Глава 11
— Надо же, что я вижу! Сестренка Сергея решила присоединиться к нам. Все-таки чудеса случаются!
Голос принадлежал Якову Облевичу, который сидел в трактире за столом с двумя мужчинами и миниатюрной темноволосой женщиной. Надя только что вошла с Сергеем и Вадимом и теперь пыталась что-то рассмотреть в полутемном задымленном помещении. Она передернула плечами, чтобы избавиться от мурашек, побежавших по телу от скрипа входной двери. Все столы были заняты, люди, толпившиеся в зале, пили и разговаривали. На некогда белых, а ныне пожелтевших от времени и покрытых пятнами скатертях стояли бутылки с пивом и стаканы с чаем.
С левой стороны от входа вдоль стены протянулся деревянный прилавок, уставленный бутылками, стаканами, тарелками с едой — в основном колбасой и резаной ветчиной. Официанты в белых передниках записывали у стойки заказы и бойко рассыпались между столами.
Когда подошли к нужному столу, Надя увидела, что Яков держит в руке маленькую рюмку водки. Молодой человек взглянул на нее через пенсне в металлической оправе, откинулся на спинку стула и сделал широкий жест рукой.
— Садитесь, рады видеть вас, товарищи!
Сергей подставил Наде кособокий стул, и она обратила внимание, что никто из присутствующих не встал, чтобы поприветствовать их.
Яков посмотрел на Сергея и кивнул в сторону сидевшей рядом с ним девушки.
— Вы еще не встречались. Это Эсфирь Фишер. Она недавно к нам присоединилась. На днях из деревни приехала. Эсфирь, это Сергей Ефимов, его сестра Надежда и Вадим Разумов.
Брюнетка медленно кивнула, не улыбаясь. Когда сели за стол, Сергей представил Наде двух мужчин. Это были его одноклассники Иван и Федор Шляпины. У них были изможденные озабоченные лица, отчего они казались старше своих лет, и Надя удивилась, узнав, что они одногодки Сергея. Она посмотрела на Эсфирь, которая пока не произнесла ни слова. Длинные густые ресницы скрывали почти черные, горящие огнем глаза молодой женщины, а ее волосы были крепко стянуты на затылке, и только несколько непокорных вьющихся прядей обрамляли лицо.
Рот Якова растянулся в тонкую линию, пока он рассматривал Надю прикрытыми глазами.
— Чем мы обязаны чести видеть твою сестру, Сергей?
Тот указал на рюмку в руке Якова.
— Хватило нескольких глотков? Туман в голове и язык без костей — плохое сочетание для нашего дела.
— Что с тобой, Яков? Дома у нас ты ведешь себя иначе, — спокойно добавила Надя и тут же пожалела об этом.
Яков продолжал ухмыляться.
— Хорошо сказано, Надя, но, к сожалению, не всем здесь посчастливилось получить приличное воспитание. Эсфирь и я, знаешь ли, приехали сюда из бедной забитой деревни, где жизнь настолько тяжела, что нашим еврейским семьям приходится гадать, где взять кусок мяса или как скоро провалится крыша сарая. — Яков с насмешливым выражением лица поднял свою рюмку. — Салонные этикеты интересовали нас меньше всего.
На мгновение Надя встретила взгляд Эсфири. Молодая еврейка нахмурилась и взяла из руки Якова рюмку.
— Хватит тебе, — негромко произнесла она мелодичным, но твердым голосом. — Твои насмешки ни к чему. Кроме того, если ты бедный, это не значит, что можно вести себя по-свински, так что придержи язык.
Вадим повернулся к пробегавшему мимо официанту.
— Принеси нам горячего чаю, любезный. И черного хлеба. — Он повернулся к Наде. — Гулять так гулять.
