Преступление
Я перечитывал письмо Зверя снова и снова, тщетно пытаясь разгадать скрытый смысл, зашифрованный в нем. На мир опустилась бездонная ночь, в доме погасли лампы, и лишь я один не торопился отправляться в постель.
-Канализационные люки – в них много тайн, - полушепотом проговаривал я, держа у глаз светодиодный фонарик. – Тот, кому ты не доверяешь, может оказаться другом...
За окном, где стояла дегтярная тьма, резвился ветер. Точно барабанщик, он ударял по крыше дома и поддерживающим навес столбам, по садовой оградке и почтовому ящику, по металлическим бочкам для сбора воды и пластиковому флюгеру, создавая забавную мелодию «оживших вещей», ибо вещи действительно пели. Как люди. Как те дети из церковного хора, что дают концерты на городской площади каждое воскресенье.
«Россия восстанет из пепла,
И купола наших храмов озарятся светом,
Когда Бенедикт Куинси, не человек – Всевышний,
Поднимет знамя над прочим гниющим миром» - щебечут они, облаченные в сарафаны и косоворотки, и пусть в их песне отсутствует рифма, их голоса, способные сравниться, пожалуй, с голосами ангелов, завораживают и очаровывают, и ты уже не можешь остановиться.
Когда, окончив выступление, певчие приближаются к тебе, с широкополыми шляпами в своих бледных ручках, и милостиво просят: «Господин, копеечку! Для русского народа!», ты отстегиваешь им целый стольник. Как минимум! Настолько их жалко, этих светловолосых детишек с небесно-голубыми глазами и маленькими круглыми щечками...
-Туман над городом – вина Человека, – стараясь не отвлекаться на музыку «оживших вещей» и завывание их дирижера, осеннего ветра, полушепотом произносил я.
Фонарик в моей руке то погасал, то снова загорался. Точнее, я сам выключал и включал его. Мне казалось, что где-то неподалеку, возможно, прямо за дверью, притаился кровожадный монстр. Глупость, не правда ли? Я вздрагивал от каждого шороха в тишине и каждого отблеска во мраке; я зажмуривался всякий раз, когда слышал протяжный скрип половиц, и даже во сне, недолгом и беспокойном, я видел его, брызжущее слюной чудовище, что вновь и вновь настигало меня, когда мне уже почти удавалось спастись.
Щелчок – свет; щелчок – темнота. И так до чертового рассвета. Рассвета искусственного солнца, которое включили отец и Лизка, когда часы пробили восемь утра.
Дом ожил, наполнился шумом. Подозрительные скрипы и стоны превратились в обыденные «шараханья спозаранку», как я называю время, когда люди наводят утренний туалет.
-Завтрак! Через пятнадцать минут завтрак! – кричала мама, и с каждой секундой ее заспанный голос становился все громче и громче.
Вначале она поднялась на второй этаж, к отцу и Лизке, и точно робот несколько раз повторила им: «Не опаздывайте. Спускайтесь на завтрак», затем заскочила ко мне, вся в бигудях, и вяло проговорила:
-Ян, поднимайся. Скоро эфир.
-Я помню, мама, - равнодушно ответил я, и она, натянуто мне улыбнувшись, удалилась. Вероятней всего, на кухню.
Она не заметила, что прошедшей ночью я не ложился в постель, да что там – даже в пижаму не переодевался. Так и сидел в свитере и брюках на полу, вчитываясь в таинственное письмо, время от времени ослепляя себя светом фонарика.
Пол вокруг меня был усыпан смятыми в комки бумажками, исписанными вдоль и поперек, точно школьная тетрадка двадцать первого века, а кровать напоминала собой скорее помойную урну, нежели место, предназначенное для отдыха и сна. Я уж не говорю о письменном столе, заваленном электронными карточками «алфавита» и внутриглазовом планшете, которому, похоже, не удалось перенести эту ночь – я доломал его окончательно, судорожно пытаясь расшифровать письмо при помощи бесчисленных программ «QR-кода».
Одевшись, я спустился вниз, на кухню. Дежурно поздоровался с отцом, Лизкой, бросил презрительный взгляд на Бобби, который, в свою очередь, тоже посмотрел на меня, но отнюдь не с презрением – с вопросом: «Что с письмом?», однако, я промолчал.
Когда яичница была пожарена, а сок выжат, мы уселись за стол. Отец включил телевизор, и пока электронные часы на его руке отмеряли минуты до начала передачи «Внимай, Россия!», он нахмуренно читал газету, то и дело возвращаясь к заголовку на первой станице: «В Санкт-Петербурге бесследно исчезают роботы».
-Уже с десяток подобных случаев, но ни свидетелей, ни зацепок – ничего! – бормотал он, с аппетитом поедая свою глазунью. – Того и глядишь, Бобби похитят!
