Глава 68. Неожиданность
Я фактически сбежала от Виолетты в тот странный вечер, когда она увидела меня вместе с Сержем и вдруг решила, что между нами что-то есть. Не знаю, с чего вдруг в ее голове возникли такие мысли, и откуда взялась эта странная, какая-то порывистая ревность, но меня смущало то, как я реагирую на нее. На ее объятия, ее голос, ее близость. Она будто бы стала моей слабостью, а мне хотелось оставаться сильной.
Серж говорил, что любовь — это боль. Но может быть, любовь — это слабость? Эти мысли пугали меня, и я старалась не думать об этом, забыться в учебе и в быту, хотя получалось, честно сказать, плохо. Жить в одном доме с человеком, которого любишь, но с которым не можешь быть, тяжело. А знать, что ты ей тоже нравишься, но она запрещает испытывать к тебе чувства, еще тяжелее. Никогда не думала, что окажусь в такой ситуации. Но ведь с нами зачастую и происходит то, чего мы не ждем... Мы не выбираем любовь. И кого любить — тоже. За нас это делают наши сердца, а тела действуют по его указке. Любовь, ненависть, желание, нежность — все сплелось во мне воедино. Я страдала, но, кажется, Виолетта тоже страдала. Единственное, что радовало меня, так это отсутствие рядом с ней Алексы. Больше я не видела их вместе.
В остальном жизнь протекала мирно.
Мама была поглощена беременностью — наблюдалась у множества врачей, старалась правильно питаться, со специальным инструктором занималась специальной йогой для женщин в положении... Удивительно, но выглядела она отлично, будто помолодела, и даже цвет ее лица стал лучше, а на щеках играл здоровый румянец. Несмотря на позднюю беременность и ее риски, чувствовала мама себя замечательно. У нее не было токсикоза, ничего не болело, не прибавлялся вес. Беременность красила ее, и, если честно, я радовалась за маму. Во мне не было ревности к малышу — напротив, любопытство, каким он будет. Девочка это или мальчик? С какими он родится глазами: голубыми, как у мамы, или с карими, как у папы? Пол ни мама, ни отчим знать не хотели — решили, что это будет сюрприз при рождении, зато уже вовсю выбирали имя малышу, перебирая все на свете имена и порою останавливаясь на каких-то очень редких и порою странных.
Костя все так же много работал, часто ездил за границу и решал какие-то сложные вопросы. Глядя на его бессонные ночи, на переговоры с партнерами, которые могли начаться буквально в любое время суток, на невообразимые кипы документов, я, кажется, стала осознавать цену деньгам отчима. Он работал постоянно, словно робот, но рядом с мамой оживал. Улыбался, шутил, смеялся. Был с ней милым до невозможности, при этом и ко мне относясь с какой-то деликатной теплотой, от которой становилось лучше на душе. Я все больше и больше чувствовала в нем отца, того самого, которого мне так не хватало.
И лишь Виолетта сторонилась всех, жила, словно тень, в шикарном особняке отца. Но однажды я стала свидетельницей странной сцены, которая зародила во мне чувство, что все не так уж и плохо, и ее сердце просто должно оттаять. Это снова была мелочь, глупая мелочь, но... Из-за нее мне захотелось плакать. Виолетта зашла на кухню тогда, когда на ней находились мы с мамой — она готовила ужин, а я помогала ей. Виолетта, кажется, не ожидала увидеть нас, и на ее лице появилось недовольство, однако почти тут же исчезло — она предпочитала не показывать эмоции.
Виолетта взяла из холодильника бутылку воды, которую привозили специально из Франции, и хотела было уйти, но в этот момент мама резко повернулась, и едва не ударилась головой об открытую дверку встроенного в стену кухонного гарнитура. Однако Виолетта не дала этому произойти — она быстро сориентировалась и мгновенно отвела в сторону острый угол дверки. Мама даже ничего не заметила — подошла к кухонному острову и стала ловко нарезать овощи для начинки пирога. Если бы не Виолетта, она бы больно ударилась виском, и поняв это, я буквально опешила. Она ведь так сильно ненавидела ее... Но зачем-то не дала удариться. И молча ушла.
— Отнеси Виолетте пирог, — сказала мама, когда мы с ней закончили.
— Я тебе что, Красная Шапочка? — возмутилась я.
— Даша, ты же знаешь, что она не выйдет ужинать с нами, — вздохнула она. — А ведь Виолетта наверняка голодная. Приехала полчаса назад и не ела. Только воду пила.
С беременностью в маме откуда-то проснулось желание накормить всех вокруг. А уровень заботливости повысился.
— Пусть кто-то из девочек сходит, — упорствовала я. Девочками мы называли горничных.
— Тебе что, тяжело самой? — нахмурилась мама.
— Не тяжело, но...
— Просто отнеси ей ужин. Прояви заботу.
Мама буквально заставила меня идти к Виолетте в комнату с подносом. Боже, она решит, что я ее личная служанка. Но пусть это будет моя маленькая благодарность за то, что она не дала маме удариться.
— Ты не злишься на нее? — вдруг спросила я, вспомнив тот день, когда Виолетта обвинял маму в предательстве. Страшный день.
Ее лицо изменилось, а улыбка пропала, но мама быстро взяла себя в руки.
— Она потерянный ребенок, Даша. Я не могу на нее злиться, мне ее жаль, — сказала она отстраненно. — Отец дал ей все, но мать... Она давно не заботится о ней. Она забыла, что это такое.
