Славься наш генерал

Роскану я застал в тумане, пропитанном вечной мглой, который мягко окутывал крыши её старых зданий, как плотное одеяло. Огни фонарей сквозили сквозь этот серый занавес, как мерцающие огни далеких звёзд, ни свет, ни тень, только тревожное, призрачное мерцание.

В тот день, казалось, весь город подчиняется одному закону – тишине, что висела над улицами и площадями, прерываемая лишь глухими шагами одиноких прохожих. Одним из таких стал и я. В такую погоду мой кучер отказался ехать дальше по городу, боясь столкнуться с какой-нибудь другой каретой, выехавшей из-за туманного занавеса. А я был и не прочь прогуляться.

Каблук туфель цокал по каменной дороге, эхом отражаясь со всех боков улицы. Я шёл по городу, словно один. Обстановка была непривычной, но совсем не из-за непогоды. Дело в том, что у нас, в Михайльграде, такие туманы, бури и прочие недоброжелательные события уже вошли в норму, а потому люди совсем уж перестали их бояться. Да реши даже боги наказать Михайльград, спустить на него серный дождь или уничтожить метеоритом, уверен – всё население все так же неспешно пошло бы по своим делам.

Дорога до Френра была не короткой, но и совсем не витиеватой. Стоило дойти по широкой, центральной дороге до моста – как ты уже точно попал бы внутрь крепости. Однако, побродив несколько десятков минут пришлось принять прискорбный факт – я заблудился, сошел с главной дороги. Вдруг, откуда-то спереди, из тумана послышался голос:

— Сударь, — тонкий женский голосок пробился сквозь густую тишину, овладевшую улицей, — не нуждаетесь в помощи?

— Говоря честно, не отказался бы. Я держу дорогу в Френр, но, похоже, заплутал.

— Что же, позвольте проводить вас.

Из-за густого тумана ко мне протянулась хрупкая, бледная рука. Аккуратно коснувшись моей перчатки, девушка повела меня. За пеленой мглы, а в добавок под влиянием усталости, накопившейся после долгой поездки, я не мог разглядеть её лица. Словно под влиянием чар, сперва оно казалось мне уж очень юным, почти детским, со светленькими вьющимися русыми волосами, будто как у Софии, а после я видел в ней деву средних лет: густые, растрепанные, темные как смоль волосы. Проходил еще миг – и я совсем терял её из виду, ориентируясь лишь на движения нежной руки.

— Мисс, — обратился я, — ни в коем случае не ставлю под сомнения ваше знание этого города, но как вам удаётся ориентироваться в такой туман?

— Ох, вот оно как. Туман, значит, вот почему улицы такие тихие, — она немного посмеялась, — извините за недопонимания. Видите ли, я от рождения слепа, уже наловчилась.

— А как же, позвольте узнать, вы издалека поняли, что я – мужчина и никак иначе?

— Ходьба у вас такая. Тяжелая, уставшая. Вы точно человек крепкий, может, даже, служивый. А раз вас ждут во Френре, то чин наверное высокий, и не с войны вы часом приехали?

— Все так... — с каждым шагом в глазах плыло все больше, ноги уставали, ныли, косились. Туман, по ощущениям становился гуще.

— И что скажете? На славу ли повоевали?

— На славу, — ответил я сдержанно, подбирая слова, — вернулись немногие, но Крауд пал и никто не посмел нам помешать.

Идти стало совсем тяжело. Я остановился, слегка присел и закрыл на миг глаза. Моя провожатая подошла ближе. Она положила руку на мою грудь. В ту же секунду я почувствовал ужасный холод, пробирающий до костей, а затем, ужасную боль в груди. Нечто пробило мою плоть до самих ребер.

Подняв голову я увидел то, что скрывалось под ликом девушки. Серовато-синяя кожа обтягивает острые скулы и подбородок, покрыта мелкими трещинами, словно засохшая земля. На местах глаз — пустые, словно выпитые бездонные впадины, которые, светились зловещим блеском, глядя на меня. Длинные, искривленные пальцы, похожие на высохшие ветви истекали моей кровью. Я попался в ловушку Тумарки.

