Глава 10
В восемнадцать лет Надя окончила гимназию. В ожидании предложения от Алексея она считала дни, прошедшие с момента его отъезда в Париж. Это было уже четвертое его путешествие в этом году, и Надя надеялась, когда он вернется, расспросить его подробно об этом прекрасном городе.
Но Алексей все не возвращался.
Июнь закончился убийством австрийского престолонаследника эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги в Сараево, и через месяц в Европе разразилась война. А 2 августа Сергей сказал Наде:
— Я иду на Дворцовую площадь.
— Зачем?
Сергей усмехнулся.
— Чтобы стать свидетелем того, как творится история! Выгляни в окно. Все спешат туда. Если бы ты вышла на улицу, то почувствовала бы всеобщее возбуждение.
— Не ходи, Сережа! Там опять будут убивать. Вдруг в этот раз тебе не удастся так легко отделаться!
— Глупая, никого там не будут убивать. Мы хотим послушать, что скажет царь.
— В пятом году Гапон тоже ходил к царю, а закончилось это Кровавым воскресеньем. Я не позволю тебе уйти из дома одному. Я пойду с тобой.
Какое-то время Сергей колебался, потом смилостивился:
— Ладно. Только я ухожу прямо сейчас, так что поторопись.
На Дворцовой площади собралось около пяти тысяч желающих увидеть царя. Надя с Сергеем, проталкиваясь сквозь толпу, слушали, что говорят кругом. «Германия объявила войну России-матушке! Это все из-за этой немки, жены Николая!»
Какая-то женщина, сжав кулаки, произнесла: «Наши сыновья и братья погибнут, но мы отстоим нашу землю».
Когда на балконе дворца появился царь — серая, понурая фигура в военной форме, — толпа опустилась на колени и по площади разнеслось «Боже, царя храни». Сергей сжал губы и потянул Надю за рукав.
— Идем отсюда, сестренка, я передумал. Здесь нам делать нечего.
Выбравшись из толпы, они пошли домой через Исаакиевскую площадь. У германского посольства Сергей остановился и указал на бронзовых лошадей на крыше.
— У толпы прескверное настроение. Вот увидишь, они разграбят посольство. Антигерманские брожения сильны в обществе, и наш царь-батюшка надеется, что это отвратит от него гнев рабочих. Но уверяю тебя, не отвратит. Если наш народ и ощущает сейчас какое-то единство, то оно быстро развеется, когда мы вступим в боевые действия, так что война только ускорит революцию. — Он рассмеялся холодным, безжалостным смехом. — То, что делает царь, нам только на руку, сестра.
От его голоса по телу Нади пробежала дрожь.
— Откуда в тебе столько ненависти, Сережа? Что царь сделал плохого лично тебе?
— Дело не только в царе. Есть еще его окружение, несколько людишек, которые возомнили, что они лучше других. Ну ничего, мы им покажем. Уже скоро! — Сергей погрозил кулаком в сторону Зимнего дворца.
— И кто это «мы»?
— Большевики, Надя, большевики! Ленин — единственный, кто понимает, как управлять массами.
— Не думаю, что он может что-нибудь сделать, пока скрывается по заграницам.
— Он ждет случая вернуться, а когда это случится — берегись!
Ночью Надя металась в кровати, разрываемая противоречивыми чувствами. Она любила брата и хотела помогать ему, по страстные слова Сергея пугали ее. Она подозревала, что то, о чем говорят на их «беседах», повергло бы ее в ужас, и поэтому брат никогда не брал ее с собой. Несмотря на веру в то, что демократия нужна России, глубоко в сердце Надя не могла согласиться с радикальными методами, которые предлагали большевики.
Неизменно ее мысли обращались к Алексею. Она любила его, и любовь ее отличалась глубиной и бескомпромиссностью. Хотя он и был аристократом, Надя не сомневалась, что его чувства к ней окажутся выше их социальных различий и что она сумеет склонить его к своим убеждениям.
Прошла неделя. За семейным обеденным столом царило мрачное настроение. Антон Степанович с усталым видом и без аппетита водил ложкой в тарелке со щами. Надя взволнованно положила ладонь ему на руку.
