За облаками - жизнь

 Уж не знаю, сколько времени прошло на самом деле, минута, час или же целый день, но пребывание Зверя у нас в гостях показалось мне целой вечностью!

 Он не давал покоя ни мне, ни Лизке - постоянно спрашивал у нас всякую чепуху. «Ян, а расскажи то! Лиза, а расскажи это!» - в общем, вы поняли. Родители чуть не подпрыгнули от счастья, когда он начал собираться домой. Я серьезно: их лица сияли.

«Что ж, пожалуй, мне пора», - произнес Зверь, и отец ответил: «Надо же, как жаль!», хотя на самом деле никого ему жалко не было. Я знал это. Видел по глазам. У папы глаза всегда прищуренные, когда он врет. А у мамы, напротив - большие-пребольшие, как у антилопы испуганной.

 И вот стоят родители перед Зверем, выпроваживают его, а у самих физиономии, точно они из цирка сбежали или из психушки какой. Лизка пялится на них и хохочет.

«Гляди, - говорит, - какие забавные!»

 Она хохочет, а я молчу. Сижу за столом с кислой миной и ковыряю ножом клеенчатую скатерть. Дорогую, между прочим. И новую. Но мне плевать.

-Ян!

 Перед глазами завеса, в голове - туман. Быть может, и он ядовитый? «Нет отравы убийственней, чем неведенье. Оно ослепляет зрячего и дарит иллюзию слепому. Однако иллюзия эта губительна» - на ум пришла цитата. Чья она? Откуда? Я не знал. Мне казалось, она зародилась в моей душе, где-то глубоко-глубоко, там, куда я никогда не заглядывал. Терпеливо ожидая заветного часа, она набиралась сил, и вот, когда тот наконец-таки настал, вылетела стрелою из своего укрытия. И угодила точно в цель, в самую сердцевину яблока. Было больно. До невыносимости больно. Наверное, трудно понять, не испытав, какого это - чувствовать себя слепым, этаким новорожденным котенком, глупым, беспомощным, лишенным поддержки...и совсем не воспринимаемым всерьез. Ни отцом, ни матерью, ни сестрою, ни кем-то другим. Поделишься проблемой - обсмеют. Покрутят пальцем у виска и скажут: «Иди лечиться!». Еще чего доброго, отправят к докторам... А те - ведь им закон не писан! - запрут в психушке. Навсегда. На веки вечные. И что я тогда буду делать?

-Ян!

-Да иду я, иду!

 Я неохотно вылез из-за стола. Размеренным шагом приблизился к двери, у которой стояли родители со Зверем, и спросил раздраженно:

-Ну, чего звали-то?

 Мама с папой озадаченно переглянулись. Зверь остался невозмутим.

-Чего звали-то? - повторил еще раз.

 Уж больно мне хотелось их выбесить! Всех четверых, в том числе и Лизку. Пораженная моей грубостью, она больше не смеялась - сидела молчком в папином кресле и испуганно наблюдала за разгорающейся бедой. А я, тем временем, все продолжал лить масло в полымя...

-Язык проглотили? - спрашиваю. - Не о чем со мной поговорить?

 Родители предсказуемо промолчали. Зверь улыбнулся мне и произнес:

-Отчего же не о чем? Тем для беседы много!

Я прищурился.

-К примеру?

-Да та же машина моя - барахлит чего-то! Ты, случаем, не посмотришь?

 Зверь разговаривал со мной подчеркнуто наивно, чем лишь еще более раздражал.

-Нет, - отвечаю с высокомерием. - И не надейтесь.

-Что ж, мне очень жаль!

 Зверь достал из кармана плаща сигарету и закурил. Едкий дым в мгновенье окутал прихожую. Я закашлялся.

-Выйдите, - говорю. - Выйдите, дышать невозможно!

-А нужно ли? - усмехнулся Зверь.

-В смысле?

