастерье поднял уже руку, чтобы осторожно постучать к Аколазии, как заметил на подоконнике какие-то незнакомые предметы, которые по своей близорукости не мог определить на расстоянии. Подойдя ближе, он обнаружил трусы и металлический пояс, скорее всего женский. Он подумал, что вещи принадлежат Тисбе, перенес их в галерею, и сунул в бумажный пакет.

Вернувшись к двери Аколазии, он постучался. В ответ послышался какой-то шум. Аколазия не спала.

Мохтерион, ты? - послышался ее голос.

Да. Открой, пожалуйста.

Крючок щелкнул, и, приоткрыв дверь, Подмастерье увидел голую Аколазию.

Я тебя разбудил?

Нет. Я уже проснулась.

От крика?

Да.

Извини, мне надо поговорить с тобой.

Сейчас?

Да. Лучше выйди сюда. Гвальдрин спит?

Он тоже проснулся, но потом опять уснул.

Подмастерье сразу не сообразил, почему его вдруг привлекло тело Аколазии. Она почти весь день, не без его влияния, расхаживала голышом и одевалась разве что перед выходом в город и перед знакомством с новым клиентом. И его глаз ни разу за последние дни не задержался на ее теле. Но на этот раз ее тело показалось ему таинственно желанным, хотя к этому чувству примешивалось другое, непонятно почему подавляющее это желание. Сперва он вспомнил тело Карны. Естественное желание сравнить ее с Аколазией опередило образование какого-либо разумного основания для него. Сравнение было сделано и оказалось не в пользу Аколазии, но на этом все и закончилось. Аколазия не стала менее желанной. Значит, дело было в другом. Вдруг его осе нило. "Да ведь я могу больше не увидеть ее!" Ведь разговор с ней понадобился из-за близко подкравшейся возможности расставания.

Он снова почувствовал переутомление, которое переборол перед началом уборки. Ему захотелось сесть. Разговор с ней сидя уже нес в себе определенно зловещее предзна­менование. До того он говорил с ней в таком положении лишь дважды, в день знакомства и когда в первый раз возникла угроза расправы с их заведеньицем.

XII

Сюда могут прийти. Нам надо договориться кое о чем, чтобы не противоречить друг другу, если дело дойдет до допроса, — не глядя на Аколазию и еле выговаривая слова, начал Подмастерье.

Что случилось?

Ничего особенного. Побили одну. Изнасиловали обеих. Хотя, все должны быть доволь­ны. Мне так кажется.

Я точно знаю лишь то, что мне не дали спать.

И мне тоже.

Зачем ты их впустил в дом?

Заблуждение. Заблуждение сердца. Но речь сейчас не об этом. Мы скажем, что ты моя невеста. Не ладишь с родителями. Поссорилась с мужем и добиваешься развода. Документы у тебя в порядке?

Ты же знаешь.

Я скажу, что ты помогаешь мне. Это ведь соответствует действительности?

Кроме того, что я твоя невеста.

Погоди. Об этом ты не можешь судить наверняка. Ты скажешь, что я помогаю тебе. Не очень режет слух?

Нет, не очень.

Мы скажем, что пока ничего не решили, что у нас туго с деньгами.

А если спросят, кто сюда приходит, к кому и зачем? Ты, случайно, не предлагал им меня?

Не помню. Наверно, нет. Случая не было.

Тогда проще. Приходят твои друзья, поговорить о литературе, — готова была рас­смеяться Аколазия.

Но ведь и мы занимаемся философией! Слона-то я и не приметил. Ты же сможешь кое- что припомнить?

Не уверена.

Да ты не бойся. Знатоков философии в нашем краю нет даже в Институте философии. А кадры для милиции поставляет в основном Институт физической культуры. Сама понимаешь, забота о теле не может согласовываться с заботой о мозгах.

А если все же все откроется?

Тебя не тронут. Скажешь, что я заманил тебя и держу у себя угрозами. Скажешь?

Нет.

Но ведь это правда. Вся правда, как она есть.

Наступило молчание. Аколазия встала и подошла к нему. Он не поднял головы, упорно глядя в пол. Минуты две она простояла не шевелясь. Затем Подмастерье ощутил ее руку на предплечье, но ее прикосновение не вывело его из оцепенения. Он подумал о том, все ли сказал ей, но сосредоточиться не мог. Он уже не соображал.

Аколазия медленно провела рукой по плечу. И тут его осенило.

Аколазия, — не меняя положения, произнес он, — сегодня не мой день.

Ну и что ж?

А мне денег жалко.

Она замерла. Мохтерион делал уже усилия над собой, чтобы не шевельнуться. Аколазия быстрым шагом пошла к себе. Еще мгновение, и она скрылась бы за дверью.

Подмастерье настиг ее у самой двери. Она стояла спиной к нему. Он крепко сжал ее груди в своих руках, лишив заодно возможности двигаться, и впился ей в шею.

Через минуту он уже был в своей комнате и торопливо закрывал дверь перед сном, начало которого совпадало с началом дня.

Он был готов к любым превратностям судьбы.