Дочери Лота и бездарный Подмастерье ЧАСТЬ 1

I

Новый день нес с собой не только заботы, которые могли возникнуть и уложиться только в него, но и заботы, которые перешли в наследство от предыдущего дня и в некотором смысле назревали с первой минуты проживания Аколазии у Мохтериона. Позади были две насыщенные совместной работой недели, на протяжении которых между ним и Аколазией установились вполне определенные отношения, взаимно неприятные склонности сдерживались и могли уже считаться окончательно подавленными, и оставалось только плыть по течению, если бы не ожидание ее сестры, с появлением которой пришлось бы приноравливаться к изменениям. Главной же темой размышлений, тревожные характерные черты которой все отчетливее вырисовывались с момента появления Аколазии у него дома, становилась проблема профессионализма как такового.

Нечего и говорить, что проституция как исторически первое общественное явление, в рамках которого зародилось профессиональное отношение к делу и закреплялись в обще­ственном сознании первые заметные преимущества подобного необычного поведения, представляла собой единственное в своем роде поприще для раскрытия первооснов циви­лизации, ибо с профессионализма проституток блага профессионализма медленно, но уве­ренно стали усваиваться людьми самых разных родов занятий, что и привело в конце концов к необходимости установления и дальнейшей охраны гражданского миропорядка. Правда, времена, когда проституция под удачным названием философии ценилась не столько как исторически первая, сколько как умственно первая и даже высшая из наук, давно миновали, как сгинули и те люди и то общество, где это было возможно, однако беспристрастному исследователю, живущему в совершенно иную эпоху, в целях оживления хотя бы крох не оставалось ничего другого, как воссоздавать наиболее простые клеточки функционирования первобытных проституционистских отношений и на их жизнедеятельности изучать чудо возникновения профессионализма из мук межчеловеческих интересов и взаимопотреблений.

Проблемность данного вопроса усиливалась, а заботы наблюдателя увеличивались из-за того, что хотя опытные данные и не противоречили предварительны м соображениям Подмастерья, но заметно отличались от них. Несмотря на четкое представление о не - допустимости безоговорочного обобщения данных одного, ограниченного пространством, временем и мозгами, пусть и гения, опыта, нелегко было избавиться от ощущения, что основные составляющие ни при каких иных обстоятельствах и ни при каких иных головах не будут восприниматься иначе и обобщение, питающееся ими, будет выглядеть столь же, а может, и менее наглядно, чем у Подмастерья.

Так что же приводило в уныние порывающегося в духовные выси молодого искателя истины?

Бросалось в глаза то обстоятельство, что у истоков профессионализма стояла самая что ни на есть естественная потребность и не менее естественная возможность ее удовлетворения. Профессионализм, в проявлении возвышающий простое природное соитие до искусства любви, крепко-накрепко связывался с естественным, не нуждающимся - или же если и нуждающимся, то очень мало - в сознании чувством, о нечеловеческом или сверх­человеческом происхождении которого ни при каких явных или тайных его взлетах и преобразованиях не принято было говорить. Если зрячая из голов, одаряемых природой человека, в некоторые мрачные мгновения порывалась, часто с успехом, скрасить отправ­ления незрячей, которая непосредственно очень мало проигрывала от бездействия зрячей, а без ее иных действий, прямо награждалась дополнительной силой и, таким образом, выигрывала, то это, конечно, еще далеко не давало повода для головокружения от навязываемой со стороны неземной привлекательности вполне земного дела.

Но чем было плохо, что профессионализм являлся земным порождением? Какой пред­рассудок вызывал желание добавить к нему нечто небесное? Можно было бы предположить, что задолго до того, как человек начал эксплуатировать человека и развил в себе вкус к этому, он прошел школу по эксплуатации одной из своих способностей, и она проявлялась именно в склонности латать оторванными от себя кусками неувязки во всех многообразных проявлениях жизни. Разнородность склеиваемых и сглаживаемых сторон с материалом, употребляемым для этого, вместе с их множеством, поставила человека перед необходимостью придать жизненной силе такой смысл, который, бесконечно дробясь при первой же надоб­ности, сам нисколько не уменьшался бы в значении и объеме. То, что лишь долгое время спустя было названо идеализацией, прошло проверку жизнью, установлением начальной формы профессионального союза между разнополыми существами и было вызвано нехваткой у человека природных средств для облагораживания всех иных жизненных отправлений, ко­торые приходилось переносить поневоле.

Конечно, не многие отдавали себе отчет в том, что найденный выход не столько не был, сколько не мог быть вполне удовлетворительным, но вместо того, чтобы винить в этом идеализацию, выразившую суть проституции, следовало бы пасть на колени перед несовершенством человека, кстати, вовсе не однозначно отрицательным для него.

Выстраивалась любопытная цепочка от проституции к идеализации через профессионали­зацию. Несомненно, профессионализация была многообразно связана с идеализацией, поскольку эта последняя появилась на свет и в некотором существенном смысле и являлась ею.