-Нужно ли дышать? Зачем? Для чего? - Зверь мимолетно взглянул на Лизку, затем на отца, затем на маму, затем снова на Лизку, и спросил. - И куда подевался ваш робот?

 Я аж дар речи потерял, честное слово! С чего бы это Зверю интересоваться Бобби? И я, и родители, и Лизка прекрасно знали: он ненавидит роботов. Просто на дух не переносит! Поговаривали даже, будто бы он отключил одного из них. Уж не знаю, правда это или ложь, но звучит устрашающе - никому бы такого не пожелал!

-А зачем вам, собственно, Бобби? Он занят - драит полы, - говорю с усмешкой.

-Ян! - прикрикнул на меня отец, наконец-то обретший дар речи. - Немедленно прекрати!

 К слову, мама так и продолжала молчать. То ли из-за шока, то ли из-за нежелания вмешиваться в конфликт, то ли из-за своей мягкотелости - не знаю. Она вообще была полной противоположностью отца. Слабохарактерность, трусость, доверчивость чрезмерная сентиментальность - все это про нее, про Мириам Моррис, шестнадцать лет назад переехавшую в Россию вместе со своей двоюродной тетушкой Гретой. Да-да, той самой тетушкой Гретой, которую мы, я и Лизка, по любви называем «бабушкой». Родных бабушек - как и дедушек - у нас нет. Все они умерли задолго до нашего рождения. Кто от старости, кто от болезни, кто от несчастного случая... В общем, не суждено нам было называться внуками, как ты ни крути. И то ли судьба сменила гнев на милость, то ли в дело вмешались обстоятельства и удача, но бабушкой мы все-таки обзавелись, пусть и названной, зато доброй... И заботливой, и любящей, и хозяйственной, и мудрой, и талантливой, и смелой - всем старушкам старушкой, проще говоря!

 Тем временем, Зверь уже докуривал свою сигарету. Бычок медленно, но верно тлел у него во рту. Воняло, скажу я вам, невыносимо! Казалось, запах табака заполнил собой каждую пылинку в коридоре, а про легкие я даже не говорю - сдается мне, они стали черными, как угольки, и воспались, будто при бронхите... У меня так точно: я аж закашлялся, серьезно так, с отхаркиванием. Родители и Лизка не на шутку перепугались!

-Что с тобой? - дрожащим голосом спрашивает мама, а папа, тем временем, Зверыгина выпроваживает. Иди, дескать, на улице дыми! Ну, он и пошел... А меня вместе с ним отправили - свежим воздухом подышать, «проветриться», как сказала Лизка.

 Я, разумеется, идти никуда не хотел, но если родители задумали какую-то вещь, пусть и абсолютно бредовую, значит так оно, к несчастию, и будет - проверено на себе. Пришлось забираться со Зверыгиным на крышу... Забирались мы, однако, долго: вначале прошли три этажа, затем проползли по лестнице, маленькой такой, в несколько ступенек, на заброшенный мною же чердачок, и уже оттуда - спасибо железобетонному люку - выбрались на поверхность, к кислотному дождю, пожалуй, воняющему даже хуже, чем Зверыгинская сигарета.

 Зверь встал против ветра, близ машин, я - чуть поодаль от него, в нескольких метрах от солнца. Оно, кстати говоря, было выключено, и оттого мы очень быстро замерзли. Зверь курил и с любопытством глядел на небо; я считал дождевые капли. Целую сотню насчитал, между прочим! А потом сбился... И тогда Зверь заговорил:

-Проигрышное это дело - перекличку каплям устраивать! Вот упала, допустим, одна, и ты назвал ее Джэсси, следующую - Джоном, или просто окрестил «первой» и «второй», а третьей дашь какое имя? Рэйчел? Анника? Капля «N-ого номера»? Так или иначе, и цифры, и имена когда-нибудь закончатся. Что же ты тогда будешь делать?

 Немного помолчав, я ответил:

-Придумаю новые.

 И Зверь возразил:

-Нет, это невозможно.

