Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Подмастерье проснулся поздно, но вставать не спешил. По тяжести в голове он понял — чтобы позаниматься как следует, ему придется пересиливать себя весь день. Нечто мучившее его всплыло как чувство досады за потерянный накануне, без Аколазии, вечер. Дело было не только в привычке устраивать перед сном сходки с подытоживанием дневных событий, но, видимо, в постепенно выработавшейся потребности проводить с ней определенное время, соучаствовать в некоем таинстве. Без этого таинства он лишился ощущения завершенности и самоценности дня, и вот, утром, не очень порываясь встать, он понял, что собственно настоящий день не может быть начат, ибо предыдущий не был завершен.

О том, чтобы вернуть предыдущий день, конечно, нечего было и думать, но вот о пере­оценке установившегося ритуала можно было поразмышлять. Если бы Детерима приехала, то Аколазии не пришлось бы скучать и без него. Кроме того, еще неизвестно, насколько она будет расположена к "семейным" беседам и целесообразно ли вообще вести их при ней. Вообще, Подмастерье признался себе, что интерес к ее появлению в доме и к связанным с ним неизбежным изменениям уступает сожалению о надвигающемся расстройстве заведенного и отлаженного порядка.

Позабавила и мелькнувшая мысль, что о большей и качественно иной близости с Акола­зией теперь не может быть и речи, потому что она зарабатывала больше, чем он, а по местным представлениям, непререкаемым с незапамятных времен, семья, где мать зараба­тывает больше отца, обречена на развал, а мужчина, соглашающийся на такое положение вещей, теряет право называться мужчиной. Конечно, в действительности все же существовало немало семей, в которых наличествовал обратный традиционным представлениям порядок, но, во-первых, не все мужья были посвящены в подробности того, как их жены добывают деньги, а во-вторых, поголовно все мужья все-таки пользовались либо купленными на эти деньги благами, либо усиливающейся соразмерно глубине утаивания рода занятий от мужей кротостью жен, и подобные очаги разваливались, если вообще разваливались, не так быстро, как предписывали им местные обычаи.

Но случай Мохтериона отличался от большинства подобных случаев, и даже человеку, не сочувствующему этой традиции и разделяющему ее меньше, чем он, было бы нелегко решиться на ее нарушение.

Поскольку же он зарабатывал так мало, что даже в случае, если бы Аколазия отставала от него по этому показателю, не смог бы содержать семью, можно было не тревожиться за обозримое холостяцкое будущее.

II

Перед самым выходом в город Аколазия заглянула к Мохтериону. Он занимался

 Ты что, обижен на меня? - спросила она, зайдя в комнату и остановившись у двери.

 С чего ты взяла? - широко улыбнулся Подмастерье.

 И вчера не зашел, хотя я до часу ночи прождала, и сегодня, - Аколазия тоже улыб­нулась в ответ.

 Вчера справляли день рождения.

 Слышала, как вы веселились.

 А сегодня я встал очень поздно и сразу же уткнулся в книги.

 В таком случае извиняю.

 Наговоримся еще вечером. А сейчас я обдумываю очень интересный проект и без твоей консультации мне не обойтись.

 Нельзя ли отложить до вечера?

 Так и поступим, ибо проект находится, так сказать, в стадии становления.

 В таком случае, с моей стороны никаких помех не будет.

 Очень хорошо. Смотри не опаздывай!

 Не волнуйся. Благодаря тебе я отвыкла встречать воскресенье как выходной день. И нисколько не сожалею об этом.

 Ну и умница! Ведь выходные дни были придуманы для рабов, которых заставляли ра­ботать. О любви к такой работе и нетерпеливом ее ожидании говорить не приходится, а что может служить лучшим отдыхом, чем нетерпеливо ожидаемая и любимая работа, в выполнении которой ты кровно заинтересован?

Гвальдрин ерзал около входной двери, Подмастерье открыл ее и окинул взглядом Аколазию, взявшую сына за руку.

Проект, над которым действительно бился Подмастерье, имел отношение к устройству не более не менее как идеального государства. Его ничуть не смущало то обстоятельство, что времена создания утопий давно прошли, а те, в которые ему приходилось испытывать свои творческие возможности, отличались духом осмеяния и высокомерного отношения к наследию прошлого и изобиловали антиутопиями, которым он мало сочувствовал, во всяком случае, отличал их создателей от старых мечтателей.

Краеугольным камнем его государства, как и любого нормально функционирующего сообщества людей, служил производительный труд, стимулируемый проституцией. Он с само­го начала чувствовал недоработанность этого последнего непременного условия и долго пытался усовершенствовать его, пробуя разные пути. Дело было в том, что в существующем виде данное условие больше влияло на отношение людей к покоряемым стихиям и создаваемым вещам и меньше - на отношения между ними. Следовало усилить значение этого последнего аспекта, составляющего лицо всякого общества.

Подмастерье верил, хотя и не слепо, в поступательное движение истории и считал своей обязанностью в меру сил способствовать ему. У него была своя теория прогресса человечества, не обходящаяся, разумеется, без собственных критериев его развития. Согласно его теории, человечество, из двух предначертанных кругов развития, освоило более или менее первый круг, и стояло на пороге второй ступени второго круга.

Эпох, соответствующих различным ступеням первого круга, характеризующимся фактом наличия или отсутствия всеобщей воинской обязанности и ее природой, было три.

В первую эпоху в общественной жизни государственного образования всеобщей во инской повинности не было, или же она распространялась лишь на беднейшие слои населения. До сих пор многие государства существовали на этой, самой низкой ступени.

Вторую эпоху переживали те государства, в которых всеобщая воинская повинность была принята. Таких государств было еще довольно много, хотя и меньше тех, которые находились на первой ступени. Они и по благосостоянию народов, населяющих их, занимали промежуточное положение между самыми бедными и богатыми государствами.

Наконец, на третьей ступени, наивысшей из достигнутых, находились те, которые, пройдя предыдущие две, имели профессиональные вооруженные силы, оплачиваемые от самых низших военных чинов до самых высших. В этом случае, естественно, отпадала потребность во всеобщем воинском призыве, всегда носившем принудительный характер.

Но эти ступени, не без труда и не быстро дающиеся их носителям, затрагивали лишь одну часть населения, мужскую. Эту тысячелетнюю академию следовало бы пройти и второй части, а именно - женщинам. По мысли Мохтериона, без вовлечения в аналогичный институт женщин дальнейшее развитие было немыслимо, но в какой форме должна была бы существовать всеобщая повинность для них?

III

Ему было известно, что в одной стране женское население привлекалось к воинской обязанности так же, как мужское. Будучи специфичным для данной страны, такое решение вопроса могло иметь оправдание для локального региона и вряд ли было уместно его распространение за его пределами. Но нельзя было не учитывать и того, что именно из этой страны раздался впервые клич к человечеству о желательности для людей стать людьми, правда, и спустя тысячелетия дошедший далеко не до всех.

