Глава 15
Блестящие сосульки свисали с водосточных труб здания, где Надя стояла в очереди за сахаром. Ее окружали звуки раннего утра. Магазин открывался в девять, поэтому ждать было еще больше часа. В то утро люди (в основном женщины) начали собираться у магазина в три часа утра, а в пять, когда пришла Эсфирь, очередь уже растянулась на три квартала. Надя сменила ее в семь, чтобы Эсфирь успела на работу, — не так давно та устроилась в редакцию журнала «Северные записки». Надя простояла в очереди немногим больше часа, но у нее уже болели ноги. Она была на восьмом месяце беременности, и из-за дополнительного веса стоять было особенно тяжело. Однако Надя не отказывалась стоять в очередях. Даже настаивала на том, что будет это делать. «Мне нужны физические нагрузки и свежий воздух», — говорила она Вадиму, и тот соглашался. Он должен был прийти с минуты на минуту, но, пока его не было, внимание Нади привлек продавец чая, который медленно шел по улице с большим дымящимся чайником в руке. Длинный грязный белый фартук, надетый поверх тулупа, доходил до валенок. На круглой деревянной подставке, крепко привязанной у его пояса, стояло шесть-семь стаканов, и, когда Надя заплатила ему три копейки, он наполнил один из них и протянул ей.
Прихлебывая горячий напиток, Надя задумалась. Она уже давно научилась не обращать внимания на непрекращающиеся уличные разговоры. Надя никогда не была любительницей пустой болтовни или сплетен и поэтому не заводила знакомств с женщинами вокруг нее. В последнее время очереди стали таким частым явлением и простаивать в них приходилось так долго, что ожидание у магазинов превратилось для женщин в своего рода отдых от домашней рутины и повод всласть посудачить с товарками.
Прошедший год был полон важных событий в жизни Нади, но времени задумываться о прошлом у нее не было. Когда она сообщила Сергею, что они с Вадимом решили пожениться, брат отправился к Эсфири и тоже сделал ей предложение. Позже он рассказал Наде, что был готов спорить и доказывать возлюбленной преимущества брака перед непостоянными отношениями, но, к его невообразимому удовольствию, она согласилась сразу.
«Вы готовая семья для меня», — просто сказала Эсфирь Наде, признавшись, как боится, что Антон Степанович не примет ее из-за того, что она еврейка. Но отец Нади принял ее с распростертыми объятиями.
«Разве могу я возражать против Эсфири — при моих-то либеральных убеждениях? — сказал он дочери. — Я не одобряю радикализма революционеров, но при этом меня ужасают еврейские погромы и гонения».
Итак, в квартире стали жить две женатые пары. Антон Степанович весь светился от счастья, оттого что его семья пополнилась двумя новыми членами. Надя и Эсфирь стали добрыми подругами. Последняя не любила домашней работы и с радостью уступила хлопоты по хозяйству Наде, помогая ей лишь с мытьем посуды. Матрена покинула их и, как полагала Надя, присоединилась к повстанческому движению, ширившемуся среди крестьян, поэтому Надя все в доме обустроила по своему вкусу. Она по-прежнему оставалась хозяйкой, но теперь в семье появилась другая женщина, чье общество ей очень нравилось.
Сейчас, когда до рождения ребенка оставался примерно месяц, Наде была приятна забота Эсфири. Кроме того, на сердце у нее теплело всякий раз, когда она замечала нежность отношений между ее братом и его женой. Сергей уже не был вечно замкнутым и сосредоточенным. Теперь он светился счастьем. Как чудесно было наблюдать за лицом Сережи, когда вечерами они с Эсфирью садились в гостиной и обсуждали прошедший день. Надя понимала и прощала Эсфири ее всепоглощающую преданность делу революции, ибо чувствовала, что ее любовь к Сергею так же неистова и бескомпромиссна, как и ее желание отомстить за смерть родителей.