— Папа, почему ты не ешь? Ты же так тяжело работаешь, тебе нужно есть.
Отец улыбнулся:
— Ты моя маленькая мама! Я сегодня слишком устал. Весь этот шум из-за войны, потом эта истерика у Персиянцевых из-за графа Алексея. Княгиня опять не в себе. На этот раз из-за того, что Алексея могут послать на фронт.
Сергей угрюмо зыркнул на отца.
— А что ей беспокоиться? Наверняка старый граф найдет способ оградить свое драгоценное чадо от войны.
— Ты ошибаешься, Сергей. Он очень гордится тем, что его сын пойдет воевать, и, наоборот, хочет, чтобы тот уехал прямо сегодня. Поэтому меня и вызывали к ним. Княгиня места себе не находит из-за того, что Алексею уезжать через три дня.
— Я думала, он в Париже...
— Он был в Париже, но вернулся два дня назад.
Надя встала из-за стола и собрала грязные тарелки. Руки у нее так дрожали, что ей пришлось напрячься, чтобы не уронить посуду. Нужно было пройти через небольшую буфетную, ведущую к кухне. «Один шаг. Потом еще один. Не зацепиться за ножку стула. Половицы поскрипывают в такт ударам сердца. Еще два шага, быть может, три — выйти из столовой. Через дверь буфетной — в кухню. Матрена, слава Богу, уже ушла. Поставить тарелки на стол. Осторожно. И быстро к раковине, опорожнить отяжелевший желудок».
Уже два дня, как вернулся, и даже не дал о себе знать! Как такое возможно? Быть может, она разминулась с ним, когда он искал ее, и экипаж ждал ее вчера на обычном месте? Она пойдет к нему. Сегодня же. Времени осталось совсем мало. Наверное, он с ума сходит, думает, как им встретиться. Ну конечно! Перемыть посуду и сразу бежать туда, где ее ждет экипаж.
Война! Проклятая война. Царь с царицей и их святой Распутин будут в безопасности, а Алексею ехать на фронт! Сегодня она увидит его. Поговорит, станет умолять, чтобы он поберегся. И будет любить, в тысячу раз сильнее, чем раньше.
Но улица у Летнего сада была пуста. Она долго стояла там в тени, кутаясь в муслиновую шаль, несмотря на тепло. Мимо нее проезжали экипажи, но ни один не остановился. Почему же Алеша не нашел ее? Надя еще какое-то время ждала, придумывая разные глупые причины его поведения, а потом, расстроенная, побрела домой.
На следующий день она простояла на том же месте на целый час дольше обычного, но так и не увидела его экипажа. Вечером Надя снова незаметно вышла из дома. На этот раз она направилась прямиком к дворцу Персиянцевых и стала наблюдать за черным ходом с противоположной стороны улицы. Боясь привлечь внимание городового, она медленно прохаживалась вверх и вниз по улице, не отходя слишком далеко. Надя считала шаги. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Потом двадцать шагов в противоположном направлении и снова обратно. Но все это время она не спускала глаз с двери. Впервые н жизни она разозлилась на белые ночи, ей не хватало темноты, чей плащ мог бы скрыть ее от глаз прохожих.
Еще один день и еще одна ночь. А потом Надя потеряла надежду.
На следующий день после того, как отец сообщил, что молодой граф уехал на фронт, она пошла на почту. Когда Алексей писал ей, он всегда отправлял письма «до востребования».
Он должен был ей написать, не мог не написать! Когда ей протянули конверт, она едва не выхватила его из рук почтальона и сразу выбежала на улицу читать.
«Наденька, голубка моя, ты должна знать от отца, что случилось за последние несколько дней. Какая же это мука — находиться рядом с тобой и не иметь возможности тебя видеть! Я еду на фронт и не могу описать всего, что у меня на сердце. Мне столько всего надо было тебе сказать, стольким поделиться! Я буду скучать по тебе. Я люблю тебя. Люблю до безумия. Не знаю, когда еще будет случай написать тебе, но не забывай справляться на почте. Будем надеяться, что эта война не продлится долго и я скоро вернусь к тебе.
Обожающий тебя Алексей».
