Глава 16
На углу Невского проспекта и Мойки Сергей столкнулся с Вадимом.
— Осторожнее, дорогой шурин! Я из-за тебя чуть не уронил драгоценный груз! — Вадим помахал кульком сахара и воздухе.
Не обращая внимания на его слова, Сергей схватил друга за плечо.
— Сегодня будут грабить Голубой дворец. Папа там!
— Бежим! — не раздумывая, крикнул Вадим.
Двое молодых людей помчались по Невскому и через несколько минут уже были на набережной Невы. Они пробежали по менее людной улице Гоголя, мимо «Манежа» и Сената и свернули на Английскую набережную. Во всем городе воздух буквально дрожал от напряжения: на улицах Петрограда царила какая-то странная смесь ликования и угрозы. На углах группками стояли рабочие с кирками и дубинками в руках; улицы патрулировали отряды солдат с ружьями; по широким бульварам, взявшись за руки и распевая «Интернационал», шли мужчины и женщины в рабочих одеждах.
Английская набережная, по которой когда-то прогуливались важные франты и первые городские красавицы, была запружена толпами, размахивающими плакатами и транспарантами с грозными лозунгами. Там было полно и тех, которые ходили вокруг как будто совершенно бесцельно. Эти вели себя тише. Вскоре Сергей и Вадим осознали причину такого поведения. Еще не увидев Голубого дворца, они поняли, что опоздали. Звон бьющегося стекла был слышен издалека. «Подходящий звук для позорного поступка», — подумал Сергей. Десятки людей, мужчин и женщин, вооруженных камнями и палками, вбегали во дворец через парадный вход. Двери были распахнуты настежь, и Сергей через улицу увидел рабочих и солдат с ружьями и штыками, шныряющих по гладкому паркетному полу и большой лестнице.
— Через парадный нам не пройти, давай через черный, — выпалил Сергей.
Если там окажется закрыто, решил он, можно будет разбить окно и незаметно пробраться внутрь, пока толпа занята погромом. Дверь оказалась не заперта, и в узком коридоре, предназначенном для слуг, никого не было. Сергей повел Вадима через лабиринт комнат, убранных золотом и парчой. Сколько лет прошло с того дня, когда он так неудачно погостил в детской графа Алексея? Двадцать два? Двадцать три? Он с трудом узнавал большой салон с красной бархатной мебелью и гостиную, убранную голубым шелком. Зато Сергей отчетливо вспомнил тихое величие дворцовых залов, толстые стены которых не пропускали вечный уличный шум — крики торговцев и грохот экипажей и телег. Теперь же дворец оглашался криками, грубыми голосами, топотом и отвратительными звуками разрушения. Нужно было как можно быстрее поговорить с распалившимися грабителями — солдатами, рабочими и их женщинами. Главное — удерживать их внимание достаточно долго, для того чтобы успеть объяснить: Антон Степанович — не член семьи Персиянцевых.
Грабеж пока происходил в передней части здания.
— Надеюсь, они тут надолго задержатся и мы успеем вытащить папу, — на ходу бросил Сергей, когда они бежали по коридору на втором этаже.
Они остановились у открытой двери комнаты, похожей на будуар. Розовый и лиловый шелк на стенах поплыл у Сергея перед глазами, когда он увидел перевернутые кресла, порванные кружевные занавески на полу, перекошенные картины на стенах, зеркало в паутине трещин. Графиня Алина лежала па софе в лавандовом пеньюаре. Одна рука свешивалась через край, другая лежала на лице, будто защищая его от удара. Можно было подумать, что она спит, если бы не застывший на лице ужас и тонкая струйка крови, вытекавшая из ее виска на скулу и оттуда — на воротник из страусовых перьев, ставших алыми.
На полу, прислонившись к софе, вытянув руки к ногам графини, сидел граф Петр. Размозженная голова его была вывернута под причудливым углом. Сергей как загипнотизированный смотрел на эту пару, даже не пытаясь проверить, живы ли они. Его профессиональные навыки не проснулись. С трудом он оторвал взгляд от безжизненных тел и вдруг заметил чемоданчик отца. Где папа? Сергей ни разу не видел, чтобы отец забывал где-то свой медицинский саквояж.
— Сережа, сюда!
Голос Вадима заставил его очнуться. В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, и там, привалившись к ней плечом, на полу сидел Антон Степанович. В два шага Сергей оказался рядом с отцом. Он схватил его безжизненную руку, стал мерить пульс, поднял полуопущенные веки.
На его плечо опустилась рука Вадима.
— Сережа, он умер сразу. У него не было времени почувствовать что-нибудь...
Во лбу отца была дыра. Маленькое, аккуратное, смертельное отверстие. Огненная ярость, точно разряд молнии, пронзила Сергея. Сердце его заколотилось так, что он перестал слышать женские крики, доносившиеся из соседней гостиной.
Подонки!
Тут раздался топот тяжелых сапог, и в следующий миг в комнате загремел презрительный голос:
— Ага! Еще пара голубчиков! Бей буржуев!
В комнату ворвались двое солдат с ружьями и штыками. Лица у обоих были раскрасневшимися, один из них на ходу застегивал штаны.
Сергей поднялся и сжал кулаки. Все тело его напряглось, челюсти болезненно сжались. Откуда-то издалека донесся голос Вадима:
— Да вы что, товарищи, мы же с вами! Мы из ленинского совета депутатов. Тут ужасная ошибка произошла. Убили отца моего товарища. Мы пришли забрать его тело.
Один из солдат отступил на шаг и перегородил дверь ружьем.
— Никто никаких тел отсюда не заберет. Да и не шибко ты похож на одного из наших. За дураков нас держишь?
Второй солдат подошел к ним и нацелил ружье в грудь Вадима.
Тот покачал головой.
— Мой товарищ — доктор, и отец его был доктором.
— Ага, я так и думал. Дворянские прихвостни, значит! Лакеи, мы покажем вам, что думаем о таких, как вы!
Быстрым движением солдат с силой ударил Вадима тяжелым сапогом чуть ниже колена. Не ожидав такого, Разумов согнулся пополам и выронил кулек с сахаром, который все еще был у него в руках. Пакет зацепился за кончик штыка, и белые крупинки хлынули на лакированный пол. Видя, как пропадает добытый с таким трудом сахар, Сергей не выдержал. Он кинулся на солдата, но тот засек его движение и успел направить на него ружье. В то же мгновение Вадим прыгнул между ними, вытянув руку, чтобы оттолкнуть оружие. Но ноги его поскользнулись на кристалликах сахара, и пуля попала в него. Взбешенный солдат выстрелил еще несколько раз, и Вадим повалился. Сергей подхватил его, но не удержался на ногах и тоже упал.
Оглушенный, Сергей на какое-то время замер. Один из солдат чертыхнулся.
— Федька, болван! А что, если они и вправду были из наших?
— Нет! — рыкнул Федька. — Погляди на их одежду! — О ударил носком сапога по бедру Сергея.
— Ладно, черт с ними! Все равно идем отсюда. В других комнатах нас, чай, золотишко ждет. Ходу!
Федька ухмыльнулся.
— А этой горничной тебе не хватило, а? Не девка, а наливное яблочко!
Второй солдат подтолкнул его к двери.
— Я про другое золото, дурья твоя башка. Может, бабе своей серьги сыщу. Ай да!
Мужчины вышли из комнаты и захлопнули за собой золоченую дверь. Когда их шаги стихли, Сергей зашевелился и начал медленно выбираться из-под Вадима, стараясь не причинить боль раненому другу. Горячее текло по шее Сергея, пропитывая воротник и рубашку. Кровь лилась из ран Вадима ручьем. Его нужно было немедленно отправить в больницу. Сергей неожиданно вспомнил про отцовский чемоданчик. Там наверняка должны быть бинты. Возможно, удастся остановить кровотечение, а потом уж как-то вынести Вадима из дворца. Как это сделать, он думать не стал — сначала главное.
Он выбрался из-под бесчувственного тела друга, и то перевернулось с глухим стуком. Сергей раскрыл чемоданчик, вынул бинты и стал осматривать Вадима.
Ефимов-доктор с одного взгляда понял, что его друг мертв: остекленевшие глаза, изрешеченное пулями тело, пропитанная кровью одежда, — но Сергей-друг отказывался принимать очевидное. Он сел рядом с Разумовым на пол, стал щупать пульс, ударил его по лицу, стал трясти. Потом медленно опустил голову и заплакал. Вадим... Друг... Брат... Слезы душили его, к горлу подступил комок. Сон. Это просто страшный сон! Он поднял голову и снова посмотрел на Вадима. Руки раскинуты прямо на рассыпанном сахаре. Сахар! Надя. Эсфирь. Теперь он единственный мужчина в семье. Нужно выбраться из дворца. Он встал, вышел на середину комнаты и прислушался. Из другого конца дворца еще был слышен грохот ломаемой мебели и крики. Женские вопли прекратились. Скольких слуг убили вместе с их хозяевами? Теперь в этой комнате смерти было тихо. Он взглянул на Персиянцевых, лежащих на роскошной софе. Они даже умерли с комфортом. Такие аккуратные, чистенькие, не то что папа или Вадим. Гады! Пиявки, присосавшиеся к беднякам. Будь они прокляты! Гореть им в аду!
Переполненный горем и гневом, Сергей взял со стола китайскую вазу и швырнул ее в окно. Осколки стекла рассыпались, на миг сверкнули в призме света и обрушились на пол.
Он подбежал к камину и одним яростным движением смел с полки часы, фарфоровую фигурку и серебряный подсвечник, которые каким-то чудом остались незамеченными до него. У секретера стояло небольшое кресло с маленькой подушкой на сиденье. Схватив его обеими руками, он поднял кресло над головой и разбил об изящный стол.
Потом запрокинул голову и заревел во весь голос, дико, истошно, как безумец. Крик наполнил комнату и зазвенел у него в ушах. Ярость отступила. Дурак! Какой же дурак! На крик сбегутся солдаты и добьют его! Нужно убираться отсюда. Нужно спасти себя ради его женщин. Но вытащить тела не удастся. Это слишком рискованно. Унести получится только медицинский саквояж. Ему невыносимо было думать о том, что чьи-то грязные руки будут рыться в отцовском чемоданчике, трогать его стетоскоп, хирургические инструменты. Он торопливо захлопнул и подхватил драгоценный груз. Потом посмотрел на отца в последний раз.
Прощай, папа. Слова, которые должны быть произнесены, будут произнесены; чуткость, которая должна быть проявлена, будет проявлена. Но не сейчас. Прощай, папа. Я люблю тебя! Сергей бережно положил отца на пол, аккуратно сложил его руки на груди и закрыл ему веки. Потом посмотрел на Вадима и заметил, что тот все еще сжимает надорванный кулек с сахаром. Сергей рванул его из рук друга и прижал к себе отцовский саквояж. Не нужно было трогать тела. Солдаты поймут, что он остался жив. Впрочем, ему ничего не грозит, ведь они не знают, кто он. Нет, он, наверное, сходит с ума. Какая разница, трогал ли он тела? Солдаты поймут, что он выжил, потому что не увидят его трупа!
Заторопившись, он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и выскользнул из дворца через черный ход. Крики и грохот продолжались, но, к счастью, его никто не заметил. От пережитого он перестал видеть и слышать. Тело его двигались автоматически в ответ на импульсы инстинкта.
Через какое-то время Сергей увидел, что находится внутри Исаакиевского собора, стоит на коленях у бокового алтаря за массивными пилонами. Он не помнил, как попал сюда, но понимал, что привело его в храм. Сергей пришел в собор не для того, чтобы молиться Богу, а для того, чтобы проклинать Его. Это было единственное место, где он мог отдаться горю, не привлекая внимания слезами и стенаниями. Он ведь доктор, верно? И потому знает, что, прежде чем вернуться домой и увидеть Надю, ему необходимо набраться мужества. Он нужен ей сильным: теперь он — ее единственная опора.
Надя, его сестренка. На восьмом месяце. Как же ей сказать, что ее муж и отец погибли этим утром? Погибли? Нет. Были убиты, бессмысленно и жестоко — только за то, что оказались там в неподходящее время. Одно дело, когда толпа убивает ненавистных угнетателей, и совсем другое, когда жертвами становятся те, кто ратовал за их цели. А ведь они с Эсфирью последние годы этим и занимались.
Но сложнее всего будет сказать Наде, что Вадим был убит, защищая его, ее брата. Сейчас Сергею об этом думать не хотелось.
Другу он был обязан жизнью. Еще не рожденный ребенок Вадима станет его ребенком. Он заплакал. Сейчас ему нужно было выплакаться, потому что в следующий раз он будет лить слезы очень нескоро. Слава Богу, что у него есть Эсфирь! Его милая, любимая жена.
Увидев запятнанную кровью рубашку Сергея, Надя крикнула:
— Сережа, ты ранен?!
Эсфирь, вернувшаяся домой раньше, вбежала в комнату, но Сергей поднял руки и покачал головой, успокаивая их.
— А где папа? — Надя схватила Сергея за руку. — Где он?
— Наденька, дорогая, папа умер. — Сергей обнял ее и крепко прижал к себе. — Он не мучился. Слышишь, совсем не мучился.
Надя вырвалась из его рук и отступила.
— Умер? Нет!.. Боже милосердный, нет!
Эсфирь подошла к подруге сзади и положила руки ей на плечи. Надя тихо произнесла:
— Как? Ты видел... Ты видел, как это случилось?
Сергей покачал головой.
— Нет. Мы опоздали. Мы с Вадимом бежали всю дорогу и все равно опоздали.
— А где Вадим? Куда он пошел? Опять за сахаром?
Сергей подвел Надю к креслу и усадил. Потом повернулся к Эсфири.
— Принеси воды. — Он подождал, пока жена наполнила стакан из графина на кухонном столе, и повернулся к Наде, которая дрожала всем телом.
— Наденька. Возьми себя в руки. Не только папа погиб. Вадима тоже не стало.
— Не стало? Что значит... не стало?
— Его застрелили, когда он пытался меня защитить. Там были солдаты, один целился в меня, а Вадим хотел отвести ружье. Мы упали, и они решили, что мы оба мертвы. Мне пришлось уйти самому. Я не смог вынести тела.
Тела. Вот чем они теперь стали! Наде показалось, что стены комнаты сдвинулись, вытеснив из нее воздух. Она начала задыхаться.
— Нет... Нет... — без голоса, одним дыханием произнесла она. И голова, и руки ее задрожали. Папа. Вадим. Оба сразу. Нет! Боже, нет! Этого не может быть! Мертвы... Убиты... Отец. Муж. Мертвы.
Потолок, стены давили на нее, она погружалась все ниже и ниже, в черную яму, но потом разум смилостивился над ней и затуманился.
Пришла в себя Надя уже на кровати. Открыв глаза, она увидела лица Эсфири и Сергея. Они то расплывались, то снова становились четкими.
Она попыталась подняться, но Сергей удержал ее.
— Полежи немного, Надя. На вот, выпей валерьянки. Это поможет.
Надя не хотела лежать. Лежа ей было еще хуже. Она оттолкнула лекарство и села на кровати.
— Расскажи, как это произошло?
— Зачем мучить себя, Наденька? — произнесла Эсфирь, нежно гладя ее по волосам. — Это их не вернет.
— Я хочу знать, как это произошло! — вскричала Надя. — Вы не понимаете? Я должна знать! Если ты не расскажешь, я сама начну представлять и мучить себя! Расскажи, слышишь? — В ее голосе появились истерические нотки, но она не могла успокоиться.
Эсфирь положила ладонь на руку Сергея.
— Наверное, лучше будет рассказать. Ей нужно это знать. — Видя, что Сергей колеблется, она добавила: — Разве ты не понимаешь — она должна знать.
Сергей сбивчиво рассказал сестре, как они нашли тела Антона Степановича и Персиянцевых и как умер Вадим. Надя слушала, спрятав лицо в ладонях и твердо уперев ноги в пол. Папа умер быстро и без мук, от одного выстрела. И Вадим умер быстро, но не так безболезненно. И до последней минуты он сжимал в руке сахар, который нес своей беременной жене. «Царство небесное вам, дорогие. — Она машинально перекрестилась. — Покойтесь с миром. Боже мой, они, наверное, все еще лежат там, на полу, а может, их грубо оттащили в сторону. Безвольные руки и ноги, свисающие головы... Господи, нет! Нет!»
— Сережа, мы должны... Нужно забрать... — Она не могла заставить себя произнести слово «тела». — Нужно забрать оттуда папу и Вадима и похоронить их рядом с мамой.
Сергей не пошевелился, и Надя крикнула:
— Ты слышишь?! Попроси Облевича помочь. Солдаты, рабочие должны знать его. Наймите телегу. — Представив себе телегу и громыхающие в ней гробы, Надя расплакалась. — Сережа, я не хочу, чтобы они остались там, как... как... — Она покачала головой и зарыдала еще сильнее.
Сергей опустился на колени рядом с ней.
— Наденька, послушай! Мы не можем пойти туда. Там выставили посты, и теперь солдаты охраняют дворец. Если мы попробуем, то можем сами погибнуть.
— Ты не понимаешь? Мой отец и мой муж лежат там, брошенные...
Сергей поднялся. На щеке его дернулся мускул.
— Надя, будь благоразумна. Если что-нибудь случится со мной, то не только вы с Эсфирью останетесь без защиты, но и ребенок тоже.
Надя перестала плакать. Она медленно подняла голову и посмотрела на брата. Вадим умер для того, чтобы Сергей жил. Если бы случилось наоборот, было бы ей легче? Нет! Она закрыла глаза и попыталась унять горючие слезы. Больше она не увидит милого лица Вадима, но брат еще жив, и она не имеет права подвергать опасности его жизнь. И все же, как можно оставить там Вадима и папу, не обмыть, не похоронить? Папа... Наде был уже двадцать один год, и она сама скоро должна была стать матерью, но в ту минуту женщина почувствовала себя осиротевшей маленькой девочкой.
Сирота. Персиянцевы тоже были мертвы. Еще одно звено цепочки, соединявшей ее с Алексеем: они потеряли своих близких в одно и то же время, в одном и том же месте. Она еще должна радоваться: Сергей, любимый брат, жив. И Эсфирь. Ее семья. Дорогие ей люди. И ребенок, который скоро родится, эта частичка Вадима, которую она будет любить вечно.
А Алексей? У него никого не осталось. Он был единственным сыном в семье. Правда, еще был дядя, граф Евгений, который жил где-то в Париже. Но он давным-давно не приезжал в Россию, и она не слышала, чтобы Алексей когда-нибудь о нем упоминал. Может быть, стоило написать Алексею? Сказать, что есть человек, который скорбит вместе с ним. Нужно будет подумать об этом. Но сейчас Надя больше всего хотела, чтобы папа и Вадим оказались дома.
— Сережа, если ты не пойдешь, попроси Облевича. Он со Шляпиными сможет уговорить солдат разрешить забрать папу и Вадима. Пожалуйста, поспеши, пока они их не убрали.
— Надя, любого, кто будет спрашивать о телах, сразу начнут подозревать, а это очень опасно. Я не могу просить кого-то рисковать жизнью вместо себя.
Эсфирь с заплаканным лицом встала между братом и сестрой.
— Сергей, я понимаю, что чувствует Надя. Со мной случилось то же самое. Мне не позволили вернуться и похоронить родителей. И я до сих пор не могу этого забыть. — Она опустила голову. — Я так и не узнала, что сделали с папой и мамой.
— Ты думаешь, мне не больно?! — вскричал Сергей дрожащим голосом. — Я был там. Я видел их... — Голос его сорвался, он закашлялся, потом продолжил: — Мне так же хочется их забрать, как и вам, но нельзя же терять голову. Все, что мы можем для них сделать, — это помнить и ценить то, чем они пожертвовали ради нас. — Он грохнул по столу кулаком. — Черт возьми, мы не можем вернуть их к жизни. Мы должны думать о живых! — Он со злостью показал на живот Нади. — Подумай о новой жизни!
Надя медленно встала и обвила руками шею брата. Кровь на его рубашке засохла и потемнела. Она прижалась головой к его щеке. Конечно, он был прав. Разум соглашался с ним, но сердце продолжало саднить. И вдруг — так неожиданно, что она охнула и вскрикнула, — Надя почувствовала острую боль внизу спины. Резь была такой пронзительной, такой внезапной, что она с большим трудом устояла на ногах.
Надя схватилась за поясницу рукой, и в тот же миг сильнейший спазм сжал низ ее живота. Второй рукой она взялась за живот и посмотрела на брата полными ужаса глазами.
— Боже мой! Не может быть! Мне же еще месяц...
Могло быть. И она знала это. Надя слышала о том, что такое бывает при сильных переживаниях. Это называлось преждевременными родами.
Сергей обнял ее за талию.
— Наденька, не волнуйся. Не так уж и рано. Хорошо, что ты дома. Идем со мной, устроим тебя поудобнее, а потом я позову коллегу. Он примет роды. Он совсем рядом живет.
Брат провел ее в рабочий кабинет отца и бережно помог ей лечь на стол. Надя ахала и стонала. Боль заставила ее позабыть о горе. Сергей ненадолго ушел, а когда вернулся, Надя услышала, как он дает Эсфири быстрые, четкие указания. Сергей склонился над сестрой.
— Коллеги нет дома, и я не хочу тратить время на поиски кого-то другого. Придется мне самому принимать роды. — Он повернулся к Эсфири. — Принеси полотенец и поднос с инструментами.
Наде казалось, что кто-то разрывает ей спину пополам и выкручивает внутренности. Где же эти чередующиеся схватки, о которых она слышала? Все ее тело как будто избивали и ломали.
— Давай, Надя! Тужься!
Голос Сергея долетел откуда-то издалека. Он дал ей лауданум, Надя выпила, и теперь для нее главным делом стало избавиться от боли. Она, держась за руку Эсфири, стала тужиться, но не выдержала и закричала. Как долго это продолжалось? Сколько часов? Ей показалось, что время остановилось и боль никогда не закончится. А потом, словно по мановению волшебной палочки, агония прекратилась. Облегчение было таким мощным, что она откинулась на подушки. Мышцы расслабились, тело обмякло, и вдруг раздался самый милый, самый прекрасный из всех на земле звуков — пронзительный крик новорожденного ребенка. Ее ребенка.
— Надя, у тебя девочка! О, слава Богу, здоровенькая малышка Катя!
Надя заплакала, заревела по-женски от счастья. Боже, ее собственная малышка, которую она будет любить, которую станет воспитывать. Наверное, это Вадим рассказал Сергею, что они хотели назвать девочку Катей. Вадим! Он не увидит свою маленькую дочь. Слезы, которые текли из ее глаз ручьем, приносили покой и утешение, вместе с ними из тела изливалась боль. Эсфирь вытирала ее лицо полотенцем, гладила ее мокрые волосы, убирала со лба прилипшие пряди. Надя повернулась и сжала ее руку.
— Эсфирь, я не могу в это поверить! Вадим... Папа... Их больше нет, и я уже никогда их не увижу!
— Тс-с! Я знаю, Надя... Как же хорошо я это знаю! — Эсфирь наклонилась, обняла подругу за плечи и стала качать. Потом, когда Надя перестала всхлипывать, вернулась к Сергею, чтобы помочь обмыть ребенка.
После того как Надя была перенесена в свою кровать и заснула, Эсфирь сбегала к соседке Ольге Ивановне и попросила ее прийти, чтобы побыть с новоиспеченной мамочкой. Потом вернулась в гостиную и остановилась перед Сергеем, который сидел в кресле, закрыв глаза. Он был бледен и выглядел совсем обессилевшим. Бедный Сережа, столько вынести за один день! Она и не знала, что способна любить так сильно, что сможет принять в свое сердце новую семью. Но это случилось, и Эсфирь была рада. Теперь настал ее черед сделать что-то для Сергея и Нади.
— Сережа, — сказала она, — мне приходилось иметь дело кое с кем из большевистских чинов, я ездила в Выборг, встречалась с рабочими. Они знают меня. Давай я схожу во дворец и заберу папу и Вадима. — Она предостерегающе подняла руку, когда он хотел возразить. — Подожди. Я не собираюсь делать глупости. Я найду Облевича, может быть, Шляпиных с собой возьму. Будет лучше, если пойду я: меня больше знают. Если они меня видели, должны были запомнить.
— Нет! Они могут посчитать, что ты связана с Персиянцевыми. Решат, что ты скрытая монархистка и агент полиции. Это слишком опасно. Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты должна понять.
Эсфирь отвела взгляд в сторону.
— Сережа, я понимаю, что сейчас чувствует Надя. Я хочу сделать это не только ради вас, но и ради себя. Это все равно что... — Она пожала плечами, подбирая подходящие слова. — Все равно что не выполнить долг. Я должна попробовать.
— Нет! — бешено закричал он.
Эсфирь вдруг поняла, что Сергей за этот день и так уже слишком многое пережил и продолжать спор будет жестоко.
— Хорошо, — спокойно сказала она. — Я не хочу, чтобы ты еще и из-за меня мучился. Мне нужно на работу, так что не жди меня вечером. У нас выпуск очередного номера, будем трудиться допоздна. Пока ты занят с пациентами, с Надей и ребенком посидит Ольга Ивановна, я попросила ее.
Сергей порывисто стиснул ее в объятиях, крепко прижав к груди.
— Прости, Эсфирь! Наверное, я все еще не отошел. У меня не осталось сил, чтобы еще больше волноваться. — Голос его дрогнул. — Я так тебя люблю!
Эсфирь прижалась к его груди. Ей стало слышно, как громко стучит его сердце. Она подняла голову и поцеловала его в губы, медленно и нежно.
— Мой Сережа...
Он сильно прижал ее к себе, положил руки ей на голову, скользнул пальцами в густые кудри.
— Любимая! Ты — моя жизнь, моя поддержка. Воздух, которым я дышу. — Он жадно поцеловал ее в губы, затем стал осыпать легкими поцелуями щеки, нос, глаза.
Эсфирь отвела голову, взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза и улыбнулась.
— Мой Сережа! Ты сделал меня счастливой.
А потом она быстро отвернулась и взяла пальто.
— Если я буду поздно, не волнуйся. Не жди меня, ложись спать. Тебе нужно хорошо отдохнуть. И помни: Наде и малышке ты сейчас нужен больше, чем мне.
Эсфирь вышла из дома и быстрым шагом направилась к цели. Если Сергей что-то заподозрит, ей бы не хотелось, чтобы он догнал ее и взял обещание не делать глупостей. Эсфирь действительно была намерена забрать тела из Голубого дворца. Она собиралась просить Якова Облевича и братьев Шляпиных помочь ей, потому что прекрасно понимала: чем больше знакомых лиц увидят солдаты, охраняющие дворец, тем крепче будут их шансы на успех. К тому же, чтобы вынести тела, понадобится несколько человек. В тот день у нее был выходной, и она солгала Сергею насчет работы, чтобы он ничего не заподозрил и не помешал ее планам.
Сегодняшняя трагедия для нее тоже стала ударом. Ей было жаль Антона Степановича и Вадима, но ее горе не было таким мучительным, как горе Сергея или Нади. Однако это убийство всколыхнуло тщательно упрятанные воспоминания о смерти ее родителей и об изнасиловании. Она знала, каково жить с такой тяжестью в душе, и потому хотела оградить от этого Надю.
За месяцы, прошедшие после свадьбы с Сергеем, которого она любила со страстью, удивившей ее саму, Эсфирь и Надю полюбила как сестру, приобретя тем самым дружную семью. И теперь собиралась сделать все возможное для того, чтобы тела Антона Степановича и Вадима оказались дома. Рабочих или солдат, которые сегодня будут охранять дворец, она не боялась. После триумфального возвращения Ленина и Петроград она часто бывала в Смольном на его выступлениях. Была она и на Финляндском вокзале среди ликующих рабочих, которые пришли туда приветствовать Ленина и его супругу Надежду Константиновну Крупскую. Эсфирь ухаживала за больными женами рабочих в их лачугах, и в Выборге ей даже дали прозвище — Ангел-хранитель. Она считала, что не заслуживает такого имени, но надеялась, что сегодня оно пригодится. Смешно бояться, что ее могут связать с семьей Персиянцевых или посчитать агентом монархистов!
С далекого Литейного проспекта донеслось несколько выстрелов, но Эсфирь привыкла к этим звукам. Небо над тем районом озарилось багрянцем, и женщина остановилась посмотреть на зарево. Как же это печально! Сдерживаемая ненависть, накопившаяся за века молчаливого угодничества, вырвавшись, грозила захлестнуть всю страну. Но толпу Эсфирь не винила. Будь у нее возможность, она точно так же поступила бы с убийцами, которые устроили погром в ее деревне пять лет назад.
Добравшись до квартиры Якова, она постучала, но никто не ответил. Из соседней двери показалась голова.
— Его с утра не было, — сообщил сосед, с любопытством оглядывая Эсфирь. — Передать что-нибудь?
— Да. Пожалуйста, передайте ему, что Эсфирь и Сергей просят его прийти как можно скорее.
Расстроившись, она пошла к Шляпиным. Выслушав ее рассказ, братья переглянулись.
— Нам понадобится телега и гробы. Где же их взять-то и такое время? Уже шесть часов!
— Что же делать? — спросила Эсфирь. — Нужно вывезти Антона Степановича и Вадима из дворца сегодня, пока они сами не увезли их. Хотя, возможно, мы уже опоздали.
— Что, если нанять дрожки и оставить их на соседней улице, чтобы не привлекать внимания?
Эсфирь поежилась, представив себе мертвых Антона Степановича и Вадима на сиденье дрожек. Но другого выхода не было, и она это знала.
— Поторопимся!
У парадного входа в Голубой дворец двое солдат перегородили им дорогу.
— Куда идете, товарищи? За какой надобностью?
— Мы пришли забрать тела двух моих родственников, которые сегодня утром были застрелены тут по ошибке, — ответила Эсфирь, надеясь, что ее голос звучит спокойно и властно.
Подняв факел высоко над головой, один из солдат всмотрелся в ее лицо.
— Родственников? Любые родственники тех, кто жил внутри этих хором, — он дернул подбородком в сторону дворца, — враги государства.
Шляпины одновременно хлопнули его по спине и дружно захохотали.
— Да будет тебе, браток, мы все большевики. Вот наши удостоверения, смотри, если не веришь.
Солдат широким жестом отодвинул протянутые бумаги.
— Не нужны мне ваши удостоверения. У меня приказ.
«Черт, он не умеет читать! — с тревогой подумала Эсфирь. — Нужно пустить ему пыль в глаза. — И приказала себе: — Говори командирским голосом!»
— Мы что, должны доказывать, что имеем право войти? Нам нужно всего лишь забрать два тела.
Не зная, что делать дальше, солдат заволновался. Пытаясь выиграть время, он покашлял, вытер рукавом губы, но потом взял Эсфирь за руку.
— Пошли со мной, я проведу тебя к дежурному комиссару. Пущай он решает, что с тобой делать.
Шляпины двинулись было за ними, но солдат перегородил дорогу ружьем.
— Вы не пройдете. Гражданка сказала, что там тела ее родственников, так что обождите здесь.
Эсфирь провели в небольшую комнату, расположенную недалеко от парадного входа. Комиссар сидел за письменным столом. Когда солдат рассказал, чего хочет Эсфирь, человек за столом сквозь табачный дым окинул ее изучающим взглядом.
— Мы не встречались раньше?
— Быть может, и встречались, товарищ комиссар, — ответила Эсфирь, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я была на многих собраниях и, когда распространяла революционные листовки, часто ходила по заводам и казармам.
— Что же связывает ваших родственников, которых вы хотите забрать, с дворянами, жившими здесь?
Эсфирь почувствовала, что попалась. Она никогда неумела хорошо лгать и решила, что ее единственная надежда на успех — говорить правду.
— Один был семейным врачом, а второй пришел...
— Семейным врачом? Кем он вам приходился?
— Свекром.
Опершись о стол обеими руками, комиссар медленно встал. «Ручищи здоровенные, как лапы льва», — подумала Эсфирь, и по телу ее пробежал холодок, когда мужчина неторопливо обошел стол и остановился рядом с ней.
— Свекор, значит, да? Ну-ну! — произнес он, глядя на нее с высоты своего роста. — Что ж, гражданка, давайте посмотрим ваши документы.
Опять это новое слово «гражданка», придуманное большевиками, чтобы при обращении не указывать на классовую принадлежность человека. Она достала из внутреннего кармана пальто удостоверение и протянула комиссару.
— В «Северных записках», значит, работаете. Понятно. Журналист?
Эсфирь кивнула, не понимая, к чему он клонит. Мужчина прищурился.
— Революционерка с родственниками в Голубом дворце. На чьей вы стороне, гражданка Ефимова?
— Можете осведомиться у начальника моей ячейки, товарищ комиссар. Он поручится за меня.
— У меня нет времени проверять каждого, кто сюда приходит. Вы арестованы, гражданка. Каждый, кто хоть как-то связан с Персиянцевыми, подлежит задержанию и допросу. Вас отвезут в тюрьму, в «Кресты», и, если выяснится, что вы невиновны, вас отпустят.
Выйдя из дворца, Эсфирь заметила, что Шляпины переместились ближе к ожидавшим дрожкам. Прежде чем подняться в грузовик, к которому ее подвели, она задержалась, чтобы братья увидели, что происходит. Вечер встречал холодом. Улицы были покрыты снегом, но не свежим, белым, а грязным, утоптанным.
Теперь ей предстоит каким-то образом доказывать тюремщикам свою невиновность.