II

Подытожив свои утренние размышления рабочим положением, что профессионализм завоевал право гражданства в обществе с помощью проституции, и отложив более об­стоятельное исследование вопроса до лучших времен, Подмастерье принялся за исполнение отлаженного распорядка дня. Так как выходных в его жизни давно уже не было, или, лучше сказать, вообще не было, начало недели не воспринималось им как вынужденное прекращение отдыха и поэтому не требовало к себе ни особого расположения, ни особого нерасположения. Но полнейшая будничность дня не мешала легким предрассудкам, и поэтому желание поддержать его на одном уровне с предыдущими днями и получить в этот день не меньше, чем в остальные дни, при его несвоевременном удовлетворении грозило разрастись до таких размеров, что свело бы на нет малоприятное ощущение трудности, обычно сопровождающее любое начало.

Ждать, а значит желать, пришлось очень недолго. Менестор, отличившийся и как клиент и как поставщик, решил начать рабочую неделю с выплаты дани своему божеству и заехал по дороге на объект к Мохтериону. Аколазия попросила подождать несколько минут. Менестор зашел в комнату Подмастерья.

 Все пишешь? - скорее чтобы завязать разговор, чем в шутку спросил он.

 Да. Это дело мне нравится, - чистосердечно ответил Мохтерион.

 Хорошо еще, что тебе нравится и кое-что другое. - Не обратив внимания на недо­уменный взгляд Подмастерья, Менестор увлеченно продолжал. - Если бы нами управляли люди, они должны были бы ценить и уважать таких, как ты. Ведь что бы делала Аколазия без тебя? Стояла бы у станка на заводе и тратила бы всю свою женственность на металл или пряжу; или же доила бы коров на ферме и была любимой дояркой бригадира. Вот уж завидная судьба!

 Она могла бы и учиться, - успел использовать короткую паузу Подмастерье.

 А те, кто учился бы вместе с ней, сосали бы лапу в дневное время, а в ночное... Ну, что ты кочевряжишься, я же похвалить тебя хочу. Ты помог ей найти свое место в жизни и продолжаешь помогать. И я бы так поступил на твоем месте. Да что там говорить, один раз и я отличился, действуя по зову сердца и совершенно бескорыстно.

 Я пойду, проведаю Аколазию. Потороплю, если что.

 Не надо ее торопить. Я расскажу тебе, как я раз оказался борцом с тунеядством и по­казал пример трудового перевоспитания одной заблудшей и потерянной овечки. Вряд ли она забыла меня! Только кто знает, где она сейчас? Дело было несколько лет тому назад. Я с друзьями зашел в одну загородную закусочную, которую в то время посещали все крупные дельцы. Вдруг откуда ни возьмись, пред нами предстала молоденькая цыганка и начала приставать со своими гаданиями, ну, совсем ребенок, но до того женственная, что, чувствую, мужчин знает не по наслышке. Кто-то из посетителей сунул ей в руку смятую рублевку, другой грубо отогнал.

Смотрю, любуюсь и радуюсь про себя, что не поступаю ни как первые, ни как вторые. Подошла она и ко мне, да не успела и рот раскрыть, как я говорю ей: "Ты эти детские игры брось! Ну, сколько ты можешь заработать так, рубль, два, три? Я тебе тридцать рублей дам вперед, и давай займемся более подходящим делом. Еще спасибо скажешь." Вижу, она покраснела, но, может, ей неудобно при людях прямо так согласиться. Отходит, а сердце у меня забилось: понимаю, что моя. "Мы еще не уходим; я у входа постою", говорю ей вдогонку. Но доесть мне не пришлось.

Под смех приятелей я пошел следом за ней. Она вышла из здания и укрылась за углом. Я нагнал ее там. Еще не доходя я спросил: "Надумала?". "Зачем ты при людях?" Конечно, это было согласие. "Они нам не помеха". "Где же мы укроемся?" "В кабине грузовика. Он стоит так, что ничего видно не будет. Это рядом." "Деньги!" Я тут же отсчитал ей тридцать цел ковых и повел ее к грузовику. Она не сопротивлялась.

Ну, брат, такую молочно-белую кожу я в жизни не видел. Настоящая фея, я тебе скажу! Правда, я совсем запутался в ее юбках. Что за обычай, носить с полдюжины юбок в теплое время года! Да и в зимнее-то ни к чему. Я хотел улизнуть с ней в город, но разве эти подлецы могли отстать! Мне пришлось наскоро проститься с ней. Больше я ее не встречал, но, уверен, только потому, что в этом мире больше благотворителей, грубиянов и бабских душонок, чем настоящих мужчин! Эх, гадает, наверно, до сих пор дуракам! Однако ж, Аколазия, наверно, заждалась, бедняжка.

Менестор встал и отправился по хорошо известному ему маршруту к Аколазии. Можно было ожидать, что его распаленное воспоминаниями воображение сократит сеанс до мини­мума. Так и произошло, и через несколько минут, похваливающий себя Менестор со словами "Вот это значит уважить се бя. Это главное в жизни. Все остальное тер пит" прощался с не менее довольным хозяином дома.

 Все собираю команду для вас. Думаю, если повезет, на днях заброшу, — задержался на ступеньке Менестор.

 Много ли членов в команде? — спросил Подмастерье.

 Пять-семь.

 На всех везения не хватит.

 Посмотрим!