Надя побрела домой. «Столько всего надо сказать... Стольким поделиться... Не могу описать всего, что у меня на сердце...» Какой же он заботливый и дальновидный человек, если даже в письме проявил осторожность, подумав о том, что оно могло попасть в чужие руки и скомпрометировать ее. И какой же он романтик, если не захотел в письме упоминать о свадьбе. Наверняка эти особенные слова он оставил на тот день, когда они заключат друг друга в объятия.
О, как же она любит его! Она будет молиться, чтобы с ним все было хорошо, и не станет роптать на судьбу. Как можно? Сейчас, когда она дома и в безопасности, он рискует жизнью на фронте. Но об этом не надо думать. Мысли могут накликать беду.
Теперь, когда Надя прочла письмо, ей стало не так больно думать о том, что их разлука может продлиться несколько месяцев. Тем временем ей нельзя забывать и о своих обязанностях дома. Ведь и тут есть возможность сделать что-то полезное для страны. Наверняка она может как-то помогать бедным и бездомным. В университет Надя идти не могла — она была нужна семье. Отцовская практика и те небольшие деньги, которые зарабатывал Сергей, готовя студентов, как-то помогали сводить концы с концами.
Решив жить одним днем, не заглядывая в будущее, Надя стала с тревогой следить за развитием событий.
В порыве патриотизма Санкт-Петербург был переименован в Петроград — немецкое «бург» заменили на старинное русское слово «град». Сергей считал, что это глупое решение, и часами спорил об этом со своим другом Яковом. Германское посольство, как он и предсказывал, подверглось нападению, и бронзовые лошади с его крыши были сброшены в Мойку. Растущая ненависть к врагу сконцентрировалась на царице, немке по происхождению. Люди винили ее в военных неудачах России и даже критиковали женщин императорской семьи за то, что те надевали белые униформы медсестер и ухаживали за ранеными солдатами. Хотя Надя считала благородным жестом со стороны императрицы и великих княжон то, что они выполняли неприятную и порой тяжелую работу в госпитале, она все же понимала, что эти действия не смогут обуздать вызванное страхом недовольство масс.
Надя начала писать возвышенные патриотические стихотворения, некоторые из них даже были опубликованы. Вскоре Сергей почувствовал, что с ней стали происходить перемены, сестра начала сторониться внешнего мира, и он, как раньше, старался проводить с ней все больше и больше времени. Они разговаривали о войне и о повседневных заботах друг друга, но избегали затрагивать глубинные материи своих жизней, словно каждый боялся открыть в другом какие-то непонятные для себя темные уголки.
И вот однажды Сергей ворвался в дом, закричал что-то об умирающей матери своего друга Вадима Разумова и позвал отца и сестру срочно идти к ней.
На сердце у Нади вдруг потеплело: она вспомнила встречу с Вадимом на ледяной горке, когда ей было двенадцать лет.
У них ушло меньше двадцати минут на то, чтобы добраться до другого конца Невского, где они свернули на знакомый Наде переулок: там был книжный магазин, в который она частенько захаживала.
Надя потянула брата за рукав.
— Сережа, а где она живет?
Сергей кивнул в сторону книжного магазина.
— Комнату снимает рядом с магазином, в котором работает.
Книжный магазин! Надя закрыла глаза, припоминая. Много раз она бывала в этом магазине с двумя залами, который заполняли высоченные, от пола до потолка, полки, забитые редкими книгами, которые Надя, однако, не могла себе позволить. Но ей нравился запах старых кожаных переплетов. Она садилась на деревянный табурет, натертый до блеска частым использованием, и листала старые тома с классическими произведениями, делая вид, будто решает, какой из них купить. И все это время Надя чувствовала, что пожилая женщина за прилавком терпит ее потому, что понимает ее любовь к литературе. Добрая и немногословная, та неизменно повторяла: «Сегодня ничего не подобрали, душенька? Ну ничего, может быть, в следующий раз выберете». Оказывается, женщина эта была матерью Разумова!
Ей захотелось чем-то отплатить матери Вадима за доброту.