«Какой добрый этот Вадим, — подумала Надя. — Так у них, видно, принято принимать в свою группу новых членов. Это их хлеб-соль. Он все сделает как надо!» Яков пьян, поэтому его можно простить. А Эсфирь... такая напряженная. Да, напряженная, как струна скрипки, такая же натянутая и чувствительная. Надя посмотрела на Сергея. Брат не сводил с Эсфири широко раскрытых горящих глаз. Такого свечения в них Надя никогда раньше не замечала. Она подавила улыбку. Милый Сережа, наконец хоть кто-то привлек его внимание. Но прежде, чем она успела как следует обдумать это наблюдение, к их столу ощупью пробрался музыкант с незрячими молочными глазами, всклокоченной бородой и в ветхой, до дыр, косоворотке. Нащупав рядом с Вадимом стул, он сел и заиграл. Полилась старинная русская песня, и дрожащие звуки гармошки заставили толпу притихнуть. Грустная мелодия наполнила прокуренный зал.
— Можно говорить под прикрытием музыки, — сказал Яков. — Ну что, Федор, какие новости ты нам сегодня принес?
Один из братьев покосился на слепого музыканта, помедлил секунду-другую, а потом достал из портфеля кипу бумаг.
— Вот несколько листовок, которые нам удалось напечатать. — Он передал их Якову, и Надя успела заметить заголовок: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Федор достал еще несколько листков и на этот раз, не глядя на Якова, протянул их Сергею. Надя посмотрела ему через плечо: «Бей жидов, спасай Россию!»
Яков рванул бумаги из рук Сергея. Побагровев, он стукнул кулаком по столу.
— Сволочи! Вот доказательство того, что в наших рядах полно полицейских агентов. Они уже начали антиреволюционную кампанию.
— Мы не знаем, кто придумывает эти лозунги, — сказал Вадим. — Да это по большому счету и не важно, если рабочие знают, что они исходят не от нас.
Они принялись спорить, кому предстоит сочинять очередное воззвание к заводским рабочим, а когда Яков сказал, что у Эсфири неплохо получается, все согласились предоставить это право ей.
— Подайте копеечку, Христа ради!
Раздавшийся сзади дребезжащий голос заставил Надю вздрогнуть. Она повернулась и увидела худого сутулого монаха в черной скуфье. С его жиденькой бороды свисали крошечные сосульки.
— Подайте на храм Божий, добрые люди. В деревне моей строить будем, — нараспев произнес он, на этот раз повернувшись к Разумову.
— У нас у самих мало. Да и не верим мы в твоего бога, странник. Но у нас есть хлеб. Бери, угощайся, — густым голосом пророкотал Вадим, отломил кусок хлеба, посолил и протянул монаху. Тот взял угощение дрожащей рукой и низко поклонился.
В насыщенном самыми разнообразными запахами воздухе Надя вдруг почувствовала знакомый аромат жареной капусты.
— Пирожки! — раздался со стороны двери голос торговца с лотком, висящим на шее. — Кому пирожки-и-и?
Поддавшись внезапно возникшему желанию, Надя махнула лоточнику и купила два пирожка с капустой. Один из них она разломила и протянула половину монаху.
Вадим, поймав ее взгляд, улыбнулся.
— Истинное великодушие не взирает на лица, верно?
— Никогда об этом так не думала, — ответила Надя. — Но голод, наверное, тоже не выбирает любимчиков.
Тут Эсфирь наклонилась к Ивану Шляпину.
— Мне нужна бумага для листовок. Текст я могу написать на миллиметровке, но, чтобы напечатать, нужен новый запас.
— Я не смогу достать бумагу, — ответил Иван. — Мой канал оборвался. Хозяин начал что-то подозревать, и я не могу рисковать.
— Что ж, тогда придется самой раздобыть. Это будет не слишком трудно.
— Вы хотите сказать, что достанете бумагу нелегальным способом? — изумилась Надя.
Эсфирь посмотрела ей прямо в глаза.
— Слишком уж ты воспитанная, Надя. Мы хотим сказать, что, когда у нас заканчиваются деньги и мы не можем пополнить запасы, мы крадем то, что нам нужно.