III

Визит Менестора удовлетворил наиболее острую в начале недели потребность, но с по­явлением вскоре вслед за ним Эвфранора можно было говорить уже о счастливом стечении обстоятельств. Он без промедления был препровожден к Аколазии, которой, надо полагать, встречать и обслуживать постоянных клиентов было если и не очень приятно, то, по меньшей мере, легко. Эвфранор к тому же не мог не быть особенно желанным из-за своей принадлежности к особому кругу людей и своих человеческих достоинств. Он прогостил примерно час, и ушел, не отвлекая Подмастерья от занятий и не попрощавшись с ним. Подмастерье слышал, как он выходил от Аколазии и как они прощались. Аколазия могла себе позволить сыграть роль полновластной хозяйки, и в этом случае не следовало мешать ей.

Аколазия собралась уходить в этот день пораньше, ибо ей предстояло связаться с роди­телями или с сестрой, чтобы узнать осталось ли в силе намерение Детеримы навестить сестру. Мохтерион попросил ее не запаздывать, что, впрочем, он делал ежедневно.

Наступило и его время выходить из дома. Уже одетый, он услышал стук в дверь и, на­ходясь в двух шагах от нее, сразу открыл.

Перед ним предстал Фантон. Подмастерье был рад ему и не стал скрывать это.

 Привет, Фантон! Хорошо, что я задержался на секунду, а то ты меня не застал бы.

Фантон поднял руку в знак приветствия, а затем они обменялись рукопожатием.

 Я не один, Мохтерион. Со мной мой сосед Арион, ты его должен знать, и наш общий друг, Прор, который прилетел к нам на пару дней. Мы хотели бы ненадолго взять с собой Аколазию. Прокатимся за город. Ты не против?

 Нет, конечно. Но сейчас ее нет дома. Она придет через час-полтора.

 Неважно. У нас одно небольшое дело, и мы подъедем к тому времени.

 А как быть с ребенком?

 Ребенка мы тоже возьмем с собой. Без присмотра он не останется.

 Тогда никаких проблем нет.

Фантон и Подмастерье вместе вышли из дома. Машина стояла тут же. Подмастерье узнал Ариона. Он и Прор вышли из машины поздороваться. Фантон в двух словах разъяснил друзьям положение.

 С ней не очень опасно? - поинтересовался Прор.

 Стопроцентной гарантии нет. Но она очень тщательно следит за собой. У нее маленький ребенок. Сами решайте. Но лучше все-таки подстраховаться.

 А много ли у нее клиентов?

 Для вас важнее то, что никто из них пока ни на что не жаловался, и, думаю, вы тоже не будете разочарованы.

 Может, тебя подвезти? - предложил Фантон Мохтериону, садясь за руль.

 Нет, я всегда хожу пешком, ты же знаешь. Да, чтоб не забыть. Стоимость будет меньше за счет платы за квартиру.

 Тогда, до скорого!

 Пока!

IV

Через час Подмастерье был уже дома. Работа в полевых условиях требовала кое-каких приготовлений и напутствий, на которые требовалось время. Большую его часть заняли поиски и приведение в годный для использования вид китайского термоса, несмотря на давность лет сохранившегося в прекрасном состоянии. Подмастерье не пользовался им, но помнил о нем, и, когда ему стала ясна его незаменимость в намечаемом мероприятии, он не мог не расчувствоваться, и не признать высочайший уровень культуры половых отношений у китайцев.

Обладавшие всеми секретами интимной жизни еще с тех времен, когда другие народы не подозревали о их существовании, китайцы с достоинством поддерживали свой авторитет, открывающийся иноплеменникам по сей день в их будничных хлопотах, в предметах, казалось бы, очень далеких от того, чтобы быть каким-то образом использованными для любовных утех. А ведь при всем своем умилении Подмастерье еще не учитывал явные преимущества, заключающиеся в скрытом виде в китайском фонаре!

Горячий марганцовый раствор в термосе и вода в нестандартной бутылке с крышкой от ликера "Амаретто", которую не жалко было и выбросить после использования, вполне мог ли разрешить вопрос о лечебно-водны х процедурах в безводной или водной, но не приспособленной для нужд сравнительно цивилизованных людей местности. Приготовления не заняли много времени, и все было готово еще до прихода Аколазии.

Фантон и его друзья пришли почти одновременно с ней. Они ждали ее, просматривая ули­цу, по которой она скорее всего, должна была прийти. Но на этот раз она появилась с другой стороны.

Когда Подмастерье ознакомил ее с предстоящей формой работы в необычных условиях, Аколазия помялась.

 Ты хорошо знаешь их?

 Аколазия, да что с тобой? Фантон и Арион, если я не ошибаюсь, уже навещали тебя. А их друг не может быть намного хуже них. Страховка моя остается в силе. От квартплаты все, естественно, освобождены.

 Я собиралась подготовиться к приезду Детеримы.

 Да, я забыл спросить. Ты говорила с ней?

 Да. Она прилетает завтра в полдень.

 Ты узнала номер рейса?

 Да.

 Ну, легкую уборку я тебе обещаю. А что еще ты намеревалась сделать?

 Всего не перечтешь. Ладно, обойдусь и без твоей уборки. Еще высмеет, увидев плоды твоих стараний. А как быть с Гвальдрином?

 Я уже договорился. Гвальдрина ждет автомобильная прогулка.

 Через две минуты я буду готова.