Это было все равно что выйти в ночь. Осеннее солнце и свежесть вдруг исчезли, когда они вступили в сумрак подъезда, где стоял тяжелый запах канализации. Точно кошка, способная видеть в темноте, Сергей бросился вверх по лестнице, пока Антон Степанович и Надя, держась за перила, осторожно щупали ногами каждую ступеньку.
Когда они дошли до третьего этажа, Сергей уже открыл дверь, и лестничная площадка озарилась тусклым светом.
В дверном проеме показался крепкий мужчина среднего роста. Грива каштановых волос спускалась ему на лоб и уши непослушными прядями, дуги густых бровей темнели над большими карими глазами, которые глядели на Сергея с теплом и болью. Когда он вышел на свет, Надя заметила острый угол подбородка, мускулистую шею, потертый край расстегнутого воротника рубашки... И на нее нахлынули воспоминания о том Рождестве шесть лет назад, когда они с братом пошли кататься на санках и встретили его на горке.
— Слишком поздно, Сережка. Все кончено. Спасибо, друг. — Его густой голос гулко разнесся по подъезду.
Сергей положил руку на плечо друга.
— Вадька, я привел отца и Надю. Я думал, мы сможем помочь. — Он покачал головой и опустил руку.
Вадим повернулся к Антону Степановичу. Его лицо было в тени, потому что свет шел у него из-за спины, и эта львиная голова казалась сплошным темным силуэтом.
— Спасибо, что пришли. Жаль, что пришлось познакомиться с вами при таких обстоятельствах. Позвольте, я проведу вас вниз через эту темницу.
Прежде чем кто-либо успел возразить, он проскользнул мимо них и стал спускаться по лестнице. Дверь осталась открытой, но света было достаточно лишь для того, чтобы стал виден контур ступенек.
На улице Надя тепло пожала руку Разумову. Вадим улыбнулся.
— Я вижу, сестренка Сергея подросла. Спасибо, что пришла.
Надя, впечатленная явной внутренней силой и теплотой его личности, решила, что сейчас будет неуместно говорить какие-то слова соболезнования. Ведь этот человек даже в такую минуту не потерял самообладания, хотя глаза его и были полны грусти.
Антон Степанович прикоснулся к руке Вадима.
— Если хотите, я составлю свидетельство о смерти.
— Спасибо, доктор, но я лучше обращусь в больницу, где мать лечилась.
— В этом нет необходимости. Я мог бы все оформить, пока вы будете заниматься другими делами.
— Не хочу показаться неблагодарным, но я просто привык все делать сам. Спасибо за то, что хотите помочь, но, если я буду занят делами, у меня не будет времени на тяжелые мысли.
Голос его звучал вежливо, но твердо.
«Он не хочет делиться с нами горем», — подумала Надя, незаметно рассматривая его. От этого человека веяло уверенностью, он словно точно знал, чего хочет, и прекрасно ладил с собой.
По пути домой Надя спросила брата, почему он никогда не приводил к ним Вадима. Задумавшись на секунду, Сергей ответил:
— Просто как-то не приходило в голову. Мы с ним встречаемся и разговариваем на «беседах».
— Он сильный человек... определенных взглядов, — заметил Антон Степанович и тут же добавил: — Но по-доброму, так сказать, по-спокойному. Мне нравятся такие люди.
Сергей кивнул.
— Ты прав, папа. Помню, когда мы начинали спорить, мама говорила нам: «Дети, разговаривайте тише. Не всякая громкая музыка хороша».
Через несколько дней Вадим пришел к ним в гости и задержался дольше положенных для визита вежливости двадцати минут.
Они сидели в кабинете, в уютной домашней обстановке, а не в гостиной, которая днем выполняла функции приемной для пациентов и была наполнена неистребимым запахом лекарств. Вадим сразу освоился в кабинете и сел рядом с Надей на кожаный диван. Перебросившись парой слов с гостем, Антон Степанович извинился и ушел к себе. Сергей встал, открыл стеклянную дверцу книжного шкафа, запустил руку за книги и достал маленькую бутылку коньяка.
— Я это прячу для особых случаев. Не хочешь глоточек для согрева, Вадька?
— Спасибо, Сережа, но нет. Я только из Выборга, был на собрании рабочих, поэтому пить такие дорогие напитки после всего, что я там увидел и услышал, не могу.