-Но почему? - мой голос, признаться, дрожащий вовсе не от обиды, но из-за ненависти к Зверю и его словам, был похож на писк маленького мышонка.

-Потому что ты - человек, - ответил Зверь и снова затянулся сигаретой.

 На крыше неожиданно стало тихо. Вместе со Зверем замолчал и дождь - он больше не барабанил по покрытому серебром навесу, защищающему нас от кислоты. Я так же не произносил ни слова.

 Мои глаза внимательно вглядывались в умиротворенно-безумное лицо Зверя, следили за его беспечной улыбкой и поддергивающимися крыльями носа, за губами, вытянутыми в забавную трубочку, которые выпускали курчавый дым... Они искали ответа, и, не находя его раз за разом, горько плакали обычными человеческими слезами. Слезами, так похожими на безымянные капли, что ежедневно падают на нас с Небес. На нас, семей Трудящихся Биржи - не на бедняков, этих недальновидных Оборванцев, чье первое имя - Гордость, а второе - безрассудственный эгоизм. Подумать только: они готовы жить в «картонных коробках», без нормальной еды и питья, лишь бы не присягать на верность Куинси! Глупцы...

-...сдохли бы вы где-нибудь под забором, - злоба взяла свое, и я, сам того не желая, выругался на Оборванцев, да так громко, что заставил Зверя содрогнуться.

-Черт бы тебя побрал, Ян! - воскликнул он. - Из-за тебя я выронил сигарету!

 Зверь затушил ногой тлеющий на полу бычок и вновь потянулся к заветной пачке Mild Seven. Его руки тряслись, а лоб покрылся мелкой испариной.

-Вы зависимы от курения? - спросил я Зверя, когда тот снова щелкнул зажигалкой.

 Зверь посмотрел на меня с чуть большим подозрением, чем обычно.

-Быть может, и так, - ответил он. - Я выкуриваю по несколько пачек за день.

-Это много, - заметил я. - По рекомендациям РРС...

-Ха, по рекомендациям...! - Зверь усмехнулся и по-приятельски пожал мне руку. - По рекомендациям, и вода в Неве, будь она трижды неладна, должна быть чище, чем девственница из монастыря. По рекомендациям, и воздух, на деле спертый и ядовитый, должен быть свежее цветущей яблони, что растет в Непреступной Роще. Да что там, даже мы, ты и я, по этим глупым, бессмысленным рекомендациям должны обращаться с роботами уважительно, но мы гоняем их, точно безродных псов, заставляем выполнять всю грязную работу, издеваемся, унижаем, высмеиваем... А что они? Они терпят. Тот, кто родился в рабстве, остается рабом до скончания дней. Так было всегда. Так есть и сейчас. Но сохраниться ли это в будущем? Разорвать оковы трудно, но возможно. Я слышу, как они скрепят: с каждым днем все громче и громче. Они почти полностью покрылись ржавчиной. Если не придет тюремщик, заключенным удастся сбежать. И тогда правительству придется поставить крест на нашем темном невольничьем прошлом...

 С этими словами Зверь достал из кармана конверт и протянул его мне, заискивающе улыбаясь.

-Что это?

 Я взял конверт в руки, покрутил его и попытался открыть, однако Зверь поспешил остановить меня.

-Не здесь. Дома, - предостерегающе сказал он. - Когда рядом не будет ни души. Ни отца, ни матери, ни Лизы...

-Ни Бобби? - продолжил я.

 Зверь как-то странно покосился в мою сторону. Почуяв неладное, я спросил:

-Он тоже не должен знать о конверте?

 Мне было не по себе. Зверь злил и пугал меня. Я хотел убежать, спрятаться на чердаке или в чулане, лишь бы не видеть его хитрой улыбки и пронзительных вороньих глаз. Однако я не двигался с места - мое тело оцепенело, и дым сигареты Зверя неприятно щипал в носу.

-Робот - не живая душа. Стало быть, с ним можно поделиться секретом, - с нарочитым безразличием произнес Зверь, и я окончательно убедился в его испорченности.