V

Еще до того, как Аколазия покинула дом, Подмастерье решил, в случае, если во время ее отсутствия кто-то зайдет повидать ее, на сегодня пресечь все попытки ожидания и отложить все визиты на последующие дни. К этому подталкивало и намеченное на следующий день пополнение и нежелание Подмастерья подвергать себя опасности занимать гостей, когда занятия еще не завершены; кроме того до конца дня хотелось еще привести в порядок дом перед появлением в нем Детеримы.

Подмастерье очень быстро разобрался в том, почему он без особого интереса и даже почти равнодушно ожидал перемен в своем доме. О Детериме он знал немного, но был уверен, что она не войдет в игру и у нее хватит ума не мешать сестре. Ее зависимое от Аколазии положение должно было нейтрализовать возможную неприязнь к общему делу сестры с хозяином дома и обесценить любую форму сопротивления. Но даже если бы она изъявила желание соучаствовать в деле, он без особого воодушевления думал о необходимости отесывать ее и располагать в пользу неписаных и писаных правил устава товарищества.

Тут следовало прибегнуть к помощи Аколазии и дать ей все полномочия в трудовом воспитании сестры. В целом же, Подмастерье, живя на территории, которую по духу, равно как по широте и долготе, безошибочно причисляли к Востоку, был вправе поддаться восточной мудрости, предостерегающей от ложных надежд на лучшее при каких-либо изменениях, чаще всего приводящих лишь к худшему.

Намного больше волновал его вопрос о том, чем заменить, или, вернее, как продолжить только что завершившийся курс по древнегреческой философии. Независимо от наклонностей и образования Детеримы, Подмастерье скорее расстался бы с Аколазией, чем допустил бы пробел в ее духовном воспитании по своей вине. Но он начинал подозревать, что его собственные сомнения в выборе темы и изъяны в возможностях ее осуществления делали Детериму удобной мишенью, чтобы свалить всю вину на нее. Конечно, на подобное малод­ушие он не был способен, как и на переоценку смехотворной малости пользы, полученной Аколазией от примерного прослушивания первого курса ради прекращения дальнейших стараний.

Но нельзя было укрыться от реальности пополнения аудитории, даже борьбы за это пополнение, и тут, когда Детерима еще не могла ничем опорочить себя ввиду своего отсутствия, следовало самым тщательным образом обдумать возможность такого курса, который был бы в равной мере интересным, то есть поучительным для обеих сестер, причем не слишком трудным и утомительным для младшей, и не слишком безыдейным и простым для старшей. Более подходящим временем для взвешивания всех тонкостей данной проблемы было сочтено начало следующего дня, с которым могла открыться новая перспектива в житии-бытии хозяина общественно-полезного заведения.

VI

Если бы Фантон не нагрянул со своими друзьями и Аколазия осталась дома, ей не пришлось бы скучать и бездельничать. Вначале зашел неутомимый Доик со своим вновь завербованным сослуживцем, назвавшимся Апруном, а затем - уже стабильно преданный делу Тортор с соседом, которого он отрекомендовал, как малыша Онира. Почти одинаковую меру сожаления обоих провожатых в связи с отсутствием Аколазии едва ли смягчило предложение зайти на следующий день. И Доик и Тортор обещали зайти наверняка и просили не подводить их с их новичками. Подобное рвение никак не огорчило Мохтериона, который и в мыслях не допускал, чтобы прибытие Детеримы повлияло на рабочее расписание коллектива, сложившегося без нее.

Занятия были завершены по намеченному плану, после чего без перерыва начата уборка, служившая, как обычно, отдыхом. Главным объектом была зала, ибо после осмотра своих комнат и комнаты Аколазии, Подмастерье решил, что его старания вряд ли улучшат их внешний вид. Затраченный труд был вознагражден наполнением залы особым запахом древесины, который возникал всякий раз после протирания дубового пола мокрой тряпкой, и приятной для глаза игрой светотеней на фигурно выложенном паркете, порожденной тем же действием.

Аколазия запаздывала, но это не вызывало беспокойства Мохтериона - слишком высок был авторитет Фантона.

Подмастерье расхаживал в ожидании по зале, не способный сосредоточиться на какой- нибудь одной мысли. Прощание всегда несло с собой смену настроения, и он давно уже научился ценить чувство облегчения, освобождения, сопровождающее постоянно присут­ствующую в таких случаях грусть от безвозвратного перемещения из действительности в память. Запомнились ли две прошедшие недели Аколазии? А если да, то чем? А ему? В данную минуту это было совершенно не важно. Останется их совместное прошлое запоминающимся в будущем или нет, зависело, наверно, от пестроты и напряжения даль­нейших событий.

В конце концов, несмотря на исключительность и незаменимость памяти в жизни человека, сама по себе она не могла быть залогом значимости оседавшего в ней со­держания. Да, ко многому в ней отношение с годами менялось, но не все оказывалось подвер­женным изменениям и не все способно было выдержать непрекращающиеся и углубляющиеся попытки объяснения без потери первоначального ощущения, запавшего в душу вместе с часто бессвязными и бессмысленными образами. Как-то само собой разумеющимся казалось, что память помогает будущему, но часто она мешала настоящему, и, когда

Подмастерье понял, что от некоторых невыразимых словами из-за их инородности озвучиваемому материалу привычек, установившихся в общении с Аколазией, ему больно было бы отказаться, он не нашел ничего лучшего, как обвинить свою память в негибкости и склонности к слепоте. Он не имел права быть связанным с Аколазией настолько, чтобы не оставлять себе практически ни­какой свободы действий с Детеримой. Но то, что было повинно в этом, не поддавалось укрощению, и не могло быть отброшено, как невозможно было бы отказаться и от того, что совершалось вместе с Аколазией, как ни пытайся очистить память от всех впечатлений, оставленных совместными трудами.