И он разразился басистым хохотом. Засмеялись и мы с мамой, а вот Лизка и Бобби – нет. И если с последним все было ясно, поведение первой несколько удивило меня.
-Почему ты не смеешься? – спросил я Лизку.
-Потому что это не смешно, - буркнула она и уткнулась в свою тарелку. – Может, их убили, этих пропавших роботов, вынули аккумуляторы и сбросили в речку, а ты смеешься. Прекрати!
И она пригрозила мне своим маленьким кулачком.
На кухне воцарилась относительная тишина. На фоне приглушенно работал телевизор, отец гремел столовыми приборами, мама шуршала газетой, мы, я и Лизка, скучающе стучали пальцами по столу, однако никто из нас не произносил ни слова. Все ждали. И Бобби тоже. Он стоял чуть поодаль от меня, в правом углу кухни, неотрывно глядя на зомбирующий экран.
Именно он и выкрикнул: «Начинается!» за несколько секунд до того, как часы на папиной руке пронзительно запищали: «Эфир! Эфир! Девять утра!», и мы все подняли головы к телевизору.
«Граждане и гражданки Российской Федерации! - на экране появился пухлый мужчина в малиновом пиджаке, пожалуй, не настолько уродливый, как ведущий рекламы, однако такой же гнусливый и неопрятный, что вызвало во мне отвращение, и я поморщился; поморщился, но промолчал. – Приветствуйте новый день!»
Он поднял руки к небу, и зал, заполненный тысячами людей, утонул в оглушительных аплодисментах. Хлопали все. На лице каждого сияла улыбка. Вне сомнений, зрители были по-настоящему счастливы, я знал это, моя семья знала, однако мы не разделяли их восторга. Лизка и я сидели хмурыми, отец и мать равнодушно, точно простейшие роботы, что предназначены лишь для выполнения элементарных дел, вроде уборки, следили за ведущим, который, тем временем, уже представлял зрителям коронный номер эфира – детский хор, состоящий из пятидесяти ребятишек, мальчиков и девочек в синих гимнастерках, о чем я, как мне помнится, уже упоминал.
«Встречайте, единственный и неповторимый детский хор имени нашего великого Вождя Бенедикта Куинси!»
И снова овации, ликования и улыбки. Открывается занавес, и зрители ахают от умиления – пятьдесят ангельских личиков, очаровательных, но по-взрослому серьезных, взирают на них со сцены под торжественные звуки фанфар. И «красная камера», точно пасть кровожадного зверя, «выныривает» из встроенного в телевизор ящичка и открывает свой всевидящий глаз.
-Хлопайте, - шепчет папа, и мы все начинаем аплодировать непонятно чему – то ли детям, то ли ведущему, то ли сцене – а красная камера пристально смотрит на нас, и на сотни других, подобных нам, и ухмыляется своей механической ухмылкой.
Дети начинают петь. Зал затихает. Мы затихаем, но красная камера не спешит закрывать свое око. Она ждет окончания гимна, ждет новых аплодисментов, и страшно подумать, что станется с нашей семьей, если она так и не услышит их после слов: «Слава нашему Вождю и Бирже!».
Каждое утро волнительно. Каждое утро ты боишься, что камера посчитает тебя недостаточно благодарным Куинси. А с недостаточно благодарными в России поступают сурово. Как точно, не знаю, но это либо изгнание, либо тюрьма. Быть может, даже смерть: однажды я спрашивал отца о казнях – есть ли они, и если есть, то почему о них упорно умалчивают – однако он не ответил ничего дельного. Пробубнил под нос что-то вроде: «Разумеется, нет! Не задавай дурацких вопросов!» и, схватив со стола свой портфель, умчался на работу, только его и видели. А поскольку честные люди не бубнят – они произносят слова размеренно и четко, в этом будьте уверены, я читал – ответ отца лишь еще больше убедил меня, что приближенные Бенедикта Куинси мутят воду. Эта мысль, признаться, будоражила мой разум до чертиков: на дворе двадцать третий век, а люди, возможно, до сих пор не забыли эшафотов! Зато плееры и кассеты мы из памяти выкинем, это да. Какая же все-таки лицемерная вещь – человечество...
«Дамы и господа, аплодисменты!» - хор окончил петь, и ведущий снова вскинул руки над головой, и зал снова утонул в овациях, и мы снова захлопали в ладоши, как ошалелые, стараясь угодить взыскательной красной камере, которая внимательно глядела на каждого из нас.
«Слава нашему Великому Вождю!» - ведущий повернулся спиной к залу и учтиво поклонился висящему над сценой портрету Бенедикта Куинси.
«Слава!» - прокричали тысячи людей, включая нас, и я облегченно выдохнул, ведь мой долг перед Биржей за сегодняшний день был наконец-то исполнен.
Красная камера, наконец-то удостоверившаяся в том, что среди нас нет государственных изменников и повстанцев, спряталась обратно в ящичек; ее единственный глаз закрылся до следующего утра, и отец смог смело выключить телевизор.
-Вот и все, - с облегчением произнес он, делая несколько глотков из стакана с апельсиновым соком. – У меня, признаться, аж в горле засвербело от волнения!
-У всех засвербело, - сухо заметила мама.
Знаете, бывают такие моменты в жизни, когда вроде никто ничего предосудительного не сказал, но все чувствуют себя неловко. И в воздухе повисает тишина. И каждый начинает потуплять глаза, отворачиваться и «хмыкать». Очень по-дурацки выглядит, на самом деле.
Так вот, папа тоже «захмыкал» и отвернулся.
-Я, значит, обстановку разрядить пытаюсь, - буркнул он, - а она ворчит!
И пусть его слова прозвучали беззаботно и иронично, было видно, что он расстроен: руки, в слепом упрямстве скрещенные на груди, потухший взгляд, скованность и сутулость – я читал своего отца, как книгу. Ему было неловко. А еще очень страшно, да. Как и всем нам, ведь «красная камера» не застрахована от ошибок. Кто знает, быть может, в скором времени, быть может, даже завтра, нашу семью заклеймят изменниками и отправят на каторгу – к примеру, на рудники – где мы, несчастные, и загнемся. Лишенные имен и свободы, зачахнем, точно цветы, что когда-то покрывали всю землю, и наши поступки, хорошие и плохие, сгниют вместе с нами в непримечательных пластмассовых гробиках...
-Пойдем, прогуляемся, а? – Лизка выдернула меня из потока мыслей, несильно толкнув в плечо. Она тоже была расстроена: ссоры родителей всегда выбивали ее из колеи. «Стоит им начать препираться, как у меня тут же портиться настроение», - любила повторять сестра в неловкие моменты, когда мы, она и я, невольно становились свидетелями глупых споров между мамой и папой.
Я равнодушно пожал плечами – мол, идем, если тебе так хочется – и мы, прихватив с собой Бобби, ибо тот грешил дурацкой привычкой совать свой нос в родительские перепалки, вышли на задний двор. В воздухе пахло гарью. Как будто где-то поблизости разразился пожар или еще что похуже: запах был едким и обжигал ноздри, а это, знаете ли, не хухры-мухры!
-Чувствуешь? – спросил я Лизку, принюхавшись. Вокруг было тихо. Лишь ветер, свистя, развлекался с дорожной пылью: поднимал ее до небес, кружил и снова опускал. Поднимал, кружил и снова, и снова... Бесконечный цикл! Но с чем же еще играть ветру? Деревья и цветы давно мертвы; трава выжжена кислотными дождями. Вот он и забавляется с пылинками, озорник. Все живое под ногами давно погибло – почва потрескалась, превратившись в бесконечную мозаику, пустую, без картинок, и растения зачахли вместе с ней. Несколько десятилетий назад. До моего рождения, до рождения мамы и папы. Однако бабушка Грета то время еще застала. Ребенком, она бегала в «полях, где росли невиданные диковинки – колосья, которые качались в такт с порывистым ветром, точно какие-нибудь страстные танцоры танго». Да, она описала свои воспоминания именно так, и это, по правде говоря, завораживало. Настолько, что я часами просиживал в ее гостиной, перебирая старые газеты и журналы о тех временах, когда все, что окружало людей, было гораздо дешевле, но, тем не менее, ценней, и завидовал ей по-настоящему черной завистью.
Бабушка Грета жила через дом от нас, а между нами и ею жили Рогозины – состоятельная семья папиного коллеги, у которого так же были сын и дочь. А еще робот – Кларити, но я звал ее просто «Клар». Из пренебрежения: она была такой же несносной машиной, как и Бобби. Все о каких-то чувствах говорила, о мечтах, о целях... Б-р-р! Поэтому я совсем не удивился, когда мы, следуя за все тем же невыносимым запахом гари, который, кажется, добрался до самых моих мозгов – уж слишком они болели! – оказались у дома Рогозиных, рядом с полицейским патрулем, который сообщил нам поистине пугающие вещи...
-Пропала. Минувшей ночью, - озадаченно произнес шериф Коротышка, розовощекий крепыш с густыми усами и умилительно-отвратительным пивным животом, стоя в окружении «боеготовых роботов», каждый из которых держал в руках по здоровенному автомату. Да, его так и звали – Коротышкой. За низенький рост и крайне медлительное продвижение по карьерной лестнице. Как по мне, Коротышка всегда был шерифом. По крайней мере, я не мог представить его кем-то другим. Однако он, похоже, считал иначе.
-Раскрою дело, и путь к вершине открыт. Но вот пока что он еще закрыт. А когда откроется – не знаю, ибо зацепок нет. Свидетелей тоже. Догадок тоже. И я никак не пойму, то ли во мне дело, то ли в преступлении..., - лепетал он, перебирая в руках какие-то бумаги. Подле него, понурые, как небо над Петербургом, стояли Рогозины. Всей своей семейкой. Разве только что Кларити не хватало. Она-то как раз и исчезла. Около полуночи: вышла во двор, да так и вернулась. Об этом нам сказал Коротышка.
Ну и поделом ей, подумал я.
-Неужели никаких зацепок? – озадаченно спросил Бобби, и «боеготовые роботы», заприметив его, тут же наставили на него свои гудящие автоматы. Они отличались от прочих машин. Отличались своей покорностью, своей...пугающей преданностью: за хозяина порвут, даже не сомневайтесь. А их хозяином был Закон. Иными словами, все полицейские России, все шерифы, прокуроры, детективы и следователи... Роботов же они считали врагами – так уж запрограммированы. Вот и наставили оружие на Бобби. Не сказал бы, что не был этому рад, однако Коротышка дал приказ об отступлении.
-Данный объект не опасен. Отставить, - сказал он им, и роботы подчинились. Развернулись на сто восемьдесят градусов и продолжили нести караул.
-Тысячи долларов на ветер! Тысячи! – глядя на них мокрыми от слез глазами, верещала госпожа Рогозина. Господин Рогозин, держа ее руку в своей, украшенной золотыми браслетами и кольцами из алмазов, молчал, точно какая-нибудь рыба, но по его взгляду можно было с легкостью прочесть: «Проклятье! Мы потеряли свою любимую куклу!», что добавляло ситуации определенного комизма, и, быть может, даже всеми ненавидимого черного юморка.
Тем временем, небо над нашими головами хмурилось и мутнело. Первые капли кислотного дождя начали падать на землю, заставляя ту пронзительно шипеть, и кровоточить, и пениться, и булькать...
-Накинуть плащи! – скомандовал Коротышка.
Дети Рогозиных, мальчишка лет десяти и девушка-подросток, все это время скромно помалкивающие в стороне, нацепили на себя длинные фиолетовые ветровки.
-Новая модель? – поинтересовался я, будучи совершенно умиротворенным. Меня волновали разве только что пропажи людей, но уж никак не роботов, в особенности «объектов №2182», к которым относились и Клар, и наш «дорогой» усовершенствованный Бобби. – Цвет, знаете ли, довольно любопытный...
Мальчонка зажался, покраснел. Словно я был не его соседом, а самым настоящим судьей, при парике и с молоточком, намеревающимся засадить его, преступника, в особо охраняемую тюрьму, причем без права обжалования приговора.
-П-п-простите, - заикаясь, пропищал он. – П-п-простите, эта в-в-в...
Тут он замолчал и прикрыл рот руками, жалобно посмотрел на сестру.
-Ветровка? – подсказала та. Признаться, она обладала волшебным голосом, однако в нем так же слышались нотки страха.
-Д-да, в-в-вет-т-т-ровка. П-п-простите, сэр..., - мальчишка никак не мог успокоиться: переминался с ноги на ногу, теребил волосы, кусал губы... И сестрица его недалеко ушла: в ее глазах, больших, как у куклы – на самом деле, очень примечательная черта – читалось волнение. Волнение из-за меня. И из-за Лизки. Потому что когда та, будучи сердобольной дурочкой, обратилась к ней с вопросом: «Все ли в порядке?», девчушка ответила, запинаясь:
-К-конечно, миледи. П-простите меня: когда я напугана, я начинаю заикаться в т-т-очнсти, как мой младший брат. Еще раз, п-простите...
И она, подхватив мальчишку под руку, умчалась в дом. Коротышка и господин Рогозин – госпожа Рогозина, тем временем, продолжала рыдать в свой носовой платок – проводили детей удивленным взглядом.
-Миледи? – подняла брови Лизка.
Не в состоянии вымолвить ни слова, я неотрывно смотрел на входную дверь, за которой скрылись младшие Рогозины, и раз за разом задавался вопросом: «На мне точно нет судейского парика?». Раз за разом, пока Коротышка рассуждал о странном запахе гари, возникшем из ниоткуда; раз за разом, пока господин Рогозин рассказывал о громком хлопке, что раздался посреди ночи, которого я, по неизвестным причинам, не услышал; раз за разом, пока Лизка и Бобби обсуждали между собой исчезновение Клар; раз за разом, пока «боеготовые роботы» не нашли в траве поистине интригующую улику...
Преступление – слежка; слежка – преступление