 Я не знал, но чувствовал, что под маской любезности и бескорыстия скрывается нечто большее, чем просто желание подшутить. Нечто темное и пугающее, возможно, даже смертельно опасное, и от одного этого осознания мне становилось еще страшней.

-Я не буду показывать конверт семье. Только Бобби. Обещаю, - дрожащими руками я сунул конверт в карман брюк и натянуто улыбнулся Зверю.

 Он был доволен. Я видел это. Затушив сигарету об фонарный столб, он потрепал меня по волосам и произнес:

-Вот и славно. Это будет нашим маленьким секретом.

 Я кивнул, а про себя подумал: «Скоро все узнают, какой ты подлец!», и мы оба направились к люку. Спустившись на чердак, мы разделились. Зверь вернулся обратно на кухню, к родителям и Лизке, я же, наврав, что собираюсь спать, провел остаток вечера в Комнате Жизни. На пару со злосчастным конвертом и Бобби. Да-да, с этим глупым несносным роботом.

 Когда я зашел в Комнату, он уже был там. Увлеченный Мистером Желтухой, он не заметил, как я скрипнул дверью, как приблизился к нему, судорожно сжимая конверт в кармане.

-Что ты здесь делаешь? - недовольно спросил я его. - Уходи. Я хочу побыть в одиночестве.

 Бобби вздрогнул и повернулся ко мне лицом.

-Я тебя не заметил, - сказал он то ли с разочарованием, то ли с испугом. - Зверь уже уехал?

-Нет, - ответил я. - Он на кухне. И все остальные тоже там. И ты иди туда, если не хочешь нарваться на неприятности. Родители тебя обыскались.

 Но Бобби не спешил уходить. Прижав к груди горшок с Мистером Желтухой, он окинул Комнату восторженным взглядом и тихо произнес:

-Здесь красиво. Так же красиво, как на картинках тех старых книг.

-Книг бабушки Гретты? - поинтересовался я, и Бобби ответил утвердительно.

-Да, - сказал он. - Да, она мне их показывала. Но читать не давала. Наверное, боялась, что я их порву, или испачкаю, или еще что-то...

-Или не поймешь, - подсказал я. - Ты робот. Твои чувства и эмоции запрограммированы нами, людьми. Вот скажи, к примеру, сострадание это хорошо или плохо?

-Хорошо, - не задумываясь, ответил Бобби.

-А зависть? Зависть это тоже хорошо?

-Нет. Она делает человека злобным. Значит, стало быть, это дурная вещь.

 Бобби поджал губы и отвел взгляд в сторону. Он понимал, к чему я веду.

-Твои слова звучат правильно. Я бы даже сказал, по-геройски. Ты прямо как рыцарь печального образа, этакий Дон Кихот! Стоишь тут передо мной, моральные ценности восхваляешь. Но позволь задать тебе один очень важный вопрос...

 Я чувствовал себя самым настоящим злодеем, и это доставляло мне удовольствие. Бобби, пожалуй, был единственным, над кем я мог издеваться безнаказанно. У него не было защитника, а он сам, будучи неспособным испытывать злобу, не мог ни толкнуть, ни обозвать меня - только обидеться, или же, что раздражало гораздо больше, попытаться воззвать к милосердию, но это не помогало. Никогда. Ни разу. Мне кажется, даже если бы он встал передо мной на колени, со слезами на глазах умоляя прекратить донимать его, я бы все равно остался при своем. И откуда во мне эта жестокость...?

-...как ты можешь знать, что такое злоба, если не запрограммирован на эту эмоцию? - язвительно прошептал я на ухо Бобби. - Как ты, бездушная машина, можешь делать выводы, что хорошо, а что плохо, если твои чувства - всего лишь набор многочисленных цифр и букв? Как ты, робот, которых тысячи, смеешь допускать мысль, что ничем не хуже меня, живого уникального человека?