VII

В какой-то момент Подмастерье увлекся идеей просто заменить Аколазию Детеримой и зажить с ней иной жизнью. В чем же состояла эта инаковость? В чем заключалась ее привлекательность? Как надолго ее хватило бы? Еще и еще раз возвращался Подмастерье к бесспорным достоинствам Аколазии, ее послушности, способности довольствоваться самым малым, терпеливости. Этих достоинств было достаточно, чтобы думать о большем. Но это большее грозило подвергнуть ее тяжелейшему испытанию. Прежде всего, пытаясь быть по- возможности рассудительным, Подмастерье убеждал себя, что никакая склонность к образованию, наблюдаемая у Аколазии, не смогла бы заменить ей отсутствие школы с каким- нибудь одним укрепившимся интересом, который оставалось бы лишь углублять и расширять.

Она имела ребенка, не испытывала недостатка внимания к себе, освоившись с тем, что могло составлять и в самом деле составляло ее личную жизнь, — немыслимо было превратить все это в придаток к отвлеченным занятиям, неизбежно имеющим лишь подготовительный характер. У нее была своя жизнь, сын, своя борьба за устройство в жизни, и если в остатке что-либо и оставалось, то этого вряд ли было достаточно для разведения и поддерживания нового очага напряженности и борьбы. А в таком случае, какой-либо более естественный, чем ночные лекции, вид обучения, без привлечения доски, парты и писчебумажных принадлежностей в первой половине дня, был бы обречен на быстрое отмирание.

Другой удар подстерегал Мохтериона, когда он начал обдумывать возможности оценки только что завершившегося курса. Постоянно подразумеваемое и самоуспо каивающее средство в форме "слушать и сносить — желать большего нельзя" казалось теперь неразумным широким жестом, уводящим от подлинного понимания вещей. Но чем больше думал Подмастерье о критериях оценки усвоенного, тем яснее становилось, что на каждый вариант экзамена, который скорее всего провалила бы Аколазия, в его голове всплывали два других, которые не выдержал бы он сам. И мало утешало то обстоятельство, что виды экзаменов, мыслимые для самого себя, включали бы и те разделы древнегреческой философии и истории культуры, которые он непосредственно не затрагивал в беседах с ней.

В конце концов, течение событий в его доме создавалось и поддерживалось не для того, чтобы постоянно стремиться нарушить его либо противлением ему, либо отклонением от него, либо его ускорением, и мучительный отказ от всех необычных способов существования содружества не должен был бы отождествляться с безвольной покорностью течению. Получалось, что то, что мешало Подмастерью изменить свои отношения с Аколазией и придать им в конце концов более интимный характер, служило твердым основанием для поддержания с ней иных, деловых, связей, по признакам которых в общем-то получало оправдание все его недовольство, без большого труда удерживаемое в допустимых рамках.

VIII

Начинало темнеть, когда раздался стук в дверь. Аколазия имела ключи, и он ожидал увидеть кого-то другого, однако еще не открыв дверь, узнал ее голос и не стал сдерживать свою радость. Обе руки были у нее заняты. Довольно забавно выглядел Гвальдрин, тоже обеими руками волочивший, видимо, не очень тяжелый, но разбухший от содержимого пакет. Машины поблизости не было. Подмастерье вспомнил, что просил Фантона высадить Аколазию неподалеку от дома, чтобы не будоражить фантазию соседей, к этому времени изменяющих своим покоям и вываливающихся кто на улицу, кто на балконы или просто устраивающихся поудобнее на подушечках у окна.

 Термос, надеюсь, не забыла в машине? - начал с бессмысленного вопроса Мохтерион, ибо уже чувствовал его тяжесть в одной из сумок, взятых из рук Аколазии.

 Его не так-то легко было забыть, такой успех выпал на его долю, - живо ответила Аколазия и своей бодростью сделала излишним следующий вопрос, который тем не менее последовал.

 Как прошел первый бал в лесу?

 Превосходно! Еще лучше было бы там утром. Но и у вечера свои прелести. Кто-нибудь заходил ко мне?

 Да. Небольшой убыток. Зайдут завтра.

 Жаль. Завтра я буду другой.

 Тем лучше. А я останусь тем же самым.

 Тем хуже.

 Для кого?

 Для меня, конечно.

 Можно изменяться в направлении приближения ко мне, - пустился в словоблудие Под­мастерье без всякой надежды увлечь Аколазию.

 Нельзя оставаться самим собой, желая приблизиться ко мне, - не задумываясь, ответила она.

 Ты хочешь толкнуть меня на поиски добра от добра?

 У меня нет привычки толкаться. Но ты прав. Мне хорошо.

Аколазия поставила все сумки на стол и начала их опорожнять. Она достала бутылку шампанского и, оставив мужчин в своей комнате, двинулась с ней в залу, где и положила на стол, как домыслил Мохтерион по звукам шагов Аколазии и стуку бутылки о стол.