Надо было уяснить себе прежде всего то, какое благо было присуще всеобщей воинской повинности по сравнению с ее отсутствием и, в свою очередь, в профессионализации армии по сравнению с неоплачиваемым содержанием всех военнослужащих. Этот последний вопрос был более или менее ясен и однозначен. Что касается первого, больших сомнений относительно него также не было, но желательна была большая конкретность.

После некоторых раздумий Подмастерье примкнул к наивному, не устранимому ни при каких ухищрениях и напластованиях народному воззрению, в соответствии с которым сыновей препровождали на армейскую службу с благодарной уверенностью в том, что там они узнают жизнь. Значит, в самой жизни было то, что мешало постоянно узнавать ее, а простого человека обмануть нельзя, коль скоро он руководствуется своей житейской мудростью.

Необходима была беспрерывная работа многих поколений, чтобы в сознании народа отпечатались благодатные следы подобного "узнавания жизни". Но для тех, кто уже обо гатил свое сознание этой школой и перешел в следующий класс, непростительным расточительством было бы остаться в нем навсегда, теша себя тем, что большинство народов еще учиться в младших классах и можно безмятежно наслаждаться своим превосходством.

Четко вырисовывалась программа прохождения второго круга развития для тех, кто находится в конце первого; для них первая эпоха в новом витке должна была знаменовать осознание недопустимости отсутствия всеобщей воинской повинности относительно взрослого женского населения. Следовало подвести общественное мнение к пониманию важности поставленной задачи: обеспечить для женской части населения познание жизни во всей ее наготе.

Само собой разумеется, нужно было подыскать женщинам род занятий с учетом опыта, приобретенного в результате мужских занятий. Всеобщность их привлечения требовала отказа от учета каких-либо, пусть очень привлекательных и выигрышных, особенностей. Если для призыва мужчин было довольно наличия силы, делающего обременительным еще и наличие ума, то в случае с женщинами-призывницами клеймо "Плоть налична" делало бы излишним наличие всего остального.

Союз силы и плоти, и без вмешательства государства служащий поддержанию самой жизни, при его вмешательстве способен был качественно усовершенствовать ее. Это была очень простая мысль, для созревания которой тем не менее понадобились тысячелетия медленного, но никогда не прекращающегося поступательного движения.

Итак, осознанию ущербности невнимания к женской части населения должна была по­следовать эпоха внедрения общей женской повинности, основанной на верховном праве государства в интересах своего народа и мира на всей земле безвозмездно распоряжаться плодами - телесами своих подданных - на территории, занимаемой им.

Конечно, требовалась огромная культурно-просветительская программа для ознакомления трудящегося населения с выгодами введения подобной службы. Нравственные, политические, психологические, педагогические и иные стороны внедрения всеобщей телоповинности должны были быть тщательно изучены специалистами соответствующих профилей.

Существовал один момент принципиальной важности, которым следовало заинтересовать исторически отсталые народы. Дело в том, что находящимся на ступени всеобщей воинской повинности государствам предоставлялся бы шанс ускорить свое развитие перескакиванием через мучительный процесс профессионализации и затем, еще более мучительный, - процесс перехода к осознанию необходимости всеобщей женской обязанности. Таким образом, в обозримой исторической перспективе этим народам могло бы улыбнуться счастье, и они могли бы разом достичь совершенства - профессионализации, то есть оплачиваемости служб обоих полов.

IV

Хотя подробную и разработанную до мелочей программу немыслимо было представить тотчас же, предварительным и необходимым усилием для этого должен был послужить набросок с указанием основных целей, преимуществ, с рассмотрением некоторых возражений, которые не могли не возникнуть при претворении в жизнь нового и большого почина, как и всякое великое начинание, обреченное на частные недостатки и промахи.

Основная цель всеобщей женской повинности, обязывающей каждую женщину отчуждать свое тело при первом же требовании в интересах и на благо отечества, была предельно проста. Она заключалась в способствовании повышению благосостояния народа и достижении нравственной чистоты и духовного совершенства.

С самого начала следовало бы поставить вопрос о материально-техническом обеспечении новой службы. Правда, оно не потребовало бы таких затрат от государства, как мужская служба, но обойтись вовсе без них было никак нельзя. Казарменная жизнь должна была остаться такой же, как у мужчин. Отдельные спальные отсеки не способствовали бы выработке чувства коллективизма, столь необходимого в подобном общем деле. Зато взамен стрельбищ, комнат для проведения специфически мужских мероприятий, огромных грунтованных площадей для строевой подготовки и так далее следовало бы разбросать на принадлежащей военной части территории отдельные боксы различной вместимости для обслуживания особо отличившихся трудящихся, крестьян и представителей интеллигенции, которые по разовым талонам, выданным в городском или сельском управлении, могли бы навещать близлежащие к месту жительства части и пользоваться на законном основании и за свой честный труд дарами природы.

Так, неприязнь к воинским частям в черте города со стороны населения разом сменилась бы любовью, и притом очень горячей.

Неудобства, связанные с мыслью о совокуплении с кем-то из знакомых или даже родных для обеих составляющих вре менных союзов, легко устранялись бы подбором контингента из отдаленных регионов. Кроме того, в целях эффективной борьбы одновременно с сословными и профессиональными предрассудками, причиняющими, как учит история, немалый вред нормальному сосуществованию людей внутри государственного образования, полезно было бы спаривать представителей разных социальных групп. Скажем, призывница из интеллигентной семьи ничего не потеряла бы от сношения с отличившимся в горах пастухом, а что мог приобрести почтенный интеллектуал, недавно завершивший и издавший объемистый труд, от сношения с какой-нибудь потомственной доярочкой, было бы до того ясно, что и распро­страняться об этом стало бы неприлично.

Вообще, Подмастерье был против абонементной системы пользования призывницами, ибо гарантированная и длительная возможность посещения воинских частей притупляла бы стремление к труду и производству материальных и духовных благ, но, с другой стороны, было бы не совсем разумно сдерживать стремление особо отличиться в деле, которое и вознаграждаться должно было бы особо. Наиболее целесообразным представлялось рекомендовать постепенную и ограниченную раздачу абонементов во избежание пе­ренапряжения и переутомления трудящихся.

Каждая призывница, пройдя через подобную школу, узнав жизнь и нахватавшись не­поддельного жизненного опыта, даже в самую захудалую действительность влилась бы как в рай земной. У нее появились бы безграничные возможности устроить свою жизнь на свой вкус, выработке которого в высшей степени служила бы ее мобилизация. Уроки последней не могли бы не запомниться ей на всю жизнь. Возможности и своеобразие мужского населения

Обеспечение подобной женской службы должно было бы включать в себя медицинское обслуживание самого высокого класса. Нечего и говорить о том, что санитарные и бытовые условия должны были бы отличаться от соответствующих условий мужской половины в лучшую сторону. Неплохо было бы устроить во время прохождения службы курсы материнства, где изучались бы все тонкости зарождения жизни и ее обеспечения, в том числе, как частный случай, и в период супружеской жизни.

она чувствовала бы, как свое нижнее белье.

Возникало, и должно было возникать, ибо это было вполне естественно, много вопросов относительно частностей функциониривания подобного института. К ним следовало отнестись со всей серьезностью и с пониманием всех сложностей введения и задействования чего-то нового и непривычного, затрагивающего жизненные интересы всего народа.