Революция назревала в стране, которая все еще вела войну с Германией, и главное, что ей было нужно для победы над врагом, — это единство. Однако правительство уже не могло поддерживать внутренний порядок в державе, вставшей на дыбы.
Когда в феврале прошлого года революция наконец грянула, полиция и казаки, которые должны были навести порядок, присоединились к восставшим. В марте толпы на улицах распевали «Марсельезу» и обнимались, празднуя отречение царя.
Наде казалось, что все действия, которые предпринимало царское правительство до того, были запоздалыми. Ничто уже не могло успокоить растущее недовольство масс. Даже убийство Распутина в декабре 1916 года не сумело остановить волну революции. Не помогло и то, что один из убийц, князь Юсупов, был женат на племяннице царя. Спустя три месяца царь отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, который престола не принял, и монархия наконец рухнула. Трехсотлетнее правление Романовых на Руси закончилось. Красно-сине-белые стяги сменились кроваво-алыми знаменами.
Однажды Эсфирь прибежала домой из редакции и сообщила, что Александр Керенский, депутат Думы, сторонник идей партии эсеров, возглавил Временное правительство. Надя тогда с облегчением подумала, что наконец-то в стране наступит хоть какой-то порядок.
В тот вечер Эсфирь торжествующе заявила:
— За это надо сказать спасибо рабочим Путиловского завода.
— Эти путиловцы, кажется, только тем и занимаются, что бастуют, — опустив газету, осторожно произнес Антон Степанович.
Эсфирь тут же ощетинилась.
— Они больше не просят хлеба или лучших условий, папа. В последний раз они бастовали, требуя свержения царизма.
Антон Степанович вздохнул.
— Неужели нет других, более мирных способов перехода от самодержавия к демократии?
— Царь сам виноват, папа. Он слишком много внимания уделял войне и совсем не думал о том, что творится внутри страны! Все эти его указы, один глупее другого! Как можно было приказывать штрафовать граждан на три тысячи рублей за разговор на немецком языке?
Надя согласилась с невесткой. Смешно! Кто мог сейчас заплатить три тысячи рублей? Цена на картошку за короткое время выросла с пятнадцати копеек до рубля двадцати. Масла и вовсе было не найти, а если оно и встречалось, то по совсем уж немыслимой цене — полтора рубля за фунт. С одеждой обстояло не лучше, и женщинам приходилось латать валенки, потому что цена на новую обувь увеличилась втрое.
Надю не покидал внутренний страх, ибо, несмотря на падение монархии, она по-прежнему ощущала приближение какой-то катастрофы невиданных доселе масштабов, когда слышала крики: «Хлеба! Дайте хлеба!» — и наблюдала за женщинами, которые, в гневе потрясая кулаками, вламывались в магазины с вывешенными табличками: «Хлеба нет», «Мяса нет», «Керосина нет».
Слава Богу, дома за закрытыми дверями царили мир и единство. Надя не могла нарадоваться своему вновь обретенному счастью. Оно было так не похоже на то, о чем она мечтала, и все же это было счастье. Сильный и нежный Вадим был Надиной опорой, ее каменной стеной, он принадлежал только ей. Ее Вадим был ласковым и внимательным любовником, и она души в нем не чаяла.
Однако и та, другая любовь не покидала ее, став тенью, омрачавшей душу. И всегда, повсюду ее преследовала фамилия Персиянцевых. Отец, возвращаясь из дворца, своими подробными рассказами за обеденным столом постоянно напоминал ей о существовании этой семьи.
После отречения царя граф Петр не смог приспособиться к новому Временному правительству и ушел в отставку. С ухудшением политической обстановки в стране и графиня Алина вновь стала чаще жаловаться на здоровье. Да и тоска по сыну, который уже не мог наведываться домой, улучшению ее самочувствия не способствовала. Семья решила запереть дворец и переехать в свое крымское имение. Антон Степанович за один день состарился на несколько лет.
«Я так сблизился с этой семьей, — жаловался он детям. — С их отъездом я словно лишился конечности. Я так долго, столько лет заботился о них. Кроме того, отсутствие Персиянцевых ударит по нашему карману: раз я перестал быть их семейным врачом, теперь нам придется зависеть только от моей практики».
Надя никогда не вступала в подобные разговоры, боясь выдать свои сокровенные тайны. Ее любовь к Вадиму была подобна теплой умиротворенной реке. Да и его чувство к ней не требовало безграничной, всепоглощающей страсти, какую она когда-то испытывала к другому мужчине и совершенно точно не могла дать мужу. Их отношения были нежны, глубоки и пронизаны тем особым взаимопониманием, которое возникает между родственными душами. Подозревал ли он, что она все еще любит Алексея, или надеялся, что время притупило ее чувство, — это Наде известно не было.
Она не жалела, что познала высшее проявление любви. Часто Надя стала ловить себя на том, что смотрит на уставшего отца и пытается понять, какие отношения были у него с матерью. Невозможно было вообразить, что Анна могла испытывать страсть к Антону Степановичу. Ее совет брать от жизни все и не упустить своего в любви мог вполне объясняться тем, что сама она ничего подобного не испытывала.
Надя все еще хранила дневник матери. Когда-нибудь, быть может, настанет тот день, когда она преодолеет внутренний барьер, не дававший открыть старую книжку с застежкой, и прочитает его.
Надя продолжала писать, но была недовольна своей работой. Любовные стихотворения она прятала от Вадима, а патриотические произведения, которые сама Надя считала у себя лучшими, редакторы называли бунтарскими и отказывались публиковать. Не понимая, в каком направлении двигаться, она вовсе перестала писать на эту тему.
— Пошевеливайся, буржуйка! Размечталась!
Грубый женский голос вырвал Надю из задумчивости. Она уже привыкла к этому прозвищу, каким наградили ее из-за того, что одежда у нее была почище и получше, чем у остальных. Очередь с места пока не сдвинулась, потому что еще не было девяти, но, оглядевшись, Надя заметила, что несколько человек перед ней куда-то ушли, а она не заняла их место. Женщина быстро шагнула вперед. Скоро придет Вадим. Возможно, сегодня сахар вовсе не будут продавать. А он ей нужен для ребенка, которого она носит.
Надя не была уверена, что сейчас подходящее время заводить ребенка, но от нее это не зависело, и теперь она с замиранием сердца ждала, когда сможет излить накопившуюся любовь на малыша. Она часто думала, будет ли ребенок похож на отца. Будут ли у него глаза Вадима, его лукавая улыбка, переймет ли он его чувство юмора? Будущая мать надеялась на это. Но впереди был еще месяц ожидания, и пока ей нужно было осторожно пройти еще пару шагов по направлению к магазину.
Две женщины у нее за спиной оживленно переговаривались, со смехом обсуждая слухи. Надя прислушалась.
— ...сегодня утром услыхала. Жаль, что Керенский сбежал. Его бы вздернуть, как остальных, он этого не меньше заслуживает! Но теперь наша взяла. Мы, простые люди, победили!
— А мне все равно. Революция — не революция, главное, чтобы еда была и керосин.
— Все у тебя будет. Ленин наведет порядок.
Надя встревожилась. Царь со своей семьей находился под арестом в Тобольске. Но до сих пор они, по крайней мере, находились под гуманной защитой правительства Керенского. Ленин и большевики — совсем другое дело. Когда Керенский не сумел прекратить войну, люди проявили недовольство и стали прислушиваться к Ленину, который в своем штабе и Смольном институте пламенными речами собирал огромные толпы. Несмотря на то что меньшевики и эсеры Дз превосходили партию большевиков в пять раз, Надя понимала, что, как только Ленин исполнит свое обещание н выведет Россию из войны, подписав сепаратный мирный договор с Германией, за ним пойдет армия и большевики получат власть в стране.
«Еда и керосин», — сказала та женщина. Спорить с очевидным Надя не могла. Тем утром они с Эсфирью простояли в очереди в общей сложности три часа.
Громкий заливистый хохот снова привлек ее внимание к происходящему на улице — и к усталым окоченевшим ногам. За спиной у нее продолжали гудеть женские голоса.
— Эту золотую брошь мне мой Василий принес из дворца на Фонтанке, который они вчера обыскивали. Ты бы видела, какие богатства они изъяли! И это только у одной семьи! А мы голодаем.
— Миленькая вещица! Хотела бы я такую.
— Да ты не волнуйся, и у тебя такая будет. Вася говорил, они сегодня собираются идти в Голубой дворец, что на набережной Невы.
У Нади вздрогнуло сердце. Голубой дворец — так давно называли особняк Персиянцевых. Слава Богу, что они решили уехать в Крым. Дворец будет разграблен, и она никак не может это предотвратить... По крайней мере сами Персиянцевы, покинув столицу, оказались в безопасности.
Ей вдруг стало очень грустно. Ожили воспоминания: кровать с балдахином в спальне Алексея, диванчик, рубиновый графин, его особый запах... Его любовь. «О, Надя, гони эти воспоминания! Забудь о нем!» Но воспоминания не отступали, а ей приходилось стоять и делать вид, будто сейчас для нее нет ничего важнее сахара, сейчас, когда страшная опасность грозит фамильному дворцу Персиянцевых, а возможно, и слугам, оставленным поддерживать в нем порядок.
В глумлении над прекрасным было что-то отвратительное. Грабеж и разрушение без причины, ради самого разрушения, ужасны. Есть поговорка: «Посади свинью за стол — она и ноги на стол». То же происходит и с разнузданной толпой, получившей свободу. Надя не хотела больше слушать. Быть может, если она перестанет об этом думать, ничего этого не случится?
— Надя! Вот и я! Иди домой, дорогая, сегодня так холодно. Я вернусь, как только смогу.
Вадим. Как же она рада была его видеть! Надя на миг положила голову ему па плечо и лбом почувствовала холод, исходящий от его промерзшего пальто. Потом улыбнулась ему и поспешила домой.
Беременность давала о себе знать. От долгого стояния ноги у нее будто налились свинцом и распухли. Придя домой, Надя с радостью растянулась на кровати. Дома все было тихо. Эсфирь отсутствовала, Антон Степанович спал, а Сергей, судя по звукам, наводил порядок в приемной в другом конце квартиры.
Надя решила, что немного поспит, а потом займется завтраком. Не стоило спешить рассказывать отцу о готовящемся грабеже во дворце Персиянцевых. Он, конечно же, очень расстроится. Что, если та женщина ошиблась? Что, если они собирались грабить другой дворец? Наде вдруг стало стыдно за эти мысли. Ей отчаянно захотелось, чтобы разграбили не тот дворец, который она знала, а любой другой. Какое эгоистичное желание! Отец был прав: своя рубашка ближе к телу.
Незаметно она задремала, а когда проснулась, было уже позднее утро. Проспала! Отец ушел, и дома был только Сергей. Надя отправилась на кухню готовить чай с молоком. Куда пошел отец? Может, в госпиталь, к какому-нибудь пациенту? В последнее время он стал много времени проводить в военном госпитале на другом берегу Невы. Вадим, предположила она, все еще стоял в очереди за сахаром. Надя решила, что оставит чайник на плите, чтобы не остывал до его прихода. Он, когда придет, наверняка захочет горячего чаю. В октябре воздух сырой, особенно по утрам. В эти дни даже чай стало трудно достать, потому Надя заваривала листья по нескольку раз.
На кухне она устроилась за столом с дымящейся чашкой. От горячего чая по желудку разливалось приятное тепло. Ребенок внутри нее пошевелился, толкнулся. Надя улыбнулась и погладила округлившийся живот. Как же ей хотелось подержать крошечного беспомощного младенца в руках, почувствовать, как он тычется губками в грудь, как причмокивает, высасывая молоко. Скоро, уже скоро...
Дверь отворилась, и в кухню вошел Сергей.
— Кипяточку для старого братца не найдется? — бросил он, с улыбкой поглядывая на ее неуклюжую фигуру. — Что, уже заждалась?
Надя улыбнулась в ответ и кивнула.
— Садись, Сережа. Сейчас посмотрю, хватит ли тебе и папе.
— Для папы тебе придется заварить чай попозже. Его вызвали во дворец Персиянцевых. Похоже, у графини снова мигрень, и они решили отложить отъезд. Папа пошел, чтобы уговорить их уехать из Петрограда. Он подозревает, что графиня делает все, чтобы остаться в столице.
Надя встала и прижала руки к груди. Сердце пронзила боль. Такая сильная боль, что ей стало трудно дышать. Она сразу поняла, что не ослышалась. «Пожалуйста, Сережа, скажи, что я неправильно тебя поняла! Скажи, что Персиянцевы уехали из города! Они должны были уехать! Еще несколько дней назад! А папа... Боже, неужели папа пошел туда?»
Сергей подошел к ней, на лице — тревога.
— Что с тобой, Надя? Ты так побледнела! Что, схватки начались? Отвечай!
Надя покачала головой. Она ловила ртом воздух.
— Папа... Во дворце Персиянцевых... Сережа, сегодня Голубой дворец будут грабить! Я слышала, как женщины разговаривали...
В следующую секунду Сергей уже был у телефона, висевшего на стене, и звонил во дворец. Несколько напряженных мгновений он ждал, потом повесил трубку.
— Не отвечают. Я иду туда!
— Сережа, не ходи один! Возьми Вадима, он еще в очереди за сахаром стоит. Ты знаешь этот магазин, рядом с Филипповыми. Скорее!
Стоя посреди кухни, она проводила взглядом брата, который схватил пальто и выбежал прочь, хлопнув дверью. Квартира погрузилась в тишину.
Надя осталась одна. Ребенок снова пошевелился. То ли локоть, то ли маленькое колено больно придавило что-то внутри. Положив руки на живот, она постояла так какое-то время, не зная, что делать. Надя была рада, что осталась одна и что первый пациент придет еще не скоро: сейчас она не смогла бы заставить себя улыбаться или поддерживать беседу. Если бы Эсфирь была дома! От ее невестки исходила живая сила, и Надя догадывалась, что все они в разной степени заряжались ею. Да, ей хотелось, чтобы Эсфирь сейчас была рядом с ней. Хотя глупо так волноваться. Папа же не Персиянцев, это любой увидит. Если повезет, Сергей с Вадимом приведут его домой до того, как во дворец явится толпа.
Господи, пусть это будет так! Но даже если они не успеют вовремя, им будет нетрудно объяснить, кто они. В конце концов, они же сами на стороне революционеров! Они же друзья!
Лучше чем-нибудь заняться. На столе все еще стояли чашки с остатками чая. Можно было закончить уборку в приемной, которую начал Сергей. В животе у нее что-то мягко затрепетало, на ладонях выступил пот. Она тяжело опустилась на табурет и, сунув в рот кусочек сахара, отпила чая. Потом, чтобы остановить подергивание внутри, стала смотреть на стену, сосредоточив внимание на знакомом предмете, на том, что есть в каждом русском доме. Отрывной календарь. На каждой его страничке были перечислены имена святых, которых следует поминать в этот день, а на обратной стороне — какая-нибудь цитата, полезный совет или анекдот. Она подумала, не сорвать ли листок с сегодняшним днем и не прочитать ли, что там написано, но на это требовалось слишком много сил, а она н пошевелиться не могла. Поэтому Надя просто сидела и смотрела на календарь. Рядом громко тикали круглые часы.
Надя ждала.