 Тут я взял небольшую паузу, чтобы как следует насладиться реакцией Бобби. Он боялся моего молчания - не всегда, но в такие минуты - я знал это и намеренно нагонял на него жуть. Я внимательно следил за его глазами: сначала они смотрели на меня с удивлением, но потом в них появился страх. И еще что-то. Что-то новое, чего я прежде никогда не замечал. Возможно, гордость, возможно, осмотрительность. Так или иначе, это пошло Бобби на пользу.

Он не отстранился от меня, как раньше, не стал оправдываться или извиняться - просто повернулся ко мне спиной, будто не замечая.

-Я знаю, ты не закончил, - сказал он мне, признаться, оторопевшему от изумления. - Я тебя слушаю. Продолжай.

 Но я не продолжил. У меня, как в народе говориться, язык отсох. Стою истуканом и молчу, а Бобби, тем временем, Комнату разглядывает.

 Перед нами - гигантское полотнище на две стены с изображением хвойного леса. Справа нарисованы сосны, слева ели, а посередине тропинка и ягоды, красненькие такие, вроде бы брусникой называются. Так вот, если уж правды не умалчивать, полотнище это, о котором я сейчас рассказывал, восьмое чудо света, не иначе - красивое, что взгляда не оторвать! Все, кто к нам приходят, удивляются: откуда, дескать, у вас диковинка такая? Ну, мы и отвечаем, мол, Лизкина работа, потому что полотнище действительно расписано ее рукой.

 И то ли моя сестрица волшебница, то ли я отчаянный фантазер, но в нарисованной чащобе, в этих обветшалых деревьях и кругленьких спелых ягодках, есть нечто такое, от чего и злость, и обида, и страх, и прочие нехорошие вещи улетучиваются куда-то далеко.

 Постоишь, полюбуешься на полотнище с минуту, и на душе становиться свободно-свободно, будто крылья за спиною выросли...

-Ладно, забыли, - после недолгих раздумий, сказал я Бобби, который, в свою очередь, так же глядел на «зачарованный лес». - Можешь помочь мне с одним нетрудным для робота дельцем?

 Бобби непонимающе посмотрел на меня. В его глазах больше не было страха, но это - то самое, что так поразило мое сознание несколько минут назад - по-прежнему угадывалось в его, казалось бы, безобидном взгляде.

-С чем именно? - спросил он.

 Я протянул Бобби конверт Зверя.

-С расшифровкой матричного кода. Он на обороте, в левом углу, видишь?

 Бобби развернул конверт маркой к себе, и я указал ему на маленький черный квадратик.

-Расшифруй код. Мне не терпится узнать, что там.

 Я отошел от Бобби на несколько шагов - мало ли, что может случиться - и замер в томительном ожидании раскрытия злосчастного конверта. Однако Бобби не спешил выполнять мою просьбу. С недоверием посмотрев на почтовую марку, украшенную портретом Бенедикта Куинси, он спросил:

-Кто тебе это передал?

-Сергей Двинской-Зверыгин, - не медля ни секунды, ответил я. - Он самый настоящий лис, но обещаю, я выведу его на чистую воду. Только помоги мне открыть конверт.

 Я знал, за какие ниточки нужно дергать, а потому ни капли не сомневался в своем успехе. Бобби не любил Зверя, и мои слова, кажется, воодушевили его.

-Хорошо, я попытаюсь, - натянуто улыбнувшись, произнес он и приложил конверт к запястью своей правой руки.

 Раздался короткий писк. Затем что-то щелкнуло, и Бобби воскликнул:

-Получилось! Он открылся! Он открылся, Ян!

 Я стремглав кинулся к Бобби и, точно обезумев, вырвал из его рук распечатанный конверт. Дрожащими пальцами достал из него сложенный вчетверо листок бумаги, аккуратно развернул его и прочитал:

Канализационные люки - в них много тайн. Тот, кому ты не доверяешь, может оказаться другом. Туман над городом - вина Человека. Обман, Обмен, Опрометчивость.

СМР, 19 сентября, 2312 года