— Ты решила заменить ей мать? — вырвалось у меня.
— Родную мать никто и никогда не заменит, — покачала она головой. — Но я могу дать ей хотя бы чуточку тепла. Разве это плохо? Разве мы не можем жить дружно? Все, иди. Угости свою сестру.
Сестру... Боже, это прозвучало как проклятье.
— Она не моя сестра, — тихо сказала я.
Она та, кого я люблю, мам. Люблю и ненавижу.
С подносом в руках я поднялась наверх, дошла до ее комнаты и постучалась. Она открыла мне, хоть и не сразу, и я сразу заметила, что из одежды на ней вновь лишь домашние джинсы. Черт, это настоящее испытание — видеть ее такой и не иметь возможности коснуться.
— Что нужно? — спросила Виолетта, глядя на меня снизу вверх. Дверь она держала полузакрытой, не позволяя разглядеть обстановку в спальне, из которой доносилась ритмичная музыка.
— Доставка, — буркнула я. — Мама попросила принести.
Она глянула на поднос и качнула головой. В глазах появилось знакомое презрение.
— Не нужно. Отнеси обратно.
— Почему? Это вкусно. Мама хорошо готовит, — нахмурилась я.
— Я не хочу есть то, что готовит твоя мать. Так тебе понятнее? — с вызовом спросила Виолетта.
Всего лишь несколько слов, и я взбесилась.
— Да ты просто зажралась, — тихо сказала я.
— Думай как хочешь, — ответила Виолетта и захлопнула передо мной дверь.
— Ты просто сущий ребенок! — выкрикнула я в бессильной ярости.
С трудом справившись с желанием оставить поднос перед ее порогом, я ушла к себе. Маме я так и не сказала, что она не стала есть приготовленное ею. Не хотелось ее расстраивать.
Все, на что мне оставалось надеяться, так это то, что скоро моя изломанная любовь пройдет. Сводная сестра будет лишь сводной сестрой, а поцелуи с ней останутся в прошлом.
Любить действительно больно.
* * *
Мой день рождения приходился на субботу, и в пятницу после занятий мы со Стешей договорились поехать в торговый центр, погулять по отделам, забежать в любимый книжный и в кинотеатр. Последней парой стоял спецкурс по выбору, и мы с подругой разделились. Так вышло, что я выбрала «Научную журналистику», а Стеша — «Журналистику расследования». Это была единственная пара, где мы занимались не вместе. Встретиться договорились в холле, и я пришла туда первой. Взяла в гардеробе свою куртку и стала ждать подругу, но ее все не было и не было. Я попыталась позвонить Стеше, но безуспешно, она не брала трубку. Наверняка ее телефон на беззвучном режиме...
И где она так долго ходит? Ребята с ее спецкурса уже минут пятнадцать как спустились, оделись и вышли на улицу. Я уже хотела подниматься на третий этаж, как Стеша появилась — и не одна, а с Сержем. Он держал ее под руку так, словно она была его девушкой. Сказать, что я обалдела — не сказать ничего. Я смотрела на них в полном шоке, не понимая, что происходит. Серж выглядел спокойно, он вел Стешу за собой, и, кажется, что-то говорил. А ее лицо было бледным, словно произошло что-то ужасное. На них оборачивались — ведь все знали, кто такой Серж. Они явно не понимали, почему он идет под руку со Стешей.
— Это что, его подружка? — спросил с недоумением какой-то худой и высокий старшекурсник, стоящий рядом со мной.
— Да ладно тебе, прикалываешься? Зачем ему такая корова? — возразил ему друг, и, прежде, чем я успела сказать им что-то гневное, они ушли.
Придурки. Можно подумать, они короли подиума! Если нужно, я могу перечислять их недостатки целый час, жаль, что они этого не узнают.
Спустя несколько секунд Стеша и Серж подошли ко мне, и я с недоумением взглянула сначала на подругу, потом на парня — тонкое красивое лицо Сержа оставалось уверенным, и казалось, что на чужие взгляды ему плевать. А вот Стеша терялась. Видела, что на них смотрят, и опускала глаза.
— Кажется, я чего-то не понимаю, — с недоумением сказала я. — Что происходит, ребят?
Стеша спешно вырвала руку и шагнула ко мне, а Серж сдержанно улыбнулся.
— Просто проводил твою подругу.
Я удивленно повернулась к Стеше, и она, смущаясь, пробормотала:
— Так вышло. Я... Я потом расскажу тебе, ладно?
Серж взглянул на наручные часы и словно бы спохватился.
— Мне пора, девушки. Хорошего вечера. И помни, что ты прекрасна.
Он подмигнул Стеше, затем почему-то задержал на мне пристальный взгляд, от которого стало не по себе, и, наконец, ушел. А я в шоке уставилась на подругу.
— Что случилось? — повторила я, так и не понимая, что происходит, но волнуясь за подругу. Видела, как дрожат ее пальцы, хоть она и пытается это скрыть. — Стеш, Стеша... Сережа тебя обидел? — аккуратно спросила я.
— Нет, Даш. Он... Он меня защитил, — очень тихо ответила Стеша, и я заметила, что ее глаза за стеклами очков становятся подозрительно яркими — так всегда бывало, когда в них появлялись слезы. Радужка становилась ярко-зеленой.
Она взяла свою верхнюю одежду, и мы спешно покинули холл. Отправились в торговый центр на такси, и подруга рассказала мне все.