Не долго испытывая вопросительный взгляд Подмастерья, Аколазия поспешила дать объяснение.

 Фантон просил передать эту бутылку тебе, и друзья его горячо поддержали. Он хотел дать еще одну, но я запротестовала из-за нехватки места в сумках.

 Вот это да! Ты думаешь, мы заслужили еще и шампанское?

 Ты заслужил. То, что заслужила я, у меня в кошельке и еще немножко здесь, - и Аколазия показала левой рукой на сердце.

 Аколазия, я чувствую, что мы отрываемся от земли. Это нехорошо.

 А для чего стоять на ней весь день, если к вечеру не взлетать?

 Чтобы ночью тем теснее прижиматься к ней, не так ли?

 Ночь, день... Ведь кроме них или вернее, между ними можно кое-что втиснуть?

 Можно, при желании.

 Давай отпразднуем сегодняшний день, нет, скорее то, что уместится между ним и ночью.

 Я не против.

 Просто не верится. Тебе не нужно время, чтобы все обдумать?

 Нужно, еще как нужно. Но оно уже прошло.

 Когда же?

 Когда тебя здесь не было.

 Значит, то время работало и на меня.

 Нет, оно работало на нас.

 Ты сегодня очень любезен.

 Я боюсь, что другой возможности у меня не будет.

 Тем лучше для нас обоих.

IX

После того, как награда Фантона оказалась на столе в зале, отпал вопрос о выборе места для праздничного ужина. Длительное нахождение Гвальдрина на воздухе, недосыпание днем и переутомленность новыми впечатлениями самым благотворным образом повлияли на естественную тягу детского организма к отдыху, и маленький мужчина был бы, видимо, рад отвлечению от себя внимания взрослых, если бы не заснул еще до того, как Аколазия выложила на стол все свои немногочисленные съестные припасы. Изобилие, созданное обоюдными усилиями и включавшее в себя по два сорта колбасы и сыра, овощи, фрукты и кондитерские изделия, не считая шампанского, грозило обеспечить незабываемую пирушку, способную замять все душевные порывы пирующих.

Света от настольной лампы, давно уже поставленной на холодильник, конечно же, не хватало на освещение всей залы, но в своей недостаточности, создавая полумрак, он был как нельзя кстати в обстановке, возможности которой раскрывались и создавались и с его помощью.

Мохтерион наполнил бокалы до краев игристым вином. Он пребывал в редком состоянии духа, с наибольшей несомненностью ощущая привлекательность ближайших часов, которые еще должны были наступить и быть прожиты, и не меньшее грядущее удовольствие в тот миг и во все последующее время, когда эти часы безвозвратно истекут и останутся в прошлом. Без слов их времяпрепровождение не могло обойтись и на этот раз, но как бы ни старались они сказать что-то значительное, неслучайное, ненаносное, и как бы хорошо это у них ни получилось, основная тяжесть в их позднем ужине приходилась на взаимные чувства, только проигрывающие от желания выразить их и в своей бессловесности способные увлечь дальше слов и рассудочных образов. Оба испытывали желание обласкать, поблагодарить, поддержать друг друга, и если это желание, так или иначе, наличествовало с первых минут встречи, то удержать его в сохранности, и даже усилить служило достаточным поводом для особого случая его подтверждения.

Подмастерье с удовлетворением отметил про себя, что в этот час их общения повторения были не только не излишни, но и крайне желательны. Две недели с хвостиком, проведенные вместе создали свои пристрастия и свои слабости, за которые хотелось держаться тем крепче, что на глазах истекало время, в течение которого они были вскормлены.

X

Подмастерье приблизил к себе бокал и твердо решил все самое важное высказать в немногих словах и обязательно еще не пригубив бокал.

 Аколазия! Я многому рад и за многое благодарю судьбу. Мы можем примерно при­кинуть, насколько дорого нам то, что создано нами. Кое-кому нетрудно было бы оценить наши старания и со стороны, и всем, кто благодарен нам, мы могли бы ответить взаимной благодарностью. Поблагодарим же судьбу за то, что она дала нам силы быть благодарными друг другу и оставить благодарных подле нас!

Подмастерье медленно отпил вино, потом, когда в бокале осталось меньше половины, пос­мотрел на Аколазию и одним глотком осушил его.

Она, судя по всему, тоже собиралась кое-что сказать.

 Я немножко волнуюсь и боюсь, что у меня нескладно получится. Я знаю тебя всего две недели, но у меня такое ощущение, будто мы росли вместе. Мне не нужно было привыкать к тебе, и, если даже нам придется очень скоро и, быть может, навсегда расстаться, я уверена, что отвыкать мне не придется. Это меня особенно радует. То, что мне дорого, будет вместе со мной в любом случае.

 Аколазия, дорогая, персональные тосты у нас еще впереди. Я согрешил тем, что не выразился яснее и не выпил за нас двоих. Ты имеешь что-нибудь против?

 Нет. За нас, так за нас. Но все-таки я тебе должна быть благодарна больше.

 Аколазия! Ты меня не переспоришь. Выпей. Эту тему мы можем продолжить, когда нам забл агорас суд ится.

Аколазия отпила глоток, сделала паузу, а потом не торопясь выпила весь бокал до дна.

Подмастерье не чувствовал никаких признаков опьянения, ему было так же хорошо, как незадолго до этого. Он налил шампанское в бокалы лишь до половины и не стал доливать, когда улетучился углекислый газ.