— А что случилось в Выборге, Вадим? — поинтересовалась Надя и подалась вперед.
Обычно стеснительная с новыми знакомыми, рядом с Вадимом она чувствовала себя вполне свободно. «Как с ним легко. Мы словно всю жизнь были знакомы». Добрый, общительный. Открытый человек и держится просто. Он понравился ей.
Взглянув на Надю, Вадим сказал:
— Ты спрашиваешь, что я видел в Выборге? Страдание. Целые семьи живут и работают в одной комнате, да еще берут к себе жильцов и селят их в отгороженный тряпкой угол. У них даже нет кроватей, они спят на грубых досках. Пока мы разговаривали, все курили, хотя в нескольких шагах спал младенец в люльке из мешковины, свисающей с крюка, вбитого в потолок.
Надя была поражена.
— Но это же ужасно! — воскликнула она. — Никогда о таком не слышала.
— Неудивительно, Надя, — сказал Вадим. — Ты же еще ребенок.
— Я не ребенок. Мне уже восемнадцать.
Вадим похлопал ее по руке.
— Что ж, Надя, после восемнадцати милости просим в Россию.
Он сказал это без издевки, скорее в шутку, и Надя, у которой сердце разрывалось от жалости к безвестному младенцу, повернулась к брату.
— Ты никогда не рассказывал мне, что люди живут в такой нищете.
— Я не думал, что тебе нужно наглядно описывать то, что существует веками. Мне казалось, ты и сама об этом узнаешь.
— И это все, что могут позволить себе рабочие?
— Сейчас им платят двадцать два рубля в месяц, — спокойно сказал Вадим. — Видишь ли, Надя, если ты ничего не собираешься предпринимать, зачем вникать в это ужасающее положение? Я уверен, что и твои друзья знают не больше твоего, так что ты не одна такая.
Надя вспыхнула, осознав, что Вадим невольно упрекнул ее. Она посмотрела на Сергея.
— Возьми меня с собой на ваши «беседы». Я хочу узнать больше и помочь. — Она на миг замолчала, потом продолжила: — Еще я подумала, не стоит ли подождать, пока война закончится?
— Возможно, в этом ты права... — начал было Вадим, но Сергей перебил его:
— Наоборот, Надя, именно сейчас самое время для перемен! Когда люди живут в нужде, когда голод стучится в каждую избу, — только тогда к нашим словам станут прислушиваться.
— Но кто поведет за собой народ?
— Мы. Интеллигенции и, в частности, студентам придется подсказать рабочим, что настала пора требовать лучшего обращения и государственных реформ. Кто сейчас стоит во главе империи? Царь постоянно меняет премьеров, и теперь судьба России находится в руках этого безумца Распутина. Тебе понятно, почему мы хотим нового правительства?
Надя прикоснулась к рукаву Вадима.
— Я хочу сходить на ваши встречи. Ты возьмешь меня с собой?
Вадим помолчал в нерешительности, потом повернулся к Сергею.
— Что скажешь, Сережа?
Тот покачал головой.
— Если бы правительство не запретило массовые сборы, я не сомневался бы. Подпольные «беседы» опасны. Ты же сам знаешь, Вадим, в любую минуту может нагрянуть полиция. Сам-то я не боюсь, но Надю подвергать опасности не хочу.
— Может, сводить ее в наш любимый трактир на Литейном? Там всегда много посетителей, постоянно кто-то приходит и уходит, на нас никто не станет обращать внимания, так что мы могли бы поговорить спокойно. Я думаю, что там мы были бы в сравнительной безопасности.
— Пожалуй, большой беды не будет, если она придет, — неохотно согласился Сергей.
— Когда идти?
Возбуждение Нади росло, и она лишь надеялась, что это не слишком заметно. Брат чересчур печется о ней. Ему трудно свыкнуться с мыслью, что ей восемнадцать и она уже не ребенок. Как же ей повезло, что она снова повстречала Вадима! Благодаря ему она наконец узнает, как живут люди в ее стране, не понаслышке.
Глаза Вадима блеснули.
— Что ж, Надя, встретимся в трактире. Я научу тебя пить водку!