Славься наш генерал

— Ветрогин, покиньте кабинет, — непривычно тихим голосом сказал я, — немедленно.

Тяжелая деревянная дверь закрылась с хлопком. Мой взгляд устремился на блестящую в середине стола чернильницу. Уставившись в одну точку, я потерял счет времени. Пустота заполнила грудную клетку; уцепившись рукой в подлокотник стула, не сводя глаз с чернильницы, я не мог пошевелиться. Передо мной красным пламенем горела надпись "София скончалась".

Всеобъемлющее чувство горя, опустошения и отчаяния не опускало меня, потихоньку сводило с ума. С каждой секундой я, наверное старел на несколько дней. И уж было думал, ничего не может быть хуже этого чувства.

По своей глупости, я нагнулся поднять листок с пола. Аккуратно выровняв его края, я спешно прочитал текст. После четырех месяцев борьбы с сифилисом, София Воронова покинула наш мир – констатировали врачи.

И если до этого я еще мог каким-то образом логично мыслить, несмотря на всю ту тихую боль, колющую сердце, пытался понять что же мне делать дальше, то после – уже никак. Моя дочь умерла... Умерла от сифилиса – порочной, низшей болезни... В голове звучал только один вопрос – Как?

Сильная мигрень ударила в голову, заставляя мир вокруг погрузиться в туманный хаос. Шум улицы, отдаленные голоса по ту сторону стен и даже шелест листьев слились в одно болезненное гудение, пробирающееся в самые глубины сознания.

Я прищурился, сквозь пелену боли пытаясь уловить ускользающие очертания реальности, но каждый миг казался тягучей мукой. Я опустил голову, чувствуя, как пульсация в висках усиливается, превращаясь в размеренный, будто насмешливый ритм, словно это сердце отбивало зловещий отсчет, с каждым ударом затягивая в еще более мрачную, безысходную пустоту...

— Майор! — послышался грубоватый голос где-то впереди, — майор Воронов! Подъем!

Полковник Черновяз звал меня из дальнего угла казармы. Хриплая, жесткая, или скорее жестокая речь эхом разносилась по пустому помещению. Постыдно, нехотя я оделся и пробежал к выходу. Курсантская жизнь давалась мне с трудом. Дни тянулись долго, а свободные часы пролетали незаметно. В молодости такая стабильность меня уж совсем не удовлетворяла.

И была она разрушена примерно таким же письмом. Из-за вторжения Лирзарии моя мать, что тогда перебывала в поместье, что неподалеку от северной границы, была убита войском королевства. Тогда же в моей голове что-то щелкнуло. Такой же опустошённый, убитый горем, воющий, катающийся по полу и рыдающий от боли, я в миг осознал, что больше не могу допустить смерти кого-либо из моей семьи в будущем. Будь то мои кузены, отец, что станет слабее в старости, или дети, о которых я до того дня ни разу не задумывался.

В тот день я можно сказать переродился. Или, вернее, умер, превратился в прах, канул в лету безответственный, наивный курсант. И из праха оного восстал новый образ. Человека слова, служителя своего государства, настоящего главы рода и носителя славной фамилии. Теперь же, снова письмо, снова с ужасным содержимым нанесло мне непоправимый удар.

Изнуренный старик в дорогом мундире, что, казалось, умирал в агонии, осознал всю извращенность, порочность и глупость своей жизненной позиции. Он не был слаб, не был беден, являлся прекрасным тактиком и стратегом, великим генералом с большим опытом, но жизнь так и не понял.

Разум мой застрял в теле того юноши, миг в миг тогда, когда его мир был разрушен вестью о смерти матери. Тогда же, увидев вязкую, почти непроходимую тропу он решил – это мой путь. Уверенность в том, что лишь через страдания и ужас он сможет обрести свое счастье в строгой дисциплине, черством характере и сильной руке переполнила юный мозг. Годы шли, шрамов на теле и душе становилось все больше, а сознание медленно отмирало, а лживое счастье, что так манило к себе и исчезало в тот же миг, как к нему сделаешь шаг, так и не обняло меня.

За этими потугами я потерял лучшие годы своей жизни, лишился множества друзей, переживаний и эмоций. В то же время я утратил какую-либо возможность творить: все мои картины заканчивались еще до первого мазка, как только я надевал свой мундир, стихотворные рифмы рушились вслед за стенами осаждаемых крепостей. В конечном итоге, все эти жертвы вознаградились ничем. Сделав все, что бы сохранить, укрепить и возвысить свой род, я потерял семью. Потерял свою единственную дочь, не провел с ней последние дни её жизни,

— Если можешь, прости меня, София, — шипел сквозь зубы, сквозь боль хворый старик, поливая слезами стол, усыпанный важными бумагами.