— Но ведь вас могут поймать и посадить в тюрьму, как обычного вора!
— Меня не поймают, — отрубила Эсфирь холодным, уверенным голосом. — У меня богатый опыт. Вижу, тебя это изумляет. Вот что я тебе скажу. Мои родители всю жизнь прожили честно и ни разу копейки чужой не взяли. Меня они воспитывали так же. Я не стану рассказывать, что случилось с ними и со мной. Честность тебя ни спасет, ни защитит, поэтому, чтобы выжить, приходится приспосабливаться.
Надя внимательно посмотрела на нее. Она поняла — с этой девушкой должно было случиться что-то по-настоящему страшное, чтобы она стала так относиться к жизни. В ее глазах горел странный огонь, который словно был готов в любую секунду обернуться яростной вспышкой и, казалось, завораживал Сергея. Надя ласково посмотрела на брата. Его песочные волосы были тщательно причесаны, и свежая стрижка обнажила родинку у правого уха. Лишь несколько волосков непокорно торчали у него на макушке — так было всегда, как он ни старался их приглаживать. Наде вдруг захотелось обнять брата и прижать к себе покрепче. Лицо его было обращено к Эсфири. Он слушал и смотрел на девушку гак, словно, кроме нее, в ту минуту больше никого не существовало.
Когда пришло время уходить, Яков так напился, что уткнулся головой в стол и не захотел вставать. Братья Шляпины подняли его и подтащили к двери, Сергей же с готовностью вызвался отвести домой Эсфирь. Его возбуждение вновь не укрылось от Нади. Вадим, увидев, каким взглядом она смотрит на брата, улыбнулся и кивнул.
— Пойдем, Надя. Я провожу тебя домой.
На улице влажный туман ноябрьской ночи тонкой вуалью накрыл снег. Под их ботинками скрипел голубоватый ковер, и какое-то время никто не говорил. Выйдя из теплого помещения на морозный воздух, они зябко поеживались и хлопали локтями по бокам.
— А почему братья Шляпины не служат в армии? — наконец сказала Надя.
— У Ивана лейкемия, и доктора говорят, что он долго не протянет. Федор считается единственным трудоспособным членом семьи и поэтому освобожден от службы.
— Хотела бы я знать, кто такая эта Эсфирь Фишер, — скорее подумала вслух, чем спросила Надя. — Есть в ней нечто трагическое. С ней что-то случилось, из-за чего она стала такой. Наверное, ее семья стала жертвой погрома или еще какая-то беда стряслась с ними. Такая красивая и такая замкнутая девушка!
— Не знаю, Надя, но, судя по тому, как она разговаривает, наверняка что-то было. Хотя мы живем в такое время, когда каждый из нас может сказать, что пережил трагедию.
В голосе Вадима была слышна спокойная грусть, и Надя украдкой взглянула на него.
— Ты прав. Столько людей пережили в своей жизни потерю! А ты? Ты, наверное, до сих пор горюешь о матери?
— Да. Мы были близки. Понимаешь, мы с ней приехали в Петроград после того, как отец умер от туберкулеза. Он работал учителем в Новгороде, где я родился. Здесь мать нашла работу в книжном магазине, а я, пока учился на юридическом, подрабатывал тем, что давал студентам частные уроки английского.
— Английского? Почему английского, а не французского?
— Французский — язык света, и нужен он только аристократам для общения в салонах.
Впервые Надя заметила нотку горечи в его голосе.
— Ты выучил английский специально, наперекор условностям, или были другие причины? — спросила она, не поворачивая головы.
Он ответил сразу:
— Борьба с условностями ничего не даст. Я выбрал этот язык по практическим соображениям. Мой отец однажды очень дальновидно предсказал, что именно английский, а не французский, в будущем станет международным языком, и я посчитал, что для юриста полезнее знать его.
— Тогда и я хочу его выучить.
Вадим взял ее за локоть.
— Я с радостью возьмусь за твое обучение — будет повод почаще тебя видеть.
Его признание обезоружило Надю.
— Может быть, начнем первый урок прямо сейчас? — лукаво произнесла она.
— Ты просишь начать урок посреди зимней ночи, когда холод такой, что язык замерзает? Изволь, начнем. Только чур не жаловаться, потому что я не отпущу тебя домой до тех пор, пока ты не научишься правильно произносить первые слова.
— Это будет нетрудно, — ответила Надя. — Французский мне дался легко.
Вадим остановился и развернул ее за плечи лицом к себе.
Пар их дыхания соединился, и Надя почувствовала, что к щекам подступает кровь. В тусклом свете уличного фонаря глаза Вадима блеснули.
— Берегись, Надя, я строгий учитель.
— А я не боюсь! Скажи что-нибудь по-английски.
— Готова? Повторяй за мной: «Thank you».
Надя подозрительно нахмурилась.
— Сначала скажи, что это значит.
— Ого! Осторожная барышня! Мне это нравится. Не волнуйся, я просто хочу научить тебя, как благодарить по-английски. Итак, говори: «Thank you».
Проследив за движением его губ, Надя произнесла:
— Сэнк ю.
Вадим рассмеялся.
— Я так и знал! Так и знал!
Смех его был до того заразительным, что Надя сама не выдержала и засмеялась, не понимая причины его веселья.
— Что смешного?
— Извини, я не над тобой смеюсь. Английская грамматика по сравнению с русской совсем несложная. Вот представь, прилагательные не имеют окончаний мужского и женского рода, а у существительных всего два падежа. Но написание и произношение — совсем другое дело, и в этом главная закавыка. Для нас особенно сложен звук «th», поэтому я и ожидал, что ты скажешь не «thank», а «сэнк». Это, конечно, была дешевая уловка с моей стороны, но ты меня не разочаровала.
На Вадима невозможно было сердиться, и Надя принялась изо всех сил стараться правильно произнести непривычный звук, чтобы он остался доволен. Ей вдруг стало почему-то очень важно, чтобы Вадим ее похвалил, и, уже подходя к дому, она этого добилась.
— Молодец! Я уверен, ты легко его выучишь.
Со временем Сергей стал уходить из дома все чаще и чаще, и, поскольку упорно не рассказывал, куда ходит, Надя решила, что он встречается с Эсфирью. «Можно подумать, я стала бы возражать!» — мысленно хихикнула она. Сама же Надя стала проводить больше времени с Вадимом, который заполнил пустоту, образовавшуюся после отъезда Алексея. Их встречи стали отдушиной в бесконечном волнении о судьбе ее возлюбленного.
Но несмотря на теплоту и веселый нрав Вадима, несмотря на то что домашнее хозяйство было на ней и отнимало все время, Надю не покидало смутное беспокойство. Знакомое удобство кабинета, любимые книги, вечерние беседы с Вадимом за сотнями чашек чая не могли наполнить сердце покоем. Она стала чаще ходить мимо дворца Персиянцевых и представлять себе его комнаты. Она скучала по его красоте, по элегантным интерьерам, но потом вспоминала о нищете, и ей становилось стыдно за свою тягу к роскоши. Она решила, что должна искоренить в своем характере эту недостойную черту. Но недостойную ли? Быть может, это простая человеческая потребность? Кроме того, она не забывала и о том, какие возможности ей представятся в будущем. Выйдя за Алексея, она сможет очень многое сделать для обездоленных. И не только деньгами — она станет связующим звеном между привилегированной верхушкой и неимущим большинством. Надя пока не знала, как это осуществить, но решила, что первым делом добьется поддержки Алексея. Для этого понадобятся такт и настойчивость, но она была полна решимости воплотить в жизнь свой замысел.
За ноябрем пришел декабрь, минуло Рождество, и потом, в феврале, она получила от Алексея письмо, в котором он сообщал, что приезжает домой на побывку и не может дождаться той минуты, когда увидит ее.