Глава 17
Всю ночь Сергей не знал покоя. Он слишком устал, чтобы бодрствовать, дожидаясь Эсфири, но пережитое не давало ему заснуть, поэтому, погрузившись в полузабытье, он метался по кровати, борясь с кошмарами.
Горе раздавило его. Этот невыносимый груз отягчался мыслями о том, какие обязанности лягут на него, последнего мужнину в семье Ефимовых. Он медленно открыл глаза навстречу молочному свету октябрьского утра, который, просочившись сквозь занавески на окнах, упал на деревянные половицы. Ему стоило больших трудов сдержать себя, чтобы тут же не вскочить с постели и не броситься к сестре и ее ребенку. В квартире было тихо, а значит, все спали. Нужно двигаться поосторожнее, чтобы не разбудить Эсфирь. Он аккуратно повернулся — проверить, спит ли жена или смотрит на него, подложив под голову локоть, что в последнее время бывало часто. Но в это хмурое утро Эсфири рядом с ним не оказалось. Хотя ему и не спалось, он вроде не слышал, как она вставала.
Одевшись на скорую руку, он поспешил в комнату Нади. У двери услышал негромкое чмоканье — его новорожденная племянница сосала материнскую грудь. Племянница! Приятное тепло разлилось по его телу. Он подошел к кровати и залюбовался живым комочком. Надя прикрылась и посмотрела на Сергея.
— Правда, она красавица? — прошептала молодая мать и заплакала.
Сергей кивнул, не сводя глаз с девочки: круглые, широко раскрытые голубые глазки, крохотные влажные губки кружочком, блестящий язычок недовольно высовывается и прячется обратно.
— Ты не слышала, как Эсфирь утром уходила? — спросил Сергей, поправляя малышке пеленку.
— Нет. Я думала, она еще спит.
— Хочешь чаю или горячего молока?
— Нет, спасибо. Я не голодна. Все думаю о папе и Вадиме... Не могу поверить, что они умерли... Ох, Сережа, что же теперь делать? Неужели их похоронят в безымянной могиле?
— Нужно думать о живых, Надя. Сосредоточься на Кате.
Сергей поспешил выйти из комнаты, боясь, что Надя увидит, как ему самому нелегко смириться с этой мыслью. Нужно приготовить завтрак для себя и сестры — тела должны питаться, пока души предаются отчаянию. Но вместо кухни Ефимов оказался в своей спальне. Он откинул одеяло на той стороне кровати, где спала Эсфирь, и нежно провел рукой по подушке. Там не было вмятины от головы, и на простыне не обнаружилось ни одной складки. Сергей выпрямился. Выходит, Эсфирь вообще этой ночью не ложилась. Жена не вернулась из редакции. Она предупредила, что задержится допоздна, но не могла же она пробыть там всю ночь! Охваченный тревожными предчувствиями, он прошел на кухню, снял трубку телефона и позвонил в редакцию «Северных записок». «Нет, Сергей Антонович, вашей жены здесь нет, — ответил женский голос. — Нет, вчера она не приходила. Видите ли, редакция вчера весь день не работала. — И потом: — Нет, она ничего не просила передать».
Сергей повесил трубку и какое-то время неподвижно стоял рядом с телефоном. По его телу вдруг прошла дрожь. Значит, вчера она не пошла в редакцию. Она намеренно обманула его, и он догадывался зачем. Добрая и решительная Эсфирь на самом деле пошла в Голубой дворец. Внутри его все сжалось, в ушах застучал пульс. Идти туда Сергею было нельзя, а Шляпиным и Облевичу можно было не звонить — в это время их наверняка нет дома. Но сидеть сложа руки было невыносимо.
Наде ничего говорить пока не надо, ей и так сейчас нелегко. С минуты на минуту должна прийти Ольга Ивановна, он попросит ее остаться, а сам уйдет.
Хоть Сергей и не хотел идти в Голубой дворец, ноги сами привели его туда. Он даже не пытался думать, что ему это даст, прекрасно понимая, что не пройдет через пост у входа. У парадного несколько солдат охраняли пару грузовиков. Сергей не решился спрашивать кого-нибудь из них об Эсфири. Прятаться, беречься ради своих близких было для него делом новым и неприятным. Беспокойству о жене придется отойти на второй план.
Было очень холодно, даже для конца октября. Влажный морозный воздух проникал сквозь пальто. При такой погоде по набережной, не привлекая внимания красногвардейцев, не погуляешь. Жизнь вокруг кипела. Большевики заняли телефонные узлы, Зимний дворец, главные правительственные здания. В полицию же Сергей идти не решился. В городе говорили, что Керенский бежал из Петрограда, но никто, похоже, не знал куда. Оставалась лишь слабая надежда на то, что он приведет с собой армию и восстановит в стране порядок. Ленин между тем заявил, что Временное правительство распущено и власть переходит в руки Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Хотя передача власти прошла мирно, в воздухе витал страх.
Как Сергей и предвидел, ни Облевича, ни Шляпиных дома не оказалось. Дворник, проворно махающий длинной метлой из березовых веток, не знал, где их искать.
— Скажите, как вас звать, и я передам, что вы приходили, — сказал он. Почему-то звук, с которым мужик сгребал в кучу мусор, показался Сергею очень неприятным. Он покачал головой и пошел со двора. «Я вынужден скрываться в собственном городе! — изумленно подумал он. — Скрываться от невидимого преследователя. Сколько же это продлится? Эсфирь в беде. Но где она?» От накатившего ужаса у него похолодели кончики пальцев. Он должен ее найти! А когда найдет, первым делом выбранит ее хорошенько, а потом крепко прижмет к себе и поцелует. «О, Эсфирь, как ты могла быть такой простодушной?»
Как только стемнеет, он еще раз наведается к Якову. Тот должен что-то знать. Он поможет найти ее. Однако вечером Сергею не пришлось идти к Якову, потому что Облевич сам пришел к нему с посланием от Шляпиных.
— Они видели, как Эсфирь усадили в грузовик у Голубого дворца, и слышали, как охранник велел шоферу езжать в «Кресты», — сказал Яков. — Шляпины не захотели сами приходить к тебе — побоялись, что кто-нибудь увидит их здесь и решит, что они связаны с Персиянцевыми.
Но в тот миг Сергей мог думать лишь о том, что Эсфирь жива. Ему стало так радостно, что захотелось рассмеяться. Сейчас главным было то, что он снова увидит жену, и по сравнению с этим ее арест казался не столь важным.
— Спасибо тебе, Яшка! Спасибо! Слава Богу, я теперь знаю, где она. Я немедленно иду туда. Объясню, что ее арестовали по ошибке.
Яков ответил не сразу. Он снял пенсне и стал медленно его протирать. Потом, взглянув на Сергея, долго прилаживал стеклышки к переносице.
— Знаешь, Серега, все сложилось так, что я бы на твоем месте... уехал из Петрограда.
— Яшка, ты что, рехнулся? Эсфирь в тюрьме, Надя только что родила, а ты советуешь мне уехать из Петрограда?
Яков кивнул.
— Да. Советую. Невозможно предсказать, что взбредет в голову красногвардейцам. Они сегодня говорят одно, а завтра — другое. И человеческая жизнь для них ничего не значит, ты сам это видел. И смерть тоже вообще ничего не значит! — Яков покачал головой и печально усмехнулся. — Не за такую революцию мы боролись, верно, дружище?
Сергей ударил кулаком о ладонь.
— Люди озверели.
— Они, если видят хотя бы малейшую связь с дворянами, сразу с ума сходят. Им оказалось достаточно узнать, что твой отец был семейным врачом Персиянцевых, чтобы... Теперь вся твоя семья под подозрением.
— Но я сам никак не связан с Персиянцевыми! Я в их дворце появился один-единственный раз, когда мне было девять лет!
— Они все равно посчитают тебя виноватым. К тому же разве за твоей сестрой не ухаживал одно время молодой граф Персиянцев?
У Сергея от злости в глазах помутилось.
— Как ты можешь? Кто тебе это сказал?
Яков поднял руки, как будто защищаясь.
— Тише, Сергей! Что тут такого? Просто я раз или два видел их вместе гуляющими по Летнему саду.
Сергей с трудом заставил себя успокоиться.
— Кто вспомнит об этом невинном романе через столько лет?
— Кто знает, насколько невинном! Большевики уж точно так не посчитают. Слуги, знаешь ли, тоже молчать не будут. Хочешь не хочешь, а фамилия Персиянцевых бросает на тебя тень. Кроме того, рано или поздно большевики обратят внимание и на стихи твоей сестры — те, что печатались, — и наверняка найдут там что-то антиреволюционное. Я просто предупреждаю тебя, чтобы в любую минуту ты был готов уехать из города. Если что, я, конечно, постараюсь предупредить тебя, но, сам понимаешь, обещать ничего не могу.
Положив одну руку Якову на плечо, Сергей протянул ему вторую.
— Я знаю, Яшка, ты хочешь помочь. Спасибо за предупреждение. Но я не могу уехать, не попытавшись вытащить Эсфирь из тюрьмы.
Яков сложил губы в трубочку и несколько раз кивнул.
— Понимаю, понимаю. Только знаешь, иногда больше мужества требуется не для того, чтобы лезть на рожон, а для того, чтобы повести себя как трус. Самое главное, что тебе идти в «Кресты» опасно. Если Эсфирь там допрашивают, ты, явившись туда, сделаешь только хуже.
Яков покачал головой, потом развернулся и двинулся к двери, но, взявшись за ручку, остановился.
— Беги из Петрограда, Серега, пока можешь...
Почти всю ночь Сергей не спал, мучительно размышляя над словами Якова. Конечно, он знал о беззаконии, которое творилось на улицах, но отказывался верить в то, что оно может коснуться и его. Он был убежден, что своей преданностью делу революции заслужил неприкосновенность. Ему никогда не приходило в голову, что связь отца с Персиянцевыми может обернуться против их семьи. И все же Сергей верил, что Эсфирь освободят, как только узнают о ее активной большевистской деятельности. Яков сгустил краски, преувеличивая опасность.
Не зная покоя, Сергей дожидался утра, разрабатывая план действий. Он обдумывал каждое слово, которое произнесет в тюрьме.
Утром за завтраком Надя расплакалась.
— Извини, Сережа, я знаю, тебе это неприятно, но я не могу не думать о том, что с Эсфирью случилось что-то ужасное. Господи, где же она? Уже прошли две ночи и день, а от нее ничего нет — ни записки, ни звонка. Ты не спрашивал в редакции?
Видя мучения сестры, Сергей понял, что больше не сможет скрывать правду. Взяв ее за руки, он сказал:
— Наденька, вчера, когда ты спала, приходил Яков. Он рассказал, что Эсфирь увезли в «Кресты» на допрос. — После недолгого колебания он рассказал за что.
Надя ахнула и уткнула лицо в ладони.
Сергей продолжил:
— Яков настаивает на том, что мы не должны ничего предпринимать, чтобы нас не заподозрили в связях с Персиянцевыми. Говорит, что нам нужно уезжать из Петрограда, потому как нам самим грозит опасность. Красногвардейцы хотят крови, и они не пощадят никого, кто имеет хоть какое-то отношение к аристократам, даже самое отдаленное.
Надя подняла голову и изумленно посмотрела на брата.
— Уехать из Петрограда? Он, наверное, шутит. Куда нам ехать? Да и сейчас это исключено. Когда Эсфирь освободят, еще можно будет подумать.
Надя наклонилась над столом и положила ладонь на руку Сергея.
— Как мы можем помочь ей? Нужно еще раз с Яковом поговорить. Может быть, он знает кого-то, кто связан с тюремным начальством. Ведь нужно-то всего лишь устранить недоразумение.
Сергей встал.
— Наденька, Яков итак рисковал, когда пришел к нам вчера. Шляпины боятся, что их увидят с нами. Вот так, сестренка, мы за один день превратились в изгоев. Я иду в тюрьму. Сам попробую освободить Эсфирь. Без нее мы не можем уехать. Но Яков был прав. Мы должны быть к этому готовы.
— Но куда нам ехать?! — воскликнула Надя.
Сергей махнул рукой.
— Понятия не имею, Надя. Нужно будет подумать. Я знаю лишь одно: на Запад нам не прорваться — слишком поздно. Но есть Урал, а за ним Сибирь. Мы можем затеряться там и, если повезет, переждать, пока закончится это безумие.
— О, Сережа, что с нами происходит? Все так сразу навалилось...
— Знаю, знаю, но мы должны быть сильными. Нам придется быть сильными.
— Сереженька, умоляю, будь осторожен в «Крестах». Ты же знаешь, ласковый теленок двух маток сосет. Единственный способ чего-то добиться от этих людей — сдерживаться и забыть на время о своей гордости.
— Я все сделаю правильно — слишком многое поставлено на кон.
— Подожди! Не иди пока. Вечером, когда начнет темнеть. Тебе, если придется убегать от них, будет проще скрыться.
Сергей обнял сестру. Поддавшись сначала чувствам, теперь она изо всех сил старалась собраться с духом, и это не укрылось от него. Быть может, Надя думает о мелочах, чтобы как-то отгородиться от чудовищной беды, которая свалилась на них именно в то время, когда ей нужны силы для малышки Кати.
Да, самое меньшее, что он мог для нее сейчас сделать, — это быть осторожнее. Слава Богу, дни в это время года короткие. Долго ждать не придется, скоро дневной свет посереет, и можно будет выйти из дома.
Здание тюрьмы имело мрачный и зловещий вид. У ворот Сергей попросил провести его к тюремному начальнику, но вместо этого Ефимова отвели в небольшой кабинет, где какой-то рахитичный мужчина просматривал разложенные на столе бумаги.
Услышав шаги, он поднял голову и нервным, гнусавым голосом крикнул:
— Да? В чем дело?
— Товарищ Розен, к вам гражданин Ефимов, — ответил солдат, который сопровождал Сергея.
«Розен! — пронеслось в мозгу Сергея. — Еврей! Может, он посочувствует еврейской девушке, когда убедится в ее невиновности?»
— Что у вас? У меня нет времени.
Хитрые темные глаза мужчины метались по комнате, но взгляд ни разу не устремился на Сергея. Набравшись смелости, тот объяснил свое дело.
— ...поэтому, товарищ Розен, — закончил он, пытаясь придать голосу убедительности, — моя жена, пережившая погром во времена царского режима, меньше чем кто бы то ни было может быть связана с дворянской семьей и тем более не заслуживает того, чтобы ее привозили сюда.
— Это если она у нас. Что ж, оставьте свой номер телефона, и я разберусь.
— Я уверен, ее имя есть в ваших списках. Эсфирь Ефимова. Эсфирь, — повторил он, подчеркивая интонацией еврейское имя, но мужчина прервал его.
— Да, да! Я же сказал, оставьте номер телефона, и вам сообщат.
Тут терпение Сергея не выдержало.
— Товарищ Розен, моя жена исчезла бесследно два дня назад, и один человек сказал мне, что видел, как ее везли сюда. Мне кажется несправедливым, что в тюрьме удерживают борца за дело революции, который...
— Вы кого обвиняете в несправедливости?! — закричал на него тюремный работник. — А вы сами каким образом связаны с семьей Персиянцевых?
Проглотив злость, Сергей спокойно произнес:
— Я уже упоминал о том, что мой отец был у них семейным врачом. Его застрелили во дворце по ошибке, и моя жена пошла туда, чтобы забрать тело свекра.
В темных глазах мужчины загорелись коварные огоньки.
— А почему ваша жена занималась мужской работой? Где были вы?
Внезапно Сергея охватило такое чувство, будто он шагает по шаткому мосту через пропасть.
— Я в это время принимал роды у сестры.
— А ваша жена не могла подождать пару часов, пока вы освободитесь?
— Мы боялись, что тело отца уберут из дворца и мы не сможем его найти.
Сухим казенным голосом мелкого чиновника мужчина произнес:
— Ваша специальность, доктор Ефимов?
Что-то в его неожиданном спокойствии вселило в Сергея ощущение надвигающейся опасности.
— Я терапевт, но большую часть времени провожу в исследовательском институте.
— Как давно вы знаете Персиянцевых?
Мышцы Сергея словно одеревенели, когда он услышал эту ненавистную ему фамилию.
— Я ни разу в жизни не бывал в их дворце, — солгал он.
— Вы не ответили на вопрос. Отвечайте прямо: как давно вы их знаете?
— Мой отец лечил их еще до моего рождения.
— Меня не интересует ваш отец! — неожиданно завопил мужчина. — Он мертв! Спрашиваю еще раз: как давно вы знаете Персиянцевых?
Рука Сергея сжалась в кулак, и он поспешил спрятать ее за спиной. Эта фамилия присосалась к нему как пиявка, как паразит, и он не мог от нее избавиться.
— Я встречал Персиянцевых всего один раз, когда мне было девять лет, — услышал он свой голос. — После этого я никого из них не видел.
— И вы думаете, я поверю, что за все те годы, пока ваш отец служил у них, вы не бывали во дворце?
Разговор все больше походил на допрос. Теперь Сергей был подозреваемым и, следовательно, усложнял положение Эсфири. Яков был прав: трусливый поступок иногда требует больше мужества, чем безрассудная отвага. Если он пожертвует собой, это ничего не даст, только поставит под угрозу жизни тех, кого он любит.
— Отец никогда не был их другом, и у него не имелось причин водить меня во дворец. Но я, кажется, и так уже отнял у вас слишком много времени, товарищ Розен. Я был бы вам очень признателен, если бы вы рассмотрели это дело. Если позволите, я вернусь за результатами, когда скажете.
Самодовольная улыбка расползлась по лицу служащего. Сергей возненавидел себя за эти подобострастно произнесенные слова, но все же ощутил радость победителя оттого, что умиротворил раздражительного человека за письменным столом. Обронив «зайдите через два-три дня», мужчина уткнулся в бумаги.
Все попытки разыскать Эсфирь ни к чему не привели. День за днем Сергей ходил в Смольный, в «Кресты», разговаривал с чиновниками-бюрократами, с невозмутимыми большевиками и молчаливыми служащими различных учреждений. Все без толку. Повсюду он сталкивался с замешательством, насмешками, а иногда и с угрозами, из-за чего ему приходилось безропотно склонять голову перед упрямыми мужчинами и женщинами, упивающимися своей значимостью. Эсфирь как в воду канула.
Сергей ходил по знакомым улицам, мимо домов, которые знал всю жизнь, но теперь они выглядели неприветливо, и в собственном городе он чувствовал себя отверженным чужаком. Он был подавлен. Время и силы, которые они с Эсфирью приложили для участия в деле свержения монархии, обернулись против них. Они хотели справедливости и равноправия для всех, но Сергей, непосредственный участник революции, оказался ее невинной жертвой. Его жена в тюрьме, и он не в силах добиться ее освобождения. От бессилия н ярости он задыхался, на каждом углу его разгоряченный подозрительный разум видел притаившихся рабочих, поджидающих его, чтобы убить.
Через две недели Сергей, высохший и измученный, потерял надежду на то, что Эсфирь выпустят в ближайшее время. Как видно, подозрение, что она каким-то образом связана с Персиянцевыми, перевесило ее революционные заслуги. Видимо, она стала козлом отпущения для народа, который мстил бывшему правящему классу. Мысль о том, что ее, быть может, уже нет в живых, ранила его и отдавала непрекращающейся болью где-то глубоко внутри.
Чудовищность потери раздавила его, и по ночам, оставаясь один в своей комнате, Сергей бил кулаком в латунную стойку кровати, чтобы физической болью заглушить отчаяние. Удивительно, насколько чутким стал его слух. Ему не давал покоя плач маленькой Кати, которая каждые четыре часа, как по команде, просила есть. Он думал: «Я должен обеспечить их, я нужен им, Наде и Кате. В этом перевернувшемся с ног на голову мире Надя не заработает на жизнь сама. Что она может? Мне нужно взять себя в руки».
Он перестал бывать в институте и взял на себя отцовскую практику. К ним снова стали приходить пациенты. Он замерял им пульс, прослушивал легкие, выписывал лекарства, опустив глаза, бубнил советы и старался избегать любопытных взглядов.
Однажды Сергей подумал, что станет легче, если выйти из дома и на какое-то время затеряться на улицах. Но открытое пространство наполнило его сердце еще большей тоской.
В эти короткие дни конца года темнеть начинало почти сразу после полудня. Темнота скрывала лица и лишала страха банды молодых хулиганов, которые бродили по улицам, занимаясь разбоем и грабежами. Красногвардейцы с ружьями, казалось, были повсюду: не только вокруг банков и прочих официальных учреждений, но и в кафе, и в театрах. Опьяненные властью, они были готовы браться за оружие не раздумывая. Все большую силу набирала Чрезвычайная комиссия, созданная Лениным для борьбы с контрреволюцией и саботажем. Каждую ночь вооруженные отряды прочесывали город.
Начинался Красный террор.
Сергей поспешил домой.
Надя оправилась после родов и, переживая горечь утраты, замкнулась в себе. Свои материнские обязанности она выполняла молча и о новостях не спрашивала. Со временем Надя начала собирать одежду и паковать чемоданы, тратя целые часы на принятие даже самых незначительных решений.
Роясь в гардеробе, она выбирала теплую одежду, прочную и надежную, необходимую, чтобы выжить, и не обращала внимания на красивую и утонченную. Но две вещи она просто не могла оставить — дневник матери и свои стихотворения. Что касается первого, то это был ее дочерний долг, а второе... Это была живая частичка ее самой.
Надя взяла в руки дневник. До сих пор она так и не разрезала застежку, но знала, что рано или поздно должна будет сделать это. Теперь женщина поняла, что именно таковым было последнее желание матери. Быть может, время настало?
Твердой рукой Надя взрезала застежку и открыла дневник наугад.
«...Мое счастье окончилось, не успев начаться, и будущее не дает мне покоя, преследует меня, точно призрак, укутанный и саван позора. Я знаю наверняка, что отныне моя жизнь станет — должна стать — Голгофой раскаяния...»
Надя задрожала и захлопнула дневник. Она даже не представляла, что с матерью произошло нечто настолько ужасное. Тихая, всегда серьезная Анна всю жизнь несла груз с страшной тайны! Вдруг Наде захотелось, чтобы мать сейчас оказалась рядом, чтобы она могла сказать ей, что любит ее, поговорить с ней по-женски о своих бедах. Но читать холодные страницы дневника в одиночестве... Нет, она не готова. Придется отложить это на будущее.
Через несколько дней к ним зашел Яков. Это был первый раз, когда он пришел днем, и внутри Нади все сжалось от предчувствия беды.
— В последнее время, — начал он, вытирая сапоги о коврик у двери, — нельзя доверять телефонам. Кто знает, чьи уши будут тебя слушать? — Он повернулся к Наде. — Мне жаль, что приходится сообщать тебе неприятную новость, но я услышал, что они все-таки добрались до твоих работ и собираются обсуждать их на собрании. Это означает только одно: теперь и ты под подозрением. Нельзя сидеть и ждать их решения. Я хочу, чтобы мы оба поняли: теперь, когда к подозрению в связях с Персиянцевыми добавились еще и твои стихи, Надя, вы должны — я повторяю, должны — уехать из города немедленно!
Ни брат, ни сестра не произнесли ни слова. Когда Яков ушел, Надя перепеленала Катю, уложила ее обратно в колыбель, убрала в комнате и попыталась думать о чем-то другом.
Но во рту у нее сохло, а ладони покрывались потом от панического страха.
Связь с Персиянцевыми. Ее поэзия. Она во всем виновата. Ее наивность, доверчивость, горячее сердце. Нет, они не могли бежать из города и спасать себя, оставив Эсфирь. Подобное немыслимо. Она взяла сумку с рукописями и аккуратно спрятала ее за чемоданами у платяного шкафа. Когда Эсфирь освободят, они достанут их и только тогда уедут.
Какое-то время она оставалась в своей комнате, прислушиваясь к домашним звукам. Все было тихо, только не прекращались нервные шаги брата: три шага от кровати к двери, немного тишины, затем три шага обратно.
А потом Сергей пришел к ней в комнату. Она посмотрела на его бледное лицо. Он дрожал и выглядел очень взволнованным.
— Надя, мы уедем завтра. Бессмысленно продолжать рисковать.
— Как же мы уедем без Эсфири, Сережа? — беспомощно произнесла сестра.
Сергей провел рукой по своим песочным волосам и тяжело опустился в кресло.
— Мы должны это сделать, — произнес он хриплым голосом, тихим, чуть громче шепота. — Прости меня, Господи! У нас нет другого выхода.
— Я знаю, почему ты делаешь это. Из-за меня. Я не смогу жить с таким чувством вины, Сережа. Ты забыл, я ведь тоже люблю Эсфирь.
— Не сыпь мне соль на рану, Надя! Думаешь, мне просто говорить о том, что мы должны уехать?
— Но ведь, если мы уедем из Петрограда, это будет предательством. Как ты вообще можешь об этом думать?
— Это ты мне говоришь? Это ты мне говоришь? — взорвался Сергей. Сжав кулаки, он потряс ими в воздухе. — Мне пришлось делать этот страшный выбор! Разрываться между двумя любимыми... Господи, Господи, помоги!
Надя обомлела. Каким же старым он выглядел... В ней проснулась жалость. Он — ее брат, а она не помогает ему, а только еще больше мучает.
Какое-то время они стояли, молча глядя друг на друга, пытаясь осознать значимость поступка, который им предстояло совершить, который они вынуждены были совершить.
Проснулась и захныкала Катя. Брат и сестра одновременно повернулись и посмотрели на колыбель. Маленькие пальчики стали сжиматься и разжиматься, как будто пытались что-то схватить. Розовые ножки выбрались из пеленки и недовольно забились. Ротик открылся, и раздался громкий требовательный крик.
Сергей положил руку Наде на плечо и указал на девочку.
— Вот смысл нашей жизни, сестренка. Единственный и неизменный смысл. Ты знаешь, моя Эсфирь — боец, она может постоять за себя. Мы должны верить в это. Я ко всем, кого знаю, обращался за помощью, но после ее ареста прошло уже два месяца, и для нас теперь настало время покинуть этот город. Мы найдем способ как-нибудь поддерживать связь с Яковом, а потом, когда Эсфирь отпустят, найдем ее. — Голос его дрогнул, он обнял Надю. Она прижалась лицом к его плечу.
— Боже, как же нам с этим жить?
— Мы должны выжить, Надя. Вадим умер, защищая меня, помнишь? Ты хочешь, чтобы я остался и поставил под угрозу жизнь его ребенка? Что есть больший грех?
Надя оторвала голову от его плеча и посмотрела на брата. Глаза у него были сухими, но, когда она увидела, сколько в них муки, ей стало страшно. Она нежно наклонила его голову, коснулась губами его лба и прошептала:
— Прости меня, Сережа.
Нужно было сходить в магазин, купить продуктов. Она надеялась, что найдет колбасу, незаменимый продукт в дорогу. Дорога! Сергей хотел пересечь Урал и спрятаться где-нибудь в Сибири. Что ж, прощай, Петроград, прощай, любимый город!
По пути в мясную лавку ноги вынесли ее на набережную Невы, и Надя в последний раз подошла к Летнему саду. Когда-то ей нравилось рассматривать места, которые не менялись десятилетиями, но сегодня это не доставило ей удовольствия. Напротив, душа ее наполнилась грустью и тоской. Она прошла по дорожке, укрытой белым снегом, который скрипел у нее под ногами так же, как раньше, и вспомнила те дни, когда бывала здесь с теми, кого знала и любила, когда счастье бурлило в ней и уносилось в небо сквозь ветви деревьев. Всех этих людей уже нет: мама, папа, Вадим... Быть может, и Эсфирь. Их призраки заполонили аллеи, и вдруг — все переменилось. Только тишина осталась... А потом ее внутренний мир наполнили какие-то звуки, шепот и робкое, едва заметное ощущение радости оттого, что один человек, которого она любила, все еще жив.
Алексей.
Случится ли им когда-нибудь свидеться — в ту минуту ей было не важно. Важно было верить, что он жив. А он жив, иначе она бы узнала. Дурные вести разлетаются быстро.
Как она может думать об Алексее в такое время?
Но куда деться от этой мысли?
Потаенная радость жила в укромном уголке сердца.
Сергей оставил Эсфирь ради нее и Кати, а она тут размечталась об Алексее! Покраснев от стыда, Надя торопливо продолжила путь. На углу она остановилась и обернулась в последний раз.
— Прощайте, воспоминания, — тихо промолвила она. — Увидимся ли снова?
Развернувшись, Надя поспешила к мясной лавке.