Особого терпения и сил потребовало бы рассмотрение возражений, протестов или даже сопротивления определенной, несознательной или сверхсознательной, части населения.

Труднее всего на первых порах пришлось бы с тем, последним поколением матерей, которое сочло бы недопустимыми сношения с их дочерьми отличившихся в труде мужских особей. Такие матери думали бы, что рожали и растили своих дочерей не для того, чтобы их тискали надрессированные в труде мужланчики. Хотя подобная позиция матерей отдавала бы махровой непросвещенностью и низменным материализмом, с целью более эффективной борьбы с ней Подмастерье рекомендовал бы всем, к кому это имело отношение, считать ее носительниц наиболее просвещенными и возвышенными особами.

Серия разъяснительных бесед должна была бы начинаться с указания на то, что если даже при этом будут страдать частные интересы, ради общего блага следовало бы более сознательно отнестись к самопожертвованию и проявить больше терпения. Сам Подмастерье был в первых рядах борцов за недопущение одинаковой оценки женских и мужских гениталий, в пользу первых, разумеется, но он же, руководствуясь естественным чувством справедливости, никак не мог бы ценить мужскую жизнь дешевле, чем женскую, а между тем получалось, что при наличии в семье потомков и по мужской и по женской линии более приемлемо оказалось бы подвергать риску жизнь подростка-призывника, чем согласиться на возвращение со службы девушки опытной женщиной.

Можно было бы подумать, что ударники труда во что бы то ни стало вознамерятся заклеймить автографами тела, предоставленные им на время за самоотверженный труд. В конце концов, в специальном подпараграфе можно было бы запретить подобные действия в целях их предупреждения и в зависимости от стадии культурного развития народа, среди которого было бы решено прививать последнее усовершенствование, узаконить наказания разной меры строгости за неравнодушное отношение к общественному достоянию и неподобающую попытку увековечить несоответственным образом впечатления, доставленные его временным обладанием.

Следующий удар по закоснелой психологии родительниц должен был быть нанесен на фланге их представления о настоящем счастье в союзе с одним-единственным избранником на всю жизнь. Не только из-за коварства сначала следовало бы согласиться с правдоподобностью такого взгляда, своей недостижимой идеальностью совершенно не учитывающего реальность. Из-за крайне отвлеченного характера этого представления было бы безумием как-то считаться с ним в действительной жизни; потакание ему сводило и до сих пор сводит в могилу предста­вительниц женского пола, которые на протяжении всей своей жизни не ощутили прикос­новения мужского пальца даже на самых невинных в смысле половой возбудимости частях тела.

Между тем, данные самой научной из наук, математики, с ее теорией вероятности, свидетельствуют о том, что вероятность заполучения подобного рыцаря для своей дочери, или, тем паче, рыцарей для своих дочерей, была даже меньше бесконечно ничтожно малой, учитывая схожие надежды всех матерей, в силу давно отжившего, если оно вообще существовало кроме как в воображении, рыцарства и на редкость неискоренимой склонности людей к тунеядству и паразитированию. А вот вероятность заполучения именно подобного животного, как правило, в блестящем обличьи и часто выдающегося по своим внешнеродовым признакам, была, напротив, безмерно велика, и подобным матронам не помешало бы быть информированными о том, что они по собственной вине могут искалечить жизнь своих чад.

Так как они сами вряд ли вкушали удовольствие от совокупления с подлинными тру­жениками, им было невдомек, о чем идет речь, и они могли предъявить вполне справедливое

требование испытать сперва на себе, несмотря на возраст и, быть может, неприв­лекательность, то, на что они должны были подвигнуть своих дочерей.

Организации, ведающей всеобщей женской повинностью, следовало быть готовой без­отлагательно приступить к удовлетворению этого справедливого требования. Для этого следовало содержать на постоянной службе испытанных бойцов, прошедших трудовую школу жизни и не потерявших еще дееспособность. Их содержание должно было финансироваться из особого фонда, а их деятельность во благо матерей - квалифицироваться как разновидность особо вредного, в смысле подавления стимулов к производительной деятельности, труда.

Предупреждая неосознанную тягу пожилых женщин к омолаживанию через совокупление с молодыми самцами, прикрывая эту естественную потребность повторными возражениями против института всеобщего телоотчуждения, следовало бы держать для них команды молодых тунеядцев, дабы отбивать всякую охоту к дальнейшему сопротивлению, ибо их неизбежное унижение при половых сношениях с подобными субъектами, которое должно было последовать из-за неотесанности и неприспособленности к преодолению препятствий этих последних, служило бы своевременным напоминанием о том, чего стремилась избежать не жалуемая ими внедряемая система повинности.

VI

Влияние нового начинания на смягчение нравов было бы несомненным. Этому споспе - шествовало бы сознательное отношение к делу, особенно родителей, имеющих дочерей. Древ­нее золотое правило легко могло бы быть преобразовано для нужд настоящего как: "Не делай дочерям других того, чего не хочешь, чтобы причиняли твоей дочери". С появлением признаков первых успехов, обусловленных сравнительно более человеческим отношением к призывницам во время прохождения ими службы, можно было бы наряду с традиционной отрицательной формулировкой правила предложить и положительную, "Делай дочерям других то, чего ты хочешь, чтобы делали твоей дочери", возлагающую больше ответственности на исполнителей, ибо при следовании правилу в этом последнем варианте добрые люди вынуждены были бы весьма критически отнестись к своим воззрениям относительно желаемых благ для своих дочерей и, по всей видимости, переоценить многие из них, не исключая и полное отбрасывание некоторых.

Здесь можно было бы возразить, что даже при достижении с введением новой службы большей гуманности в обществе, вызванные ею потери в нравственности перевесят все при­обретения. Даже при строгой регламентации поведения призывниц во время службы и поддержания общими усилиями высокого боевого духа, они оставались бы вне контроля до нее и после нее. До службы могла усилиться тенденция избавиться от девственности со знакомыми, с так называемыми любимыми или просто - в знак протеста против службы - с кем попало. Остро мог встать вопрос и о тех демобилизованных, которые по разным причинам не пожелали бы создавать семьи и, таким образом, вне учрежденного института в открытом обществе создавали бы дополнительное предложение, сбивая или вовсе уничтожая спрос. Насколько реальна была такая угроза?

К описанным отклонениям следовало бы отнестись, как и непосредственно к делам новой службы, самым серьезным образом. Имея дело с первым случаем, сразу же лучше было бы признать, что с одними увещеваниями о желательности приступать к службе девственницами далеко не уйдешь. Тут новоиспеченная военная организация волей-неволей становилась на сторону блюстителей нравственности и ценителей целомудрия, но ее мотивы не могли иметь что-либо общего с последними, с их ханжеством и лицемерием. Нежелательность случайных дослужебных половых связей, с ее точки зрения, должна была бы усматриваться в ущербности таковых с нетрудящимися особями.

Такая связь или связи сбивали бы с истинного пути недавно еще невинные создания. Они пресекали бы всякие надежды на везение и способствовали примирительному отношению к дальнейшим неудачам. Разумеется, исправлять положение желательно было бы не одним лишь запугиванием и выжиманием всех соков из естественного суеверия будущих подопечных, но и простонародной мудростью, понятной даже желторотым, что заблудшую овцу намного сложнее наставить на путь истин­ный, если это вообще возможно, чем невинную и доверчивую, которая ни в коем случае не отобьется от стада.

Внутри самого движения к обновлению и усовершенствованию общества могла возникнуть ересь, отстаивающая неубыточность и даже желательность дослужебных беспорядочных половых сношений. Такая ересь могла бы быть тем опаснее, что выступала бы, прикрываясь радением за общую новую идею. Подобные сношения могли оправдываться как имеющие смысл предварительной подготовки к службе, которая только выиграла бы от большей опытности подопытных. С подобным взглядом нужно было бы бороться как с опасным заблуждением, попирающим основную идею всеобщего мероприятия. Ведь она состояла в случении с новобранками отличившихся в труде самцов, с тем, чтобы уже изошедшие потом в трудовом действии напутствовали бы молодых и сопровождали их в начале пути, помогая прокладывать и укреплять генетическую колею в нужном направлении. А что мы имели бы в случае протаскиваемого силой дослужебного "опытца"? Расстроенный, извращенный, обе зоб- раженный и ущербный сырой материал.

VII

Довольно трудным мог бы показаться вопрос о тех, кто к моменту призыва ждали ребенка или успели стать матерями в самом раннем возрасте. Конечно, в зависимости от регионов, в которых из-за разности климатических условий половое созревание девушек происходит в разном возрасте, в целях предупреждения зла, о котором идет речь, следовало бы устанавливать призывной возраст по-разному, но в любом случае ко времени полового созревания.

Как специальная медицинская комиссия освобождает от несения воинской службы при­зывников с физическим недостатками, так аналогичная служба могла бы функционировать и в данном случае.

К малолетним незамужним беременным и таким же матерям-одиночкам требовалось бы особое отношение. Из них следовало бы создавать особые женские подразделения, и их, как успевших испортить вкус, обслуживание должно было бы производиться теми отличниками труда, деятельность которых в наименьшей мере затрагивала бы их умственные способности.

Самую решительную борьбу необходимо было бы вести против фиктивных браков и, воз­можно, таких же детей, ибо для обладающих полноценными семьями (а таковыми могли признаваться лишь семьи, состоящие исключительно из трудящихся без уступок слабому полу), в виде исключения, пришлось бы установить право выбора - остаться ли в семье или облагородить ее службой в специальном батальоне. К услугам тех, кто не решается поступить на службу из-за необходимости ухода за детьми, должны были быть предоставлены специально переоборудованные для этой цели детско-воспитательные учреждения, которые с их резко выраженным коммунальным уклоном со всеми его преимуществами могли бы, и даже должны были бы, послужить дополнительным стимулом для молодых мам пройти дей­ствительную общественно-оздоровительную службу вне родных стен.

По отношению к тем демобилизованным воительницам, которые, мягко говоря, не то­ропились бы создавать свои семьи и готовы были бы променять весь свой опыт, полученный на службе, в открытом обществе следовало проявить, по возможности, больше терпения. Конкуренция между ними, создающими некоторую прослойку в обществе, была бы не только неизбежна, но и полезна. По идее, среди вольноотпущенниц не должно было бы быть таких, кто способен продешевить в оказании услуг. Те, кто приобрел мастерство ценой огромного труда, не должны были бы быть склонны к его профанированию. Тех же, кто систематически преда вался бы "искусству ради искусства", следо вало принудительным порядком спаривать с прирожденно-тунеядствующими, безнадежно нетрудоспособными особями, оправдывая эту меру несколько циничной, но справедливой заботой о них и всемерно способствуя доведению их вредной привычки до логического завершения.

Часть же убежденных одиночек с большой пользой могла быть привлечена на работу на педагогические и управленческие должности в функционирующем облагородительном учреж­дении.

VIII

Конечно, оставалось еще много неясных и спорных вопросов, которые только умножались бы и усиливались по мере практического претворения в жизнь внутреннего переустройства общества, но светлая цель, маячащая в будущем, с наступлением века профессионализации женской службы, то есть повышения статуса проституции в обществе, должна была бы придать дополнительные силы всем заинтересованным лицам для мужественного поступательного продвижения вперед и только вперед в интересах всего народа и на благо государства.

Следовало бы постоянно напоминать отставшим в цивилизованности народам и госу­дарствам об их уникальной возможности догнать, а может и перегнать, наиболее передовые страны или, на худой конец, хотя бы не затягивать ради их же духовного совершенства с освоением второй ступени второй эпохи, наступающей с введением всеобщей женской телопов инности.

В конце концов, поскольку более отстающие, несмотря ни на какие добрые намерения, проявляли бы лютую агрессивность, даже против своей воли, целесообразно было бы подталкивать их к большей расторопности указанием на открывающуюся блестящую пер­спективу использовать в своих агрессивных целях специально подготовленные для этого женские ударные отряды с высокой гарантией самоотдачи.

Ни для кого никогда не было секретом то, с какой целью велись войны с незапамятных времен. Нетрудно представить, что забрасывание женских десантов в тыл врага и на пере­довую имело бы сильнейшее деморализующее и дезорганизующее влияние на вражеские силы и подрывало их наступательную мощь. Было бы неразумно полностью сбрасывать со счетов и давно рекомендованное в народном творчестве использование воительниц в качестве бактериологического подвида оружия. Из-за очевидной негуманности этого способа ведения войны, этим оружием лучше было бы пользоваться лишь в особо ответственных, исключительно тяжелых, случаях, даже при использовании последних достижений медицины, когда заразить и уничтожить врага можно было бы носительницей инфекции, самой не страдающей от нее.

О других преимуществах революционизирующего сознание народа почина можно было бы пока не распространяться, разве что в виде исключения отметить, что благодаря ему пришел бы конец многотысячелетнему неведению так называемых лучших представительниц прекрасного пола о своей себестоимости, грубые заблуждения на счет которой тормозили и до сих пор тормозят вливание всех сил народных в великое дело прогресса.

Незавершенность разработки всего комплекса вопросов, связанных с теоретическим исследованием механизма функционирования стадий второго круга, и нахождение всего проекта в состоянии становления укрепляли Подмастерья во мнении, что усиленные занятия математикой и естественнонаучными дисциплинами не пропадут даром и помогут ему в благородном стремлении достойно послужить роду человеческому и даже, если повезет, оставить и свой след в безразмерной памяти человечества.

IX

Взволнованный увлекшими его мыслями об очередном грандиозном проекте, Мохтерион, никого и ничего не замечая вокруг, приближался, однако, после дневного моциона к своему дому. Он не обратил внимания и на стоящую в двух-трех метрах от его подъезда легковую машину, забитую людьми, и не спеша стал доставать ключ из кармана брюк.

 И где только тебя нечистая сила носит, а главное, когда? В самое пекло!

Мохтерион оглянулся, и, прежде чем признал знакомую по внешности, узнал ее по голосу.

 Трифена! Когда ты приехала?

 Сегодня утром.

 А где же Трифоса?

 Отсыпается. Видишь, я не одна. Потом потолкуем.

Из машины вышел мужчина лет за сорок и поздоровался с Мохтерионом.

 Пока мы ждали, Трифена только и делала, что расхваливала вас, — сказал он, сразу выдав, что навеселе.

Войдя в дом, Подмастерье не закрыл дверь, ибо из машины вышли еще двое мужчин примерно того же возраста, что и первый. Не задерживаясь, они вошли в дом.

Аколазии еще не было, и предчувствуя, что компания задержится у него ненадолго, Мохтерион принял решение пожертвовать уютом Аколазии и впустить гостей в залу. Она могла переждать в его комнате и заодно познакомиться с новоприбывшими, никогда раньше у него не бывавшими.

Предчувствие оправдалось, когда вместе с Трифеной в залу вошли сразу двое, кроме того, она отказалась от белья.

 У нас нет времени разлеживаться, да я уже и привыкла потеть стоя, — объяснила она и

закрыла дверь перед самым носом Мохтериона.

Оставшегося в комнате звали Урсин.

 Трифена сказала нам, что вы хорошо играете, - оглядываясь по сторонам, сказал он, и, не дождавшись ответа, вышел из комнаты. По скрипу двери Мохтерион догадался, что он или заглянул или вошел в залу. Послышался хохот. Мохтерион без труда подстроился под общее настроение. Мужчины вполне отвечали всем признакам платежеспособных граждан, и от стараний Трифены должно было перепасть кое-что и ему.

Урсин скоро вернулся.

 Трифена, однако ж, бесподобна! - ухмыльнулся он.

Ускоренный темп общения, навязанный пришедшими и с радостью принятый Мохте - рионом, привел его к инструменту, и скоро хихиканье Урсина продолжалось под музы­кальное сопровождение. Он еще раз вышел из комнаты и вернулся столь же быстро, как и в первый раз.

 Медеин и Венил соревнуются друг с другом, старые развратники!

После заключительного аккорда неаполитанской песни Урсин достал крупную денежную купюру и положил на пианино. Это было нечто новое в жизни музыканта-любителя! Наскоро повторив концовку последнего номера, Подмастерье встал со стула и подошел к книжному шкафу. Нейтрализовать новейшее впечатление и не очень приятные внутренние ощущения решено было чистейшим безрассудством. Подмастерье из влек из шкафа "Коме дию" Данте на итальянском языке в роскошном французском переплете середины девятнадцатого века и протянул Урсину, быть может не прочитавшему за всю свою жизнь на своем родном языке столько стихотворных строф, сколько их было в предназначавшейся ему книге.

Урсин посмотрел на золотые буквы корешка, затем раскрыл книгу на титульном листе, видимо, чтобы убедиться, что сам он не справится с дешифровкой инородного тела, и не без чувства внутреннего достоинства произнес:

 Что это?

Подмастерье был готов к ответу.

 Это так называемая "Божественная коме дия", поэма одного итальянского поэта на язы ке оригинала, на итальянском. Я хочу подарить ее вам.

 Но это же очень дорогой подарок! Не знаю даже, как вас благодарить.

 Не стоит благодарностей, поверьте, - вежливо сказал Мохтерион, не собираясь вда­ваться в подробности относительно того, что стоимость книги приближалась к положенной гостем на пианино сумме.

Урсин, небрежно положив книгу на край стола, снова поспешил в залу.

X

 Для меня у Трифены сил не останется, - посмеиваясь сказал Урсин, снова возвратясь через минуту.

 Не беда! С минуты на минуту придет моя ассистентка и обслужит всех вас в два счета.

 Как?! Всех троих сразу?

 Конечно, если вы потеснитесь.

 Вот это да! Где она?

 Скоро придет.

Урсин снова забежал в залу, и, появившись в считанные секунды, остался верен себе и на этот раз.

В это время послышался звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Аколазия пришла вовремя.

Подмастерье поспешил к ней и завел к себе. Почти одновременно с ней зашел Урсин, и немедля попытался расположить к себе Гвальдрина. Нежное обращение с чужими детьми, видимо, как-то компенсирующее грубость со своими, считалось в данном регионе признаком хорошего тона. Последовало ожидаемое "Как тебя зовут?", и заключение после ответа Гвальдрина - "Какое у тебя хорошее имя".

Аколазия поняла, что происходит, и увела сына в галерею.

Урсин подошел вплотную к Мохтериону и шепотом спросил:

 Это она?

Он ответил также шепотом:

 Да.

 Можно к ней?

 Конечно.

 Вот досада!

 В чем дело?

 Я сказал о ней Венилу и Медеину, и они не оставят меня в покое.

 Ничего не поделаешь, - не очень сочувствуя Урсину, проговорил Мохтерион.

 Что же делать?

 Подождем ваших друзей, - ответил Мохтерион и вышел к Аколазии.

Она уложила Гвальдрина на новое место и сидела рядом.

 Как прогулялись?

 Нормально.

 Приготовься, тебе придется потрудиться с тремя господами одновременно.

 Как, со всеми вместе?

 Мне уже задавали этот вопрос, и я ответил на него утвердительно. Думаю, ставки можно будет удвоить, а то и утроить.

 Мне еще не приходилось вытворять такое.

 Тем лучше. Думаю, что им тоже. Вы все будете в одинаковом положении. Разве это пло­хо?

 Не знаю. Боюсь, как бы я не вышла из строя.

 Пустяки! Вот тебе детский крем. Смажь попку. Не жалей крема и для рысаков. Обой­дется. Жаль, что у нас не было времени н а изучение "Кама-сутры". Впрочем, хорошо, что его у нас и не будет.

 Можно тебя попросить об одном одолжении?

Подмастерье молча кивнул головой.

 Не говори им о цене. А если будут настаивать, скажи, чтобы платили в соответствии с полученным удовольствием.

 Ладно, ради особого события и в виде исключения можно. А если они будут настаивать и дальше?

 Назови тройную цену, - улыбнулась Аколазия.

Мохтерион поспешил к Урсину.

XI

Вместо ожидаемых Венила и Медеина в комнату вошла Трифена.

 Где Аколазия? - спросила она.

 Рядом, - ответил Мохтерион, но звать ее было излишне, ибо она все слышала и пере­бралась в комнату со своей сумкой.

 А сумка для чего? - заметила Трифена. - Тебя ждут.

Урсин отступил на несколько шагов, и не думая скрывать своего намерения оценить прелести Аколазии с "задней" перспективы.

 Занесу к себе, - ответила Аколазия, чуть приподняв сумку, и сделала было шаг, но остановилась.

 Гвальдрина можешь поручить мне, - опередил ее Мохтерион.

 Не потакай ему, а то замучает, - дала совет Аколазия и вышла.

За ней поспешил Урсин. В комнате остались Трифена и Мохтерион.

 Рассказывай, как вы отдыхали? - по-дружески спросил Мохтерион.

Она не обратила внимания на вопрос, деловито пересчитала деньги и положила их в сумку. Затем, вынув маленькое зеркальце, стала энергично красить губы. Мохтерион по­молчал несколько минут.

 У тебя сегодня встреча?

Похоже было, что и этот вопрос останется без ответа, но Трифена не выдержала искуше­ния.

 У любопытной Варвары нос оторвали, - серьезно ответила она.

 Деньги портят людей! - начал подыгрывать ей Подмастерье.

Трифена положила зеркальце и косметический набор в сумочку и приподнялась.

 Люди портят деньги в большей мере. Я спешу. Как-нибудь загляну и все расскажу. Подмастерье проводил ее до подъезда. Она, по обычаю, перекрестилась, произнесла

короткую молитву и открыла дверь.

 Целуй в щечку, — приказала она и подставила густо напудренную щеку.

Мохтерион не отказал ей в удовольствии и слегка прикоснулся к щеке губами.

 Пока, старый осел! — махая рукой, Трифена спустилась по ступенькам на улицу.

 Будь осторожна! — попрощался традиционным образом Подмастерье и закрыл дверь.

Из залы доносился шум; было ясно, что если там еще не занялись делом, то и не тратят зря энергию на словоблудие. Мохтерион вспомнил о Гвальдрине.

К большой радости свежеиспеченной няньки Гвальдрин спал одетый на кушетке.

XII

Подмастерье, как обычно, воспользовался временным освобождением от общественно - служебных обязанностей и оказался у стола, но ему недолго пришлось наслаждаться отре­шенностью от мирской суеты, так как раздавшийся стук в дверь возвестил о прибытии, быть может, очередных соискателей. Чтобы повторный стук не разбудил Гвальдрина, Подмастерье буквально ринулся к двери. Ожидания оправдались. Тортор, не далее как накануне вкусивший из импровизированного летнего сада Подмастерья, проложил к нему дорогу своему приятелю.

 Можно?

 Проходи.

 Я не один. Метопион, заходи, — позвал он друга.

Метопион оказался симпатичным молодым человеком в темных очках. Он вежливо поздоровался с хозяином.

 Сейчас Аколазия занята, но, думаю она освободится минут через двадцать.

 Может, нам зайти попозже? — спросил Метопион.

 Лучше подождите здесь.

Тортор и Метопион сели на диван. Подмастерье подошел к двери из комнаты на галерею и осторожно прикрыл ее. Его старания не увенчались успехом, ибо дверь издала скрип на все сто процентов своих возможностей.

 Там кто-то есть? — спросил Тортор.

 Малец Аколазии спит.

Чтобы занять гостей, Мохтерион достал из тумбочки великолепный итальянский порногра­фический журнал в твердом переплете и протянул Метопиону. По интересу, проявленному к нему Тортором, можно было надеяться, что ближайшая четверть часа ожидания не будет в тягость.

Мохтериона снова потянуло к столу, и он погрузился в свои занятия, но их приходилось время от времени прерывать, ибо гости вычитывали отдельные слова и фразы, конечно, до неузнаваемости искажая их своим произношением. Подмастерье, знавший итальянский хуже всех европейских языков, помогал им как мог. Но настоящие муки начались тогда, когда пришлось переводить афоризмы, помещенные на листах с рекламой порнографических звезд. В конце концов пришлось засечь время и, прекратив занятия, ждать, когда любознательные читатели дойдут до очередного рекламного листа с новым афоризмом. Метопион, который оказался переводчиком с английского языка, проявил завидные интерпретаторские навыки, имевшие результатом по крайней мере его незлобивое самовозбуждение и самоудовлетво­рение. После одного не отвечающего требованиям строгого вкуса и нехудожественного перевода, прозвучавшего как "Счастье женщины находится между ног", Метопион, скорее всего неожиданно для самого себя, открыл, что счастье мужчины совпадает со счастьем женщины и находится там же. "Счастье мужчины находится между ног женщины", замедляя речь и понижая голос, проговорил Метопион, и в какой-то миг Мохтериону показалось, что никакая благодать, обрушившаяся на него, уже ничего не сможет добавить к счастью Метопиона.

XIII

Раздалось цоканье цепочки в двери залы, и появилась надежда, что Аколазия с честью отвоевалась с тремя мушкетерами. Мохтерион пошел навстречу гостям. Первым вышел тот, кто должен был быть либо Венилом, либо Медеином. В руках у него была самая крупная из имевших хождение в тех местах купюр, раз в двадцать превышающая плату, установленную Мохтерионом, но так как, по всей видимости, он собирался расплачиваться за всех, то следовало поделить коэффициент на три для большей точности.

 Это вам, - улыбаясь, сказал то ли Венил, то ли Медеин и опустил купюру в карман халата Мохтериона. - Я надеюсь, ваша девочка не будет вспоминать нас с отвращением.

 Одну минуту, - извинился Подмастерье и нырнул в комнату. - А это вам, - сказал он и протянул гостю книгу большого фор мата. Это была "Энциклопедия антиквариата", первая из лежащих на переднем плане шкафа, которую решено было отдать в счет сдачи.

 Такой дорогой подарок я ни за что не возьму, - воспротивился мужчина.

 Зря отпираешься. У тебя ничего не выйдет, Медеин, - сказал стоявший рядом Урсин, почти с самого начала наблюдавший за всей сценой. - Я тоже получил подарок, да еще како й!

Своевременное напоминание ускорило закрепление одаривания-расчета передачей другой книги Урсину.

 Ребята, у вас было тяжелое детство, и вам было не до книг. Теперь вот садитесь и просвещайтесь, - пошутил Венил и первый пошел к выходу. - Но эта книга действительно очень ценная, - поглаживая супероблож ку "Энциклопедии", присовокупил он.

С уходом последнего из гостей Подмастерье облегченно вздохнул; было чему радоваться: он ухитрился-таки избежать долга перед добрыми дяденьками и отвести от себя проклятие.

XIV

Тортор и Метопион уже стояли в комнате, когда Подмастерье заглянул в нее. Он попросил их подождать еще несколько минут и покинул их.

Аколазия приводила себя в порядок.

 Ну как, разбойники нанесли чувствительный урон?

 Переживу.

 Молодчина! Тебя дожидаются. Поторопись, пожалуйста!

 Кто-нибудь из недавних?

 Как ты догадалась? Один из вчерашних и приволок с собой сподвижника, потрудился.

 Как Гвальдрин?

 Спит.

 Через три минуты можешь впустить. Я чуть приберу в зале.

На совещании друзей Тортор получил право зайти к Аколазии первым. Его обещание справить нужду быстро вызвало дополнительный энтузиазм не только у Мето пиона, но и у Подмастерья. Спортивное прошлое Тортора позволяло еще больше положиться на надежность его слов.

Когда минут через десять, а то и меньше он вышел и рукой показал Метопиону куда направиться, оказалось, что непреоборимая уверенность в том, что Тортор сдержит слово, лишила Мохтериона сил обрадоваться этому. Но судьба готовила ему и второй подарок, и, когда Метопион не слишком отстал по времени от друга, Мохтерион поклялся резко изменить свое отношение к спортсменам. Он не хотел верить, что Метопион не имеет спортивного прошлого, на лету постигая, что Боги были не настолько несправедливы к ним, чтобы, оставляя их с их умственными способностями, не уравновесить их иными, явно недоступными другим. После ухода Тортора с Метопионом Мохтериону показалось, что он будет иметь счастье приветствовать его и завтра.

Зашла Аколазия и перенесла спящего Гвальдрина в свою комнату. Занятия Подмастерья были продолжены и благополучно доведены до конца.

Было еще рано, и он затеял уборку в зале и у себя, тем самым несколько изменив своим привычкам, ибо в рабочее время, установленное для Аколазии, когда кто-то мог еще зайти, ему попросту пришлось бы прервать ее. Конечно, жертва была бы небольшой и окупилась бы с лихвой, поэтому замедления и пережидания не последовало.

В этот вечер Подмастерье испытывал особое возбуждение, имевшее своей причиной близость к завершению курса лекций по древнегреческой философии с акцентом на раскрытие ее внутреннего смысла. Правда, все самое важное было уже изложено, но с заключительной лекцией, какого бы плачевного состояния мысли, наступившего после Платона и Аристотеля, она ни должна была коснуться, весь курс принимал законченный вид, становился завершенным целым. Такое возбуждение всегда влекло и к несложной физической деятельности, во время которой Подмастерье рассеивался и набирался сил.

Вот и теперь веник доставал до таких мест на потолке и на полу, под мебелью, которые оставались неприкосновенными долгие месяцы. Паутины и пыли, собирающихся в центре комнат, хватило бы, чтобы набить ими подушки, если не для взрослого, то по меньшей мере для ребенка. Удовлетворение, испытываемое с избавлением от такого объема нечистот, действительно могло соперничать по силе с удовлетворением, которое было не за горами в связи с последней лекцией курса, хотя и совершенно иным по сути. Уборка затягивалась из- за своей основательности, но не ускорялась уборщиком. Тщательность и неторопливость ее были вызваны не только обилием мусора, но и стараниями уборщика, которые никак не были связаны непосредственно с ним.

XV

К тому времени, когда Подмастерье решил на несколько минут задержаться в убранных комнатах и, прохаживаясь по ним, получал вполне заслуженное удовольствие, уже стемнело. Обойдя комнаты и поочередно выключая свет во всех точках, он дошел до Аколазии.

Его взгляду предстала привычная картина, полюбившаяся ему в своей простоте: она отдыхала на кровати, а рядом с ней лежала книга; судя по положению закладки, очень скоро ей должна была потребоваться новая.

 Готова ли ты к последнему бою? - шутливо спросил Подмастерье.

 Я перебиралась сюда не затем, чтобы отступать.

 Вот это мне нравится! А как дела с финансами? Скоро ли потребуется новая сбе­регательная книжка?

 Не скоро. Но если Детерима закапризничает, смогу отправить ее обратно в тот же день с роскошным подарком.

 И то хлеб! Ты помнишь, что мы сегодня заканчиваем наш спецкурс?

 Помню.

 Я приношу благодарность Богам за то, что он состоялся, и все идет к благополучному завершению. Правда, все лучшее мы уже рассмотрели, да и мало кто согласился бы с тем, что древнегреческая философия завершается там, где я указываю. Но в том, что создавалось греками в Римской Империи значительно позже, уже не было ничего оригинального, и, что более важно, собственно древнегреческий дух был сильно расшатан и потеснен древнеримским. Это было время, когда набирало силу возникшее незадолго до этого христианство, и духовная нищета мира, разросшегося в пределах Римской Империи до необъятных размеров, лишала языческую мудрость какой-либо почвы даже для успешного противостояния христианству, непосредственно обыгрывающему ее, не говоря уже о внутреннем бессилии язычества создать что-то новое.

Порочность и греховность человека превратились в банальность. Древний Рим погрузился в животный разврат и задолго до своего внешнего падения был разложен внутренне. Именно так его чаще всего и описывают. Но, думаю, человечество, и составляющие его люди дошли тогда до крайней степени усталости, и единственное, что они могли противопоставить этой всепоглощающей усталости был именно "разврат": спасение - для одних, мерзость - для других, тех, кто уберегся от усталости, не испытывал ее и не был способен понять.

Учения, о которых мне предстоит говорить, возникли задолго до этой эпохи, в то время, когда самостоятельность греков превратилась уже в воспоминание и когда они могли лишь с трудом повторять и удерживать то, что было сказано и сделано в прошлом их соотечественниками.

Несомненно, загущенное состояние мышления было прямым отражением запущенности проституции, и ты сейчас узнаешь, до чего докатились наиболее влиятельные в то время школы мудрости.

XVI

Первой из них является эпикурейская школа, называемая так по имени Эпикура. Язык не поворачивается назвать его основателем, настолько он зависел от знакомого нам Демокрита, но так принято, и, чем доказывать его несамостоятельность, лучше сохранить силы для чего- то другого. Но кое-что в оправдание моей оценки можно привести.

Если ты помнишь, Демокрит первоначалами всего существующего объявил отвлеченные от половых органов, соответственно мужских и женских, понятия атомов и пустого пространства. Эпикур, по сути, повторил учение Демокрита, слегка изменив его. Но из этих изменений уже явствует беспомощное изобретательство.

Пустое пространство, то есть, как ты догадываешься, женское сокровище, а вмес те с ним и сама женщина, по Эпикуру, мыслятся уже не как причина, каковой они были у Демокрита, а лишь как условие движения атомов, то есть ты, безусловно, понимаешь чего. Причина, конечно, более сильнодействующее начало, чем условие, и понятно, что выпад Эпикура далеко не случаен. Он свидетельствует, что в его эпоху мужчины могли оправдывать свою массовую неплатежеспособность, лишь взваливая вину на женщин, низводя их до условия, как выражается Эпикур, жизнеутверждения. Неплатежеспособной твари нетрудно унизить другое существо, да и вряд ли возможно прочувствовать самой всю низость своего взгляда.

В том же духе Эпикур пытался приукрасить и разнообразить ничтожество неплатеже­способных самцов, к которым принадлежал и сам, мнимым многообразием способов доставления удовольствия женщинам. Конечно, сама по себе мысль о компенсации женщинам за их услуги хотя бы в каком-нибудь натуральном виде, не так уж плоха, но Эпикур предлагает неравноценную замену, которая может сойти лишь в супружеской жизни.

Демокрит признавал лишь один вид движения, или сношения, между мужчиной и женщиной. Он называл его на своем условном языке движением по прямой. Эпикур был довольно последовательным в том, что, столкнувшись с широкораспространенной не­платежеспособностью и стараясь сохранить хотя бы видимость свободных сношений ради чистого наслаждения, начал склонять оставшихся в живых самцов к тому, чтобы самим служить женщинам всеми доступными им способами. Такой способ жизнеутверждения он совершенно недвусмысленно и точно называл отклонением от прямого пути.

Но на этом Эпикур не остановился и предложил наиболее честным из неплатеже способных смело искать партнерства в половых муках с однополыми существами, а наиболее болезненным из них - поддерживать связи с представителями обоих полов. В эпоху Эпикура не было четкой клинической диагностики пассивного и активного гомосексуализма, одна из причин чего заключалась в ее ненадобности, но он, без сомнения, ясно представлял и учитывал эти формы, ибо описывал еще один способ жизнеутверждения как движение во все стороны, связанное с взаимным отталкиванием членов.

Нетрудно догадаться, что, хотя Эпикура часто не понимали и извращали, за ним прочно закрепилась слава наиболее безнравственного мыслителя, и с ним часто увязывали всю языческую мудрость, что, конечно, является грубейшей ошибкой.

По традиции Эпикур считается и безбожником, хотя с этим мнением нельзя согласиться без оговорок. Все самое важное в помыслах, стремлениях и склонностях человека он объяснял динамикой полового возбуждения и преобразований в теле, в чем также следовал Демокриту. Конечно, тут можно усмотреть низведение души человека к телу, но, как ни мало привлекателен подобный взгляд, зачастую он более работоспособен, и с этим нельзя не считаться.

И уж вовсе не удивительно, что и счастье в толковании Эпикура было отождествлено с естественными отправлениями. Удовольствие и удовлетворение желаний - вот с чем предстал перед миром наследник древнегреческой мудрости. Но законный ли?

XVII

Резкий упадок, который произошел в уровне философствования хотя бы того же Эпикура, не мог не вызвать враждебности к нему, но вся беда в том, что неприемлющие его слишком зависели от него, мало чем обладали сверх этого неприятия и поэтому против своей воли лишь усугубляли упадок. К ним в равной мере относятся так называемые скептики и стоики, учения которых получили широчайшее распространение, что является вернейшим признаком их поверхностности.

Что же они предложили? Если древние греки в период пика своей созидательной дея - тельности резко отличали себя от других народов и своей деятельностью все больше увеличивали дистанцию между ними и собой, то скептики появились в то время, когда греки не были уже ни первыми, ни единственными среди других. Беспомощность в обосновании идеальной подоплеки проституции они замазывали сопливыми раз глагольствованиями о том, что у разных народов различные нравственные нормы и образ действий каждого из них нисколько не хуже и не лучше, чем у других. Более того, совершенно противоположные действия, а за ними и соответствующие утверждения, объявлялись равносильными.

Это последнее прямо связано с потугами Эпикура. Конечно, очень заманчиво, считать платеже- способность и неплатежеспособность равнозначными, особенно для неплатежеспособного, но скептики довольно обоснованно рас считывали на то, что это мнение не вызовет больших возражений со стороны платежеспособных, ибо им по большому счету должно было быть все равно, что наряду с ними, греясь под тем же солнцем и дыша тем же воздухом, существуют существа с другими повадками.

Когда зарождался и начинал процветать гетеризм, все звенья, складывающиеся в цепочку и составляющие вместе одно целое, служили высшей цели, благу соучастников, которое имело чувственную природу и тем успешнее направляло чувственности людей и управляло ими. Во времена скептиков даже их учение о равносильности разных утверждений, несмотря на его капитулянтский вывод, состоящий в совете воздерживаться от суждения, не удержало их от провозглашения предпочтительности чувственного знания над его другими формами.

На первый взгляд может показаться, что нам приличествовало бы только порадоваться такому вознесению совокупного знания, выжимаемого из совокупления, но это порочный вывод. Чувства ответственности, заботливости и достоинства, без развития которых невозможно сколько-нибудь полноценное приживание проституции, не являются чувственными или, по крайней мере, только чувственными, видами знания. Да и не все, что проявляется в чувствах, имеет чувственную природу и чувственное происхождение.

XVIII

Казалось бы, дальше падать уже некуда, но оказалось, что нет и падение может быть безграничным. Последнюю глубину освоили так называемые стоики. Стоицизм распространился как эпидемия, привлекая к себе с одинаковым успехом как нищих, так и богатых, как невежд, так и ученых. Стоицизм как бы поставил точку несмелым и убогим блужданиям эпикурейцев и скептиков, чутко подметив причину их жалких поползновений, состоящую в бессилии поддержать разрядку страстей на профессиональном уровне. Вез всяких околичностей основным состоянием, — основным в силу его объявления наиболее желанным — а вслед за ним основным понятием они объявили бесстрастие.

Бесспорно, стоики поступили честнее эпикурейцев и скептиков, обойдя стороной их босяцкие "завитушки". Не многого стоили как мужские услуги женщинам и однополым особям Эпикура, так и пред­почтение чувственного знания другим формам знания скептиков при их трусливом и малодушном совете воздерживаться от суждения. Ведь знали подлецы, какие молочные реки могут потечь задарма! До промышленного использования спермы было еще очень далеко, а посему и спроса на ее доноров также не могло быть.

Стоики просто и грустно признали основой бесстрастие, то есть отказ от проституции из-за несоответствия ей своих возможностей. Что же они предлагали взамен? Честно и посильно выполнять супружеский долг. Да, это лучше, чем ничего, но не более того.

После такого слишком будничного вывода следовало хоть чем-то потешить сердца сми­ренных, и вот, стоики, объявив все существующее, в том числе Богов и любые свойства души, телесным, тем самым проявили готовность утешить честных и обездоленных отцов семейства тем, что и Боги и любые свойства души в принципе доступны им так же, как и ягодицы собственных жен. Вот тебе и стоический взгляд на вещи!

Последний проблеск древнегреческой мысли все-таки нашел отражение в учении стоиков о том, что все несовершенства целесообразны. Несомненно, оно имело охранительное значение и в этом смысле было даже возвышенным. В том, что речь шла и о собственной несовершенности, в силу честности стоиков сомневаться не приходится. Но в чем могла состоять целесообразность их несовершенства? В чем состояла целесообразность бесстрастия? Ведь страстность поддерживает основной жизненный интерес человека. Единственно она, равно как и чувства и помыслы, заквашенные на ней, способны превратить одноцветную и будничную жизнь в многокрасочную и праздничную. Так неужели стоики не понимали этого?

Но в том-то и дело, что они очень хорошо понимали все, в том числе и то, что страстность, не подкрепленная самоотверженным трудом, или, что то же самое, страстность неплатежеспособных и не стесняемых в передвижении, ничего иного кроме тягчайшего зла принести не может. Вот почему они сознательно примкнули к положению о высшем благе бесстрастия, выбрав, таким образом, наименьшее из зол, в чем их нельзя упрекнуть. Вот так начатое Фалесом осмысление и оживление проституции водой завершилось отказом в корне от всего того, для чего могла возникнуть какая-нибудь надобность даже в опрыскивании

Подмастерье умолк. Аколазия также молчала.

 Ты устала? — спросил он ее, собираясь уходить.

 Да. Сегодня был тяжелый день.

Сделав два шага от кровати, он внезапно обернулся, снова подошел к ней, нагнулся и

поцеловал в щеку.

- Надо же как-то отметить успешное завершение первого в нашей жизни совместного курса просвещения, - оправдывая свой порыв, сказал он.

Аколазия принужденно улыбнулась. Она не лгала о своей усталости. Тихо, как бы кра­дучись, Подмастерье вышел из комнаты, оставив ее со спящим сыном.