Она то и была причиной того, что обычная мгла в моих глазах превратилась в сплошной непроглядный туман. Притворившись простой девушкой, существо одурманило меня, застало в слабом положении. Но я знал – оно боится жара.

Сквозь ужасную боль, разрывающую грудь, прижимая рукав к месту ранения, я создал в своей руке пламя. Направляя огонь на существо, издавая проклинающие, гонящие крики, я отгонял его все дальше. Тумарка шипела, бегала вокруг, но подходить не решалась. Я едва ли видел её во мгле, порой мог разглядеть одни лишь только мерзостные руки.

Я шел все дальше, все медленнее и тяжелее, оставлял за собой едва заметный след крови. В голове гудело, глаза уже не различали тварь в тумане. Слева, считай прямо за плечом, я услышал отчетливые шаги.

— Сгинь! — я резко развернулся, чуть не упал, и с неистовым криком направил огонь в ту сторону.

В свете огня на меня вышла рыжая фигура, одетая в роскошный сюртук темных тонов. Аскетичное, несколько истощенное лицо с острыми скулами и небольшими тенями под глазами, выдающими бессонные ночи и напряжённые раздумья, проявилось в тумане. Глубокие и проницательные, лишенные холодной отстранённости, глядели на меня сквозь круглые очки.

— Воронов? — отозвался неторопливый, глубокий, но слегка охрипший голос, — что с тобой?

— Грейг? — в ужасе спросил я, глядя на Петра обезумевшими, раздраженными глазами, — это правда ты?

— Кто, если не я? — он встал под моим плечом, помогая удержаться на ногах.

— Тумарка... — ответ вырвался вопреки нехватке воздуха. Я знал, что чудовище может принимать облик только погибших людей, к тому же, Грейг не побоялся огня в моих руках, а значит он точно не был иллюзией.

— Не думал, что они достаточно смелые, что бы жить в Роскане... Неважно, идём во Френр скорее, тебе окажут помощь. Медленным темпом, прижимая мою кровоточащую рану, мы направились в крепость.

— А сам ты, что тут делаешь? — спросил я.

— Ты как думаешь? — Петр поднял свободную руку, продемонстрировав мне удочку, — хорошая погода выдалась, набережная пустует – можно посидеть в свое удовольствие.

— Но что-то я не вижу у тебя улова, — глазами пытался найти у него ведро, сумку или любую другую емкость.

— Да какой улов может быть? За все время один скользень, и то, вот такой, — рукой он показал где-то сантиметров семь, — отпустил дурака.

— Дурак ты, выходит, — хихикнул я, — совсем неопытный смотрю. Так и быть – покажу тебе завтра, как на Велмире рыбачить надо.

По прибытию в крепость, придворные маги залатали мои раны. Новость о моем ранении, искра, что могла, воспылавши, охватить пламенем весь город, так и угасла в узком кругу лиц, осведомленных о происшествии. Восстановление прошло очень быстро – священник на службе его величества особенно разбирался в излечении травм, причиненных нечистыми существами. Боль утихла, страх исчез. Его величество устроил мне скромный прием под самый конец этого длинного вечера.

На следующее же утро была назначена церемония встречи иностранных гостей. На ней императором, помимо нескольких министров и чиновников низшего ранга, а так же переводчиков и десятка майоров, были собраны трое генералов: я, Пётр Грейг и Леонид Златовцев, – в общем всё те же, что принимали участие в минувшей войне. Нас император хотел представить делегации, а вместе с этим наградить.

Подготовка шла полным ходом. Весь Френр гудел снаружи и изнутри. Погода, на удивление после вчерашней мглы, выдалась весьма хорошей. Туман сошел на нет, а тучи расходились по мере того, как карета Фламенгардских дипломатов приближалась к столице. Я же рыбачил на набережной под самой крепостью вместе с Грейгом.

— Говорю, сомнительные мысли у меня насчет этих фламцев, — Петр сидел на большом камне, сняв очки, поглядывал то на меня, то на поплавок, — дисциплина это безоговорочно прекрасно, кому если не мне это говорить, но не до такой же степени!

— Брось, предрассудки это все, да и только — немного невыспавшимся голосом отвечал я, забрасывая очередную омутницу в ведро с рыбой, — если так посудить, то им еще хуже сейчас, чем нам.

— Ты про что?

— Ну сам посуди – там же вся делегация, — я зевнул, — сейчас думает что их, в сорокаградусный то мороз, выйдут встречать голые двухметровые блондины на медведях. А выходим мы с тобой, — я поднял правую руку, насмешливо потрогав свой почти что немощный бицепс. В тот же момент на моей удочке заклевало. С переполоху я схватил её двумя руками, потянул на себя, но не мог совладать с уловом. Грейг подхватился что бы мне помочь, но и вдвоем мы не справились. Рыбина утащила удочку вниз по реке.

— Вот сука! — вырвалось из наших ртов в унисон.

— Это что же там такое было? — смотря вслед унесенным снастям, произнес я.

— Нас ты высмеял, конечно, как знал, что такое произойдет, — Грейг поднял с земли слетевшую шляпу.

— Ладно, позабавились и хватит, скоро уже приезжают гости, — я взял ведро с рыбой и забросил его в реку. Предпочитаю думать, что хотя бы часть рыбы еще была жива к этому моменту.

Под мертвенно-бледным светом фонарей мы остановились пред тяжелыми дверьми зала. За ними нас уже ожидал император и фламменгардские послы. Окружение должно было навеять торжественную атмосферу, атмосферу роскошного, теплого приема иностранных товарищей, но обстановка вокруг скорее казалась гнетущей. Воздух был пропитан чем-то старым и тревожным.

Генерал Златовцев выглядел совсем нехорошо. Зрелый мужчина с густой, аккуратно подстриженной, седой бородой казался скорее больным, чем уставшим. То строгое, обветренное лицо, с выраженными скулами и прямым носом уже не предавало ему той сдержанной суровости. Ранее спокойные и проницательные глаза потухли, смотрели уныло и немного глупо, а шикарный мундир был помят и испачкан.

— Грейг, — шепотом обратился я, — что с ним?

— С кем? — он ответил во весь голос, а затем глянул на Златовцева, подошедшего незаметно, словно большая беда, — А... — он тут же стал тише, подошел ко мне и, почти целуя моё ухо, продолжил, — думал ты в курсе – Златовцев считай только вернулся из плена. Шесть месяцев там просидел, сам понимаешь.

— Не говори мне, что все время ты один вёл войска в бой, а меня даже не позвали на десерт?

— Как видишь... Александр предпочел, что бы я отужинал в гордом одиночестве. А ты думал не справлюсь?

— Я не об этом, — еще раз я глянул на Леонида, — его же в таком состоянии не то что здесь нельзя показывать! Его в столице нельзя чтобы видели!

— А чего ты на меня так смотришь? — голос Грейга прорвался на крик, но затем он вновь опустил его до шепота, — думаешь я не пытался сказать его величеству? Ну он же меня просто не слушает! — Петр развел руками.

Окинув взглядом группу людей вокруг, среди майоров, что ожидали пока мы войдем в зал, что бы последовать за нами, я увидел знакомое лицо. Это был Ветрогин. Я уведомил Златовцева, что его величество переносит прием делегации на завтра и тот, уж точно находясь не в том состоянии, что бы подвергать мои слова сомнению.

— Майор, — я подступил к Ветрогину резко, даже немного напугал его, — поздравляю! Сегодня тебе предстоит появиться перед иностранцами в обличие генерала Златовцева, — придерживая его за талию, я подвёл ошеломлённого майора к Грейгу.

И если Грейг, как мой хороший знакомый и человек большого ума, почти сразу осознал задумку, то юнец не ожидал такого поворота событий и до конца не осознавал во что его втягивают. Сказать он при этом ничего не отваживался.

— Молчи побольше, кивай, — Пётр попытался подготовить своего тёзку ко встрече, — не должны, но если вдруг, если вдруг! Спросят то, на что мы с Вороновым не должны знать ответа – придумывай из головы, только не сильно фантазируй.

Поправив прикид майора, а затем и свои, мы открыли двери. Зал, где встречали иностранных делегатов, был просторен и мрачен, несмотря на изобилие свечей, которые мерцали вдоль высоких стен. Тяжелые портьеры из плотного бархата скрывали окна, словно не желая выпускать наружу тягучий свет. Свободного места на стенах не было – они были набиты портретами бывших императоров Топоса.

В центре комнаты стоял небольшой, относительно её масштабов, стол, на котором стояло несколько бокалов для вина и бутылок с ним же, а рядом лежало пару бумаг. В центре, лицом ко входу, сидел император, а по левую руку от него – трое фламменгардцев.

Первый, что ближе к нам, – величественный и прямой, будто высечен из камня. Мундир плотно облегал его фигуру, подчёркивая узкие плечи и острые погоны, о которых будто можно было порезаться. На лацканах сверкали серебряные знаки отличия, а перчатки из мягкой кожи лежали на ладони.

Рядом с Александром сидел, хотя выглядело это как, будто стоял на дежурстве, молодой дворянин. Модный кафтан слегка топорщился на плечах, а из-под воротника выглядывала белая сорочка, застёгнутая до последней пуговицы. Взгляд был резким и слегка надменным, словно он здесь единственный, кто понимает, как должно быть устроено это общество.

Между ними восседал старый аристократ с породистым лицом и седыми бакенбардами, уходящими к заострённому подбородку, словно вычерченные по линейке. Тёмный сюртук плотно облегал его внушительную, почти толстую фигуру, и каждая пуговица сверкала, не иначе как маленький светоч его высокородного происхождения На костлявых пальцах поблёскивали кольца с гербами, а взгляд, тяжёлый и немного высокомерный, скользил по собравшимся, будто сканируя их на достоинства и недостатки с педантичной внимательностью.

Все четверо уставились на нас, идущих впереди. Взгляд его величества быстро сменился с уверенного, возвышенно-гордого на недоумевающий. Он прекрасно знал Златовцева в лицо, но вместо него увидел какого-то русого, незнакомого паренька, который Леониду во внуки годиться.

Подойдя ближе мы легким поклоном поприветствовали делегацию. Я сел вблизи императора, рядом со мной Ветрогин, а за ним Грейг. Шепнув Александру на ухо, я объяснил ситуацию. Он же, даже не моргнув, себя не выдал и кивнул с таким уверенным видом, будто перед ним стоял тот самый Златовцев, о котором он уже рассказал столько баек. Он выдержал взгляд старого аристократа, восседавшего напротив, и обменялся с ним краткой, почти насмешливой улыбкой.

Я почти в идеале знал фламмегардский, а потому, дабы не распространять информацию для лишних ушей, выступал переводчиком на этой встрече. Когда зазвучали первые слова, их пришлось приглушить спокойной интонацией перевода, чтобы Ветрогин мог лишь кивать и смотреть на собеседников так, будто полностью разделяет их мнения. Я переводил размеренно, почти академично, растягивая смысл — для того чтобы он успел уловить суть и реагировать в такт.

— Генерал Златовцев, мы все искренне желаем услышать историю о вашем пленении. Как это произошло? Как вам удалось выбраться? — старый аристократ с подчеркнутой любезностью задал вопрос непроизвольно строгим голосом. По глазам видно – он ждал захватывающей истории, что-то вроде театральной постановки, военной песни, которой потом можно было бы блеснуть в бальных разговорах. Делегация прожигала нас пристальным взглядом, затаив дыхание.

— Златовцев, — я обратился к юноше полушепотом, — наплети какой-то бред, главное покороче.

Тяжело было сдержать смех, особенно когда приходилось кивать с серьезным видом, подтверждая то, что "слепили её из снега, да и ожила Снегурочка. Стала румяная, как закат, и глаза у неё — как свет луны на снегу. Росла девочка, как будто её снежинки растили да морозы бережно ласкали."

— Генерал прошел через многие лишения, не предавая чести, как и положено истинному солдату. Подробности... увы, отравляют его покой и по сей день, — я сдержанно наклонил голову, а Грейг добавил:

— Но стойкость и мужество привели его сюда, — как бы скрепляя образ молчаливого, но несломленного героя, коим мы пытались представить Ветрогина.

Фламменгардцы, конечно же, немного расстроились, но свою задачу мы выполнили. Златовцев в их глазах предстал как суровый, спокойный, но не очень красноречивый генерал, переживший и повидавший многое. Далее на встрече обсуждались вопросы совершенно разных характеров: экономические, военные, торговые и прочие. Порой император звал к себе министров, собранных в соседнем зале, дабы они приняли участие в дискуссии по тому или иному моменту.

Встреча проходила, как и предполагалось, даже немного лучше. Во многом причиной тому послужило присутствие нас троих. Мы были этаким жестом силы топосской державы, демонстрацией главенства армии, власти в государстве, и в то же время жестом уважения к иностранцам – ради их визита в одном месте собрались четыре наиболее значимые фигуры страны.

Время то ускорялось, то замедлялось в своем восприятии так, что можно было со стопроцентной точностью пересчитать все волосинки в носу у старшего из наших собеседников. Как бы то ни было, спустя несколько часов встреча подходила к своему завершению. Подразумевалось продолжить её завтра, но уже не в полном составе. Завершить вечер его величество хотел вознаграждением своих подданных:

— Что же, господа, как и было обещано – за ваши старания и заслуги в войне вы будете щедро вознаграждены. Я готов выслушать любую вашу просьбу и незамедлительно выполнить её, если это будет возможным. Пётр, начнем с вас.

— Благодарю, — Грейг слегка поднялся, отодвинул стул, и, глядя то на Александра, то на иностранцев, начал, — для наших новых друзей стоит уточнить – одно из моих основных занятий вне службы – коллекционирование. Библиотека моего особняка по праву может считаться одной из крупнейших в стране, но я не назвал бы ее наилучшей. Считаю, что в ней нехватает одного значимого, может даже первостепенного, пергамента. А посему, мой император, прошу вас дать разрешение переместить Завет Полуденной звезды из Фейль-Каши́ла в мою библиотеку.

Завет этот – документ, старый как мир во всех смыслах, якобы написанный древнейшими астрономами в тот день, когда Солнце упал на Мир. Долгое время, почти что с самого основания империи он хранился неподалеку от дворца – в императорском музее Фейль-Каши́л.

— Будь по твоему, — махнув рукой, ответил император после коротких размышлений, — его будет дозволено перевезти сразу после нескольких предостерегательных мер. В течение месяца готовьте-с место в вашей коллекции.

Поблагодарив императора за его щедрость долгой речью, Грейг сел на место.

— Что же, Леонид, — выдохнув, продолжил он, — ваша очередь.

— Ваше величество, — он немного нервничал, подолгу молчал, — к сожалению, в данный момент и в данной обстановке я не могу озвучить свою просьбу. Будете ли вы так милостивы выполнить её и не сочтете ли за грубость, если я направлю её в письменном виде несколько позже?

— В таком случае, я рассмотрю ваши пожелания в тот же день, как получу письмо, — император не ожидал такой благородности от Ветрогина и был слегка поражен, в приятном смысле, его вариантом решения проблемы, — и наконец, Филипп, что скажешь?

— У меня, ваше величество, будет две просьбы, — я позволил себе не подниматься со стула, чем удивил не столько императора или своих коллег, они уже привыкли к моему особому статусу во дворце, а фламменгардцев, — и буду безгранично благодарен, если вы выполните хотя бы одну.

— Слушаю тебя.

— Во-первых, прошу назначить майора Льва Остаповича Острецкого, как вашего верного слугу, последователя и прекрасного управленца и солдата, генерал-губернатором Синеварской губернии. Я считаю, что как человек, отдавший половину своей жизни на службу нашей державе, он уже доказал свою покорность и верность. Знаю его лично и могу уверить – человек армейской закалки сможет освоить любую, даже самую сложную управленческую должность на должном уровне, пусть даже в самый короткий срок, — я не торопился поднимать глаз, тщательно подбирал каждое слово. Голос звучал ровно, но в едва уловимых паузах точно угадывалась усталость, словно сам разговор был не менее тяжёлым испытанием, чем прошедшие сражения.

— Допустим, — вдумчиво ответил Александр, — а какова другая просьба?

— А во-вторых, хочу донести до вас, что прошедшая война утомила, можно сказать истощила меня, а потому, ваше величество, я хотел бы уйти в отпуск. На месяц, не более.

Эти слова удивили императора куда больше чем находчивость Ветрогина, больше чем спонтанная просьба сделать из Льва генерал-губернатора. Такое он был готов услышать от любого из подчиненных, но не от меня. В любом случае ответ был таков.