Вдруг, взгляд упал на текст документа. Его величество оповещал о том, что вскоре сам прибудет в Арриан. Сквозь муки, я выпрямился, потянулся за пером. Дрожащая рука чуть не сбила чернильницу, но все же поставила первую букву на бумаге. Вслед за ней каскадом на странице появлялись слова, выстраивались предложения. Не прошло и пяти минут, как ответное письмо императору уже было завернуто в конверт. Боль сошла на нет. Один за другим строгий, почти юный генерал, создал с нуля и подписал несколько срочных указов, связанных с приездом императора. Задние мысли ушли в небытие, а тот важный вывод, сделанный лишь после выстрела в сердце, я позабыл, по крайней мере на время.

Александр прибыл в Арриан пасмурным осенним утром. Промозглая серость теснилась меж высоких старых домов, жались к земле кроны редких деревьев, потерявших почти всю листву. Город, казалось, дышал ветром, таким же ледяным, как вода в стоячих лужах на выщербленных мостовых. Почтил меня визитом император, с его же слов, что бы, во-первых, поздравить, а во-вторых, сообщить "печальную весть".

— Филипп, — слегка наклонившись он заговорил со мной, стоя прямо перед памятником "Основателям Арриана", — друг мой, ты воевал на славу. Поверь, сказания о великих, бравых синих драгунов войдут в историю, а этот мемориал станет к тому первым шагом.

— И что же будет дальше? — в слегка ироничном тоне спросил я.

— Врагов наших не уменьшилось. Боюсь, Фальтигайдцы могу счесть, что империя достаточно ослабла в прошедшей войне, дабы в неё можно было вторгнуться.

— В таком случае это будет наибольшей ошибкой в жизни каждого из их правителей. Дай немного времени на приготовления, разреши мне повести армию на триумвират – наше новое оружие сметет их, оно ведь уже показало себя в минувших сражениях.

Какая-то часть меня действительно хотела пойти войной на запад. Я был целиком и полностью уверен, что смету Фальтигайдские города, похороню все их войска, обрету блистательную победу. Но другая половина моего сознания, хоть и боялась того, что предстоит в семейной жизни, была устойчиво против того, что бы раствориться в кровавой бойне еще на несколько месяцев, а может и лет.

— Не сейчас. Завтрашним днём ты должен направиться в центральный Топосс. В следующем месяце я планирую провести пышную встречу с представителями Фальтигайдской и Фламменгардской знати. Ты будешь нужен мне там, в Роскане, но никак не здесь.

На удивление эти слова не откликнулись во мне болью. Еще совсем недавно нечто подобное словно вдавило бы меня в землю, выставило бы ненужным. Однако перспектива торговать лицом перед иностранным дворянством уже не казалась такой ужасной – это дало бы мне нужное время на размышление и решение появившихся проблем. Тогда же я покинул Арриан и вернулся домой.

На небе сверкал алым, приглушал лунный свет Аврелиан. Звезда заточенного бога пылала не ярче, чем моя. Снежная буря кружилась по Михайльграду, освещенному сотнями маленький звезд и тусклых, бледновато-синих фонарей. Неспешные, ни капли не взволнованные погодными невзгодами люди, все как один вальяжно, шли кто на работу, кто за покупками, а кто на прогулку с семьей.

Река Флод уже давным-давно, месяца этак с три, была покрыта льдом, а улицы лежали заметенные снегом еще дольше. Я же прибыл в город совсем недавно, после почти годового отсутствия. И то, совсем не на долго – через три дня император уже ждал меня в Роскане с пышным приемом.

Со дня смерти дочери, моей решимости не хватило даже что бы отправить жене ответное письмо. А ехать прямо к семье я боялся еще больше, хоть и понимал, что оттягивая неотвратимое – ничего не изменишь. Назойливая, болезненная строчка крутилась в голове, мешая сосредоточиться на реальности и заставляя снова и снова возвращаться к тем эмоциям, что я так пытался позабыть.

Поддавшись своей слабости, я направился в маленькую квартирку на центральной площади Михайльграда, которую купил еще с десяток лет тому назад и так почти ни разу и не посетил. По прибытию я отправил кучера с каретой, а сам, от тоски прихрамывая, поднялся по узенькой кирпичной лестнице, с трудом просунул ключ в замок и распахнул дверь.

Квартира была на удивление чистой, хоть убираться в ней было некому, но в тот момент я не придал этому значения. Скинув высокие черные сапоги, украшенные тонкими серебряными листами и тяжёлые кожаные перчатки, я свалился на кровать. Фуражка улетела в сторону и свалилась на пол, а в руке я сжал кулон, внутри которого на двух сторонах были изображены жена и дочь.

Думал я про свое будущее, что будет с моей карьерой и зависит ли она от меня. Решал, что я собираюсь делать с семьей. Мыслил и над событиями, что будут гораздо позже, скажем, после моей смерти. Ну а что вы хотели? Когда тебе пятый десяток, а жизнь подкладывает такие сюрпризы, и не такие мысли полезут в голову.

О критическом мышлении речь тогда и не шла. Слишком уж все вокруг было непонятным, сумбурным и причиняющим боль. Планировать ничего я не мог, а быть уверенным, что действуя в слепую на месте приму правильное решение – тем более. Среди всего этого клубка нитей, что разрушались и создавались прямо на моих глазах, нерушимым было лишь одно чувство – чувство тоски. Даже, признаться, не мог понять чем она была вызвана, но через время догадался. Тосковал то я по одному простому чувству, дефицит которого, казалось бы, никогда толком и не ощущал. Истощенный почти годом войны, бумажной суеты и множества других забот разум понял, чего ему не хватало. Свободы.

— Да уж, стареешь, Филлип, — я сел на кровати, опустив голову, и шепотом, чуть дыша, заговорил сам с собой, — не то, что раньше.

— Раньше, позволь уточнить, это ты про прошлую неделю? Слышал я, совсем недавно, за много вёрст отсюда ты был все таким же, каким я тебя знаю.

Из-за угла выглянул мясистый мужчина, одетый в теплую военную форму с меховым воротником. На руке у него была нашивка, а держал он поднос с двумя чашками, с которых чуть проливался через верх чай. Длинные, выбритые по бокам, волосы поднялись от дуновения ветра.

— Ну и холодрыга, — вздрогнул он, — ты еще, гаспид этакий, окно не закрыл, — он поставил поднос на кровать и со строгим взглядом отправился закрывать форточку.

— Лёв, — поднял я на него голову, — ты каким вообще чертом сюда попал?

— Ну, во-первых, дверь то ты не запер, а войти, знаешь ли, любой мог, — он принялся наматывать длинные, густые усы на палец, — а во-вторых, ваше превосходительство, если забыл, то ты еще года с три назад вручил мне ключи от этой коморы. Я бы даже сказал почти торжественную церемонию передачи устроил.

— И как это объясняет то, что ты меня подкараулил?

— Не подкараулил, а ждал уже несколько дней. Если не заметил – квартирка твоя в опрятный вид приведена, со скуки, разумеется. Да и положении нынешнем твоем, Фил, мне известно весьма хорошо. Вот куда еще ты мог двинуть?

— Допустим, — слегка посмеялся я, — а чай к чему и откуда?

— Какой чай? — Лев демонстративно оглянулся вокруг, заглянул под подушку, а затем, слегка постучав кулаком себе по лбу воскликнул, — а! Это? То не чай, дружище, то есть чистейший вишневый спотыкач!

Надпив немного, я почувствовал горький вкус остывшего, черного чая. Признаюсь, весьма часто аромат и послевкусие того напитка, что обожает император, вызывали у меня неистовое отвращение внутри. Но даже тот ромашковый, странноватый чай был куда лучше пойла, что я тогда попробовал.

— Не очень разбираюсь я в этих ваших ягодных настойках, но... Лёв, эта вот хрень настолько же смахивает на спотыкач, насколько ты на двенадцатилетнюю дворянку.

— Ну, думаю, девичьи платьица очень даже будут пасувать к моему лицу, — выдохнув, он залпом, откинув голову, влил в себя целый стакан.

В следующий же миг, с лицом, полным отвращения, Лев выхватил из моих рук сосуд. И, полностью убедившись, что это действительно был изумительный в своей мерзости, черный, несладкий чай, Лев, расстроенный, вновь вернулся к многострадальной форточке, открыл её, выплеснул напиток и, с соответствующей злобой, закрыл многострадальную форточку.

— А теперь рассказывай, — он сел рядом, — что именно тревожит тебя?

— Да... ты и сам наверняка все знаешь.

— Давай-давай, — он толкнул меня плечом, — раньше начнешь – раньше почувствуешь облегчение.

Слово за слово, я выложил все, что произошло со мной за последний год. