Славься наш генерал

Разговор с императором завершился довольно быстро. Причиной тому стал совсем не его загруженный график. Я банально не знал что сказать, не был готов к такому разговору. Так или иначе, мы сошлись на том, что покушение просто отразилось на его нервах и поэтому он начал задумываться о таких вещах. Не знаю точно поверил ли Александр в это, но я – нет. Выходя из императорского кабинета я понадеялся, что предстоящий праздник укрепит моральное состояние его величества. К тому же он решил, что из-за покушения не стоит оглашать результаты переговоров с царством Крауд.

До Восхода оставались считанные дни. Я стоял на пороге крепости, ожидая прибытия Константина, своего сына. Вместе со мной, по прихоти Александра, была и его младшая, третья дочь Елизавета. Двоих наших детей мы уже долгое время пытаемся свести, тем самым создав не только дружеские, но еще и кровные узы между двумя богатейшими родами страны. Однако, несмотря на высокое денежное состояние моей семьи, родственники императора считают нас "грязными дворянами", а этот брак недостойным.

Поскольку Елизавета – младшая из всех семи детей императора, ее сын будет последним в списке претендентов на трон. Потому этот брак скорее произойдет из-за простого желания императора, нежели из-за выгоды любой из сторон. Как только Александр потеряет трон, я потеряю какое-либо влияние на последующего император, вне зависимости от того, будет ли мой внук из императорской семьи, или нет.

Карета с гербом нашей семьи, колесами ударяясь о кирпичную дорогу, въехала в крепость Френр. Кучер отворил дверь и вскоре из-за нее показался Константин. Было ему на тот момент двадцать лет. Константин был высоким, стройным юношей. Волосы у него были от меня, черные, как смоль, но вот характер совсем не отцовский. В его возрасте я уже покорял военную академию.

Что в молодости, что в зрелости я старался быть везде и всегда, не пропускать никаких событий в мире аристократии. Костя же наоборот, я бы скорее назвал его медленным и нерасторопным. Он не посещал большинство мероприятий, проводя добрую половину жизни на загородном имении под Яровом. Несмотря на это, не могу сказать, что ему было плевать на имя и честь рода Вороновых, не то что его деду.

Хоть Константин порой выжидал слишком долго, но действия его всегда были точными и решительными. Они благополучно сказывались на нашей семье и потому я редко попрекал его за образ жизни. И в тот день, при нашей встрече в крепости Френр, сыну вновь удалось меня удивить.

— Отец, — произнес он с легкой улыбкой, подойдя ближе и слегка наклонив голову в знак уважения, — рад видеть вас в добром здравии.

— Сдаётся мне, ты прибыл не один, — заведя руки за спину, я глянул на карету, за шторами которой с трудом удалось разглядеть еще одну персону.

Слегка посмеявшись, Константин ответил:
— Вас не проведешь, — он подошел к дверям поближе и подал руку.

Из кареты вышла высокая, пышная дама. Ее роскошное платье, сотканное из голубого бархата, почти горело в свете луны. Длинные, гладкие каштановые волосы спадали на плечи.

— Позвольте представить...

— О, Константин, не стоит, — низкий женский голос перебил его, — уверена, господин Филипп меня помнит.

— Госпожа Адельгейда, приятно удивлен, ожидал увидеть вас только завтра на балу, — совершив небольшой поклон я поприветствовав хорошо мне знакомую вдову герцога Кореневского.

Адельгейда ответила мне легким реверансом. Взгляд мой упал на побледневшую, молчащую Елизавету. Очевидно, она была в курсе о том, что император хочет выдать ее за Константина, а потому была ошеломлена тем, что он прибыл, сопровождая даму. Предложив женщинам пройти во дворец, я отвел сына в сторону.

— И как ты мне это объяснишь? — я откинул наигранный вежливый голос, заговорив строго и сердито.

— А как вы думаете, отец? Герцогиня Адельгейда, вероятно, самая влиятельная женщина в стране, да к тому же одинока. Мне удалось добиться её расположения и мы бы хотели помолвиться в день Восхода. Так нам удастся получить и ваше, и императорское благословение на это.

— То есть, мне не показалось... Тем хуже для нас. Ты хоть понимаешь, что единственной целью твоего визита была встреча с императорской дочерью? Или ты забыл наш разговор?

— С того разговора минул год, много поменялось. Император стар, женив меня на его младшей дочери, ни вы, ни я не получим ничего. Не лучше ли использовать брак по его назначению?

— Адельгейда всего на несколько лет младше меня. Повенчавшись с ней ты навлекаешь страшный позор на род Вороновых. После твоего появления в её сопровождении в столице, ты показал всем, что Вороновы готовы ползать в ногах у других дворян!

— И почему это вас так волнует? Семья Кореневских в прекрасных отношениях с наследником, они богаты и влиятельны. Какая разница что подумают остальные, если в наше распоряжение поступят такие ресурсы.

— Мой единственный сын жениться на старой дворянке, которая может и не родить ему детей. Пускай ты станешь герцогом Кореневским, но что будет с фамилией Вороновы, ты подумал? Канет в лету, исчезнет на-все-гда!

— И пущай, но наша кровь...

От моего удара в грудь Константин упал с каменной дороги прямо в кусты императорского сада. Второй удар, уже ногой в живот, не заставил себя долго ждать. Дальше третий, потом еще шесть. Дорой наряд моего сына был испачкан в грязи, траве и соке растений.

— Мне прийдется вымаливать за тебя прощения у императора и его дочери, но это не впервые. Ты – самый большой идиот, что оскорбил род Вороновых как никто прежде. Благословения моего захотел? Держи! — набрав земли, я плюнул в руку и кинул её в дрожащего от страха и боли Константина.

Еще минуту я в гневе смотрел на него. Затем остыл и продолжил говорить:

— Похоже Анна не смогла вырастить из тебя достойного мужчину, а я закрывал глаза на твое воспитание. С этого момента я больше не допущу такой ошибки. Готовься, хотя это не поможет. Что бы я тебя сегодня больше не видел. И только посмей продолжить ползать вокруг Кореневской, я тебе покажу каково было Лирзарийцам под Горлистом!

Развернувшись, я обратился к кучеру:

— Что бы этот глупец не сделал ни одного шага без моего ведома, выезжать из Росканы до Восхода ему не позволено!

Позади послышалось тяжелое дыхание, перебивающееся стонами боли. Потом замах руки в попытке ударить меня в отместку. За пять секунд, двумя быстрыми движениями, эта рука уже оказалась сломана.

— Слабак.

Жестом я разрешил кучеру помочь моему сыну и не спеша направился во дворец. Выложив все как есть Александру, я получил одобрение радикальности моих методов, на что, честно, уже не надеялся от него. Поддержав мою решительность, его величество объявил, что Елизавета Арходова и Константин Воронов будут помолвлены завтрашним днем. Видать, Александр увидел, что попытки свести детей по любви или бессмысленны, или малоэффективны и решил прибегнуть к классическим дворянским насильническим женитьбам.

Кореневская определенно была недовольна таким исходом, ведь почти заполучила род Вороновых в свои лапы, но ее оборвали. Сделать сейчас она не могла ничего – без разрешения меня или моего отца она не могла выйти за Константина.

Вскоре вся императорская семья, Адельгейда, я и мой сын выдвинулись под Нижеград. До восхода оставалось всего двенадцать часов. Восемь из них мы провели в пути, прибыв к императорскому особняку к самому началу бала, за четыре часа до знаменательного события.

Мы пересекли широкие мраморные ступени, и двери зала распахнулись перед нами. Внутри было оживленно негромкие беседы и легкий смех разносились по всему пространству комнаты. Я мельком заметил знакомые лица, некоторые из которых обменялись со мной приветственными кивками.

Я отдал верхнюю одежду слуге и, пройдя через зал, остановился в центре, оглядывая великолепие убранства и толпу гостей. Незаметно, но уверенно, я направился к ближнему столику, взял бокал с вином и неторопливо оглядел зал. Всё казалось почти рутинным, но внезапно, у главного входа, я заметил высокую, сильную фигуру в военной форме. Узнав старого друга, я поставил бокал и, извинившись перед собеседниками, быстрым шагом направился к нему, словно нож, скользящий сквозь масло толпы аристократов, и, приблизившись, радостно воскликнул:

— Лев!

— А я уж думал, не встречу тебя, — выражение его лица сменилось с внимательного и сурового на приветливое и дружелюбное. Бьюсь об заклад, Льва Остаповича таким, кроме меня, его жены и детей, не видел никто.

Посчитать сколько лет мы с ним знакомы не хватит всех моих девяти с половиной пальцев на руках. К слову, половины своего безымянного пальца я решился именно в присутствии Льва еще в первый месяц знакомства с ним.

Служили мы, как сейчас помню, в седьмом полку тогда. Молодые были, мне 22, ему 25, сперва не поладили знатно. Оно и ясно: я – из Топосского дворянского рода, а он – сын представителя Синеварской интеллигенции. И уж так исторически сложилось, что у наших народов все не сложилось. Хоть по своим обычаям и традициям мы и синеварцы очень схожи, и, как говорят знатоки, вероятно, походим от одного и того же древнего народа, причины для конфликтов находятся весьма легко.

Политика дело сложное, а вот в личных отношениях все разногласия можно решить лишь двумя способами: кружкой пива или кулаками. Причем во втором необязательно драться друг с другом, и мы со Львом тому пример.

1738 год. Лежу я значит, курсантом, в траве, за пару верст от самого истока Флода. Было у нас тогда в академии подобие отпуска, вот только отпустили туда, куда генерал сказал, на сколько генерал сказал, да и делали мы там то, что Он сказал. Чистый, пахнущий цветами воздух, горный пейзаж, по соседству город Щек, способный поведать об исторических началах нашей державы — все это мне... мягко сказать не было интересно. И вас, в моем положении, тоже не увлекло бы.

Побили меня тогда знатно, но было не привыкать, в академии Филиппа Воронова знали как того, кто числился в каждой драке, нередко начинал их. Разбитый глаз, вывих руки — словом, пустяки. Немного напрягал выбитый зуб, восстановление его магией обошлось в копеечку даже мне.

Нашел меня в таком затруднительном положении Лев. До этого мы с ним разошлись на высоких тонах, хотя вернее сказать, нас растащили, почти до драки дошло. В тот раз я сильно задел Льва, оскорбив его родину, историю и культуру, вот перепалка и началась.

Одет Лев был где-то между священником и могильщиком — длинный балахон с капюшоном, закрывающий лицо, что его с трудом можно было узнать, высокие сапоги и кожаные перчатки.

— Лежачего не бью, не пугайся. И кто тебя так?

— Кто-кто... ваши... — пытался я отдышаться.

— Воро́нов, эх Воро́нов, вот так разделять не советую, идиотов везде полно, вот у них кулаки и чешутся надавать "не нашим".

— Вороно́в! Вороно́в, а не Воро́нов! Славный дворянский род, не знать не можешь!

— Ладно, ладно, Во-ро-но́в. Не кипятись, — снисходительно сказал он, — по делу есть что сказать?

— А что говорить? Хочешь — можешь перемешать меня с землей прямо тут, но учти, когда мою пропажу заметят, а это очень скоро, на тебя все и подумают. Мол, не дали нам тогда на месте порешить друг друга, так ты решил вот тут, под открытым небом.

— А если не хочу? Чего прикажешь, барин?

— В таком разе, предложу забыть старые обиды. Ты отведешь меня в лазарет, а взамен, сам Филипп Вороно́в попросит у тебя прощения, за то, что раньше наговорил.

— Вой, вой, как заманчиво, — Лев поставил руки на пояс, качая головой и телом из стороны в сторону.

— Не издевайся, давай помогай, или не мешай, сам доползу.

— Не доползешь, тут кило́метра со три. Помогу я тебе, да не из-за чина, а потому что не справедливо тебя тут было бы оставлять. Явно не один негодяй тебя мутузил, — Лёва протянул мне руку.

— А чего ты так разодет-то? — поинтересовался я, после пары минут молчания.

— Да не хочу, что бы из моих кто-то узнал. Я ведь в академию пошел самовольно, сбежал из дому. Не повезло, второй год обучения, а нас уже переселили из Михайльграда в мой родной город. А если же меня завидит кто, то засмеют, что пошел значиться к вам росканитам, учиться службу вести.

Надеюсь, не дойдет это слово до тех, кто будет читать книгу, ведь это будет значить, что наконец помирились народы Топосса и Синевара. Росканит — слово новое, появилось, если не ошибаюсь, незадолго до моего рождения, ну, так отец говорил. А еще жаловался, что все чаще и чаще его слышит. Называют росканитами нас, топоссцев, с целью оскорбить конечно же, в честь столицы Росканы.

Небесный Аврелиан понемногу сменялся прекрасной Эос. Ярко-голубые кометы сливались с красным свечением, наливаясь насыщенным фиолетовым. Низкие каменные дома, каждый из разного вида камней, по цвету отличающийся от остальных, освещались пышными бутонами цветов. Их местные жители рассаживали на каждом подоконнике, внутри каждого дома, да и на улицах, если находили свободное место.

В молодости этого не замечал, но как повзрослел сильно полюбил Щек. Как доводился момент, свободный от службы и прескучных дворянских мероприятий, из Росканы и Михайльграда всегда выезжал в Щек. И везло, если хотя бы недельку удавалось там отдохнуть.

На удивление, мы с Львом неплохо разговорились по дороге, поэтому шли совсем не спеша. К вечеру я уже был как новый. Покинув лазарет, для закрепления нашего примирения, мы отправились в таверну – спешить было некуда, выходные заканчивались только послезавтра. Но приятному вечеру не суждено было случиться.

В той таверне первыми, кого мы встретили, были именно те двое, которые и избили меня днём. Вместе с ними было еще трое их "товарищей". Были они не сильно старше нас, одеты были бедно, даже как для обычных горожан, имели немало шрамов на лице, по всей видимости не любили мыться, но зато обожали напиваться.

— О, росканит, — один из них поднялся и, шатаясь, пьяным голосом заговорил ко мне, — я ж тебе говорил, не возвращаться сюда.

— Думаешь этот мудак в балахоне тебе поможет? — сидя визжал второй.

— Хочешь начать драку с учеником имперской академии прямо в городе?

— Да какая драка, — нечленораздельно говорил он, пока шатаясь шёл в мою сторону — так просто... изобьем тебя и твоего дружка.

Подпустив его немного ближе, я схватил его за плечи и ногой ударил в пах. Алкоголик тут же скукожился и упал на пол. Его друзья тут же подскочили, а двое из вытянули кривенькие ножики. Вся таверна затихла, ожидая продолжения сцены.

— Господа, — включился Лев, — предлагаю не начинать лишних драк. Вы спокойной покинете это заведение, а мы не сообщим о ситуации, что сложилась днём в академию и забудем о вашем существовании.

— Чё-то голос у тебя знакомый, сними капюшон, тогда и поговорим.

— Предпочту остаться анонимным и вы, господин, никак не сможет меня переубедить, — Лев оставался на удивление вежливым, а я решил не мешать ему тушить конфликт.

— Прийдется самому, — вякнул пьяница, и вся их компания двинула на нас.

Ужасно я тогда обрадовался драке. Со время переезда в Щек кулаки так и чесались набить кому-то лицо, так тут еще и повод благородный подвернулся отомстить обидчикам. И на таком эмоциональном фоне пришлось применять самую не боевую магию Эйрены. Махнув рукой, я собрал энергию Люминара вокруг кисти. Она покрылась барьером, из которого то и дело вылетали светящиеся искры.

Немного отойдя назад, я взял разбег и кинулся на одного из оппонентов. Моя рабочая правая рука и так била довольно увесисто, так еще силы удара добавлял твердый как сталь, жгучий барьер. С каждым ударом разносился звук моей излюбленной скрипки, что на подсознательном уровне радовало меня еще больше, прибавляя силы к барьеру.

Повалив соперника на землю, я не давал ему ни шанса на контратаку, но в спину мне ударила молния одного из пьяниц. Похоже, он был сильно разгневан. Я отлетел в сторону, сбив телом один из хлипких деревянных столиков.

Льву тоже приходилось непросто: с двух сторон его забрасывали заклинаниями Ареса, магии гнева. По какой-то, тогда неизвестной мне причине, он не использовал магию, защищаясь от языков пламени лишь руками. Довольно быстро его наполовину сгоревшая накидка слетела с головы. Один из алкоголиков определенно узнал его и на миг приостановил свои атаки. Не теряя момента, Лев добрался к нему, схватил за голову и ударил его лоб в лоб. Щуплый противник тут же упал, а твердолобому, во всех смыслах, Льву хоть бы хны.

Серией ударов он уложил и второго. В эту же секунду, последний стоящий на ногах, злой и разгневанный, наколдовал мощную молнию прямо во Льва. Увернуться он никак не успевал. Двумя руками я создал перед лицом Лёвы барьер. Он остановил молнию и полетел ко мне, сметая последнего врага. Тот упал прямо перед лежачим мной, я схватил его и быстро вырубил.

— С днём рождения, — Лев протянул руку и помог мне подняться.

— И тебя, — хмыкнул я.

К тому времени на улице совсем уж повечерело, небо стало тёмно-синим, а мы тёмно-пенными. В лагерь, из которого недозволенно было выходить после пяти, мы вернулись ближе к двум часам ночи, в стельку пьяные. За промежуток времени между дракой и тем, как нас десять минут отчитывали за "полное отсутствие дисциплины", мы со Львом уже успели побрататься.

Много воды утекло. За эти годы наши дороги множество раз расходились, сходились и переплетались в невиданных узорах. Теперича вернемся в 1762 год. Поговорив со Львом о насущных проблемах, я вынужден был вернуться в пыл остального бала.

На территории усадьбы, прямо на краю холма, располагалась обширная смотровая площадка. За час до Восхода император предложил всем присутствующим перейти именно туда, дабы первыми увидеть прекрасный пейзаж.

Встав у каменного ограждения на площадке, я смотрел в даль, пробуя вино из бокала. На обширных полях мелкими точками мне виделись крестьяне, а мельницы походили не иначе как на свечи. Чуть дальше и левее возвышались темные стены Нижеграда. На самом горизонте слегка виднелся лес.

Все выглядело очень безжизненно, а виной тому был холодный свет Эос. Лишь местами можно было разглядеть как светят костры, факела, а порой даже целые поля, усаженные светящимися культурами. В момент, меж столбов лесных деревьев я заметил теплое, яркое свечение. Сперва причудилось, что это пожар, но после, когда огромная небесная сфера показалась из-за крон деревьев, опасения исчезли. На смену им пришло восхищение. Бокал вина выпал из рук, челюсть, наверное, почти отвалилось. Никогда прежде я не видел такого буйства цветов.

И этими чувствами я был не одинок. За спиной в тот же момент пронеслись восторженные вздохи. Весь бал собрался у края площадки. Будь наша воля, уверен, каждый бы отдал все свои богатства, лишь бы заставить солнце застыть в таком положении.

Я слышал много рассказов о красоте Восхода от всех, кто когда-либо его застал. Тем не менее я и подумать не мог, что он настолько прекрасен.

Когда первый луч солнца коснулся полей, я заметил, как вдалеке, ближе к подножию соседнего холма, что-то изменилось. В какой-то момент пространство в этом месте словно исказилось, и воздух наполнился тревожным гулом.