 Я только сейчас сообразил, что мы несколько нарушили наш график. Я уже и не помню, когда в последний раз прижимался к тебе.

 У тебя на это были причины.

 Какие?! Ах, да! Маргарита Мартыновна с дочерью. Но когда же это было? Позавчера! Послушай, думаю, завтра ты еще будешь находиться у меня. Может, мне замахнуться сегодня на двойную норму?

Аколазия была занята бутербродом.

 Молчание на всех языках - знак согласия. Посмотрим, сохранишь ли ты невозмутимость в моих объятиях!

 Мне это можешь не объяснять! Знаю я твои повадки.

 Без пустячной ссоры прямо кусок в горле застревает, а об аппетите и говорить нечего. Но сейчас я меняю пластинку. Я хочу предложить тост за тебя. Вообще-то, я довольно в глупом положении, хотя бы из-за того, что мне как будто не в чем себя упрекнуть в отношениях с тобой. Получается, что и желать мне чего-то для себя, а значит, и для тебя, бессмысленно. Но, конечно, это не так. Я хотел бы быть добрее, нужнее, полезнее, но это выше моих возможностей. Может, мне не хватает силы воли пожелать большего. Я боюсь, Аколазия. Большее может обернуться ничем. А может, это лишь удобный повод для того, чтобы повернуться спиной к тому, что есть и что над лежит превратить в "было"? Я не могу тебе пожелать и того, чтобы ты оставалась самой собой, не говоря уже о том, чтобы ты оста­валась в теперешнем положении. Да, чаще всего изменения ведут к худшему, но это не повод для отступления. Старайся никогда не падать духом. Люди рождаются не для того, чтобы уступать друг другу и щадить друг друга. А жизнь твоя принадлежит столько же тебе, сколько и Гвальдрину, поэтому ее надо беречь за двоих.

Мохтерион выпил и поцеловал руку Аколазии, в которой она держала бокал.

 Спасибо, - тихо сказала она.

Одну секунду казалось, что Аколазия собирается сказать что-то еще, но после небольшой заминки она молча выпила.

XI

Не успела Аколазия поставить бокал на стол, как над ним склонилось горлышко бутылки, из которого снова полилось игристое вино. Подмастерье лил вино неторопливо, давая пене испариться. Он надеялся разделаться с бутылкой уже в этом заходе. Когда он наклонил бутылку над своим бокалом, стало ясно, что цель будет достигнута. Он опорожнил ее и поставил на пол.

 Я так тебя и не расспросил, как ты провела время с Фантоном и его друзьями. Никаких отклонений не было?

 Нет. Все прошло благополучно.

 Термос пригодился?

 Ну еще бы ему не пригодиться! Я бы не вернулась домой, не использовав его.

 Гвальдрин не мешал?

 Нет. Он веселился больше всех. Его развлекали все подряд.

Мохтерион дожевывал свой третий или четвертый бутерброд.

 Ты еще не опьянела?

 Я не была трезвой и до начала нашего застолья.

 Но держишься ты здорово!

 Мне кажется, ты в хорошем настроении.

 И то верно. А у меня очередной тост. Не новый, конечно, потому что я люблю завер­шать тем, с чего начинал, но если бы повторение было полным, оно не оправдало бы себя. Я хочу выпить за...

 Это нечестно, - перебила Мохтериона Аколазия. - У меня ведь тоже может быть тост.

 Ну и что? Для этого надо взять разре шение у "столоначальника". Считай, что ты его получила. Но тебе не сдобровать, если я угадаю то, что ты хочешь сказать.

 Я ведь тебе условий не ставила. И твои провидческие способности не должны быть мне помехой.

 Ладно, сдаюсь. Говори.

 Я хочу выпить за тебя.

 Можно тебя попросить об одном одолжении?

 Пожалуйста.

 Не отделяй меня от себя, пока мы находимся под одной крышей, добровольно, хотя и по договору.

 А я и не отделяю, я - выделяю.

 Это очень несущественная поправка.

 Но почему мне нельзя делать то, что ты разрешаешь себе?

 Ответ на этот вопрос вылился бы в философскую дискуссию и испортил нам ужин. Предлагаю тебе выпить за нас обоих.

 Я отклоняю это предложение.

 В таком случае я тебе больше не нужен.

 Нет, ты мне нужен. Ты мне очень помогаешь.

 Ровно настолько, насколько это взаимовыгодно.

 Нет. Не то. Я имею в виду другое. Когда ты оставляешь меня с клиентами, ты ведь думаешь, ведь желаешь, чтобы все обошлось, все завершилось благополучно?

 Да, но...

 Не перебивай. Я это чувствую. И это чувство не связано ни со страховкой, ни с платой, ни с каким-нибудь договором. Мы вместе тогда, когда я чувствую, что ты думаешь обо мне, и тут я не ошибаюсь.

 А как же тогда, когда я наваливаюсь на тебя всей тяжестью? Разве тогда мы не вместе?

 Я не хочу отвечать на этот вопрос.

 Вот ты и срезалась!

 Почему это?

 Потому, что не можешь, оттого и не хочешь.

 А ты можешь ответить?

Вопрос Аколазии оказался неожиданным для развеселившегося Подмастерья.

 Что же ты не отвечаешь?

Подмастерье сделал над собой усилие и с изменившимся выражением лица глухим голосом ответил:

 И я не могу.

 Значит, срезались мы оба, и поэтому мы вместе.

 Хороший же выход ты нашла.

 Я чувствую, что нам понравилось срезаться, потому что это объединяет нас.

 Так все-таки за что же мы пьем?

 За нас. За нас вместе и порознь. За тебя, за проституцию и за древнегреческих фи­лософов! За всех проституток, когда-либо живших и живущих на свете!

Аколазия залпом выпила вино.

 К сожалению, я не могу и не хочу пить за всех сутенеров на свете, хотя бы потому, что я не сутенер.

 Не прикидывайся, Мохтерион. Ты самый настоящий сутенер! — поддразнила Аколазия.

 Я оставляю за собой право считать, что ты не знаешь подлинного значения этого слова.

 Ну и прекрасно! Утешайся, как можешь.

 Я тебе сейчас покажу, на что способны обиженные сутенеры, — изобразил возмущение Мохтерион и допил вино.

XII

Мысленно он уже крепко сжимал Аколазию в объятиях, не давая ей возможности дышать. До того он несколько раз представлял, как отрывает ее от стула и бросает на широкий диван, покрыв своим телом. Но чем увлекательнее были быстро сменяющие друг друга образы, тем больше хотелось ему продлить свою неподвижность рядом с ней. Скоро эти образы потускнели, а затем и вовсе исчезли, но Подмастерье продолжал сидеть молча.

Настал момент, когда первое свое движение он должен был расценить как потерю инициативы. Но Аколазия могла компенсировать в эту минуту и более ощутимые его слабости. Она встала со стула и сделала шаг в его сторону. Он коснулся губами ее живота, а затем прижался к нему щекой. Она гладила его по голове, как бы боясь потревожить. Продолжая сидеть, он обхватил ее рукой за талию и прижался к ней щекой, единственным местом, через которое он ощущал ее тело и трезвел, как ему казалось, от его тепла.

Она присела к нему на колени. Он обнимал, ласкал, целовал ее, но его не отпускало какое-то чувство досады, какая-то неловкость. При этом он никогда так остро не чувствовал защищенность в уединенности в собственном доме, в то время дня, когда никто не беспокоил, в то время года, когда избавление от забот о тепле наполовину сокращало заботы о пропитании и у человека появлялась какая-то особая предрасположенность к свободе и счастью.

Но этой защищенности во вселенной, в своем доме, в огромном пространстве залы, пусть в проистекающем из каких-то случайных и сомнительных обстоятельств, но все же искреннем чувстве Аколазии к нему противостояла одна-единственная мысль, и чем более хрупкой и несоизмеримой она казалась, - тем успешнее; мысль, что всего его существа, всех его добрых намерений, всех его возможностей с трудом хватает на то, чтобы быть одним из многих, может и не более и не менее удачливым, чем остальные, но все же одним из них, наверняка не первым, а если и единственным, то единственным несущественно, как одна соринка или одна снежинка не походит на другую, но и не более того, оставаясь той же соринкой или снежинкой.

Загруженность сознания, вначале противостоящая утомленности и опьянению, вскоре оказалась поглощенной этими последними, и страсть, сдерживаемая до сих пор, прорвалась наконец с устранением всех препятствий. Встав с Аколазией на руках, он перенес ее на диван. Перемена места вызвала еще большее угасание сознания. Усталость вмиг скосила и Аколазию, которая, полусонная, проявляла признаки жизни благодаря какой-то таинственной бессознательной силе, почти никогда - за исключением одного последнего случая непосредственно перед смертью - не подводящей человека.

Его голова также была отключена, и ее безучастность к происходящему, бесспорно, была самым большим подарком с ее стороны. Обладание естественно и легко утратило все, осознание ненужности чего и старания избавиться от чего даже в случае успеха не обошлись бы без потерь. В какие-то промежутки времени он отключался полностью, а когда у него появлялись слабые признаки сознания, он с приятным удивлением отмечал про себя, что его наслаждению нет конца и оно длится с неведомо какого времени, очень и очень долго. Это были дивные часы, когда мысли и слова не мешали жить.

Еще одно непредсказуемое удовольствие ждало Подмастерья тогда, когда все было, по- видимому, завершено. Само это завершение воспринималось вовсе не как завершение, а как продолжение, и даже начало нового наслаждения, отличающегося от предыдущих. В согласии с этим особым переживанием завершения, наперекор законам природы, Подмастерье почувствовал прилив новых сил.

Аколазия дремала. Он осторожно согнул ей ноги, уложил на бок, привлек к себе и, почти опустившись на колени, взял на руки. Уже выпрямившись, он пожалел о том, что не открыл заранее дверь в ее комнату. Пришлось изловчиться и открыть ее ногой.

В ее комнате горел ночник. Он положил ее на кровать так же осторожно, как и поднимал, и, убедившись в привычном порядке вещей вокруг, выключил свет.

В темноте ему приятнее было пробираться к себе. Он передвигался медленно и на ощупь. Через несколько секунд он оставил за собой освещенную лунным сиянием залу и, имитируя укладывание в постель Аколазии, неторопливо и с усвоенной мягкостью в движениях принял в постели наиболее удобное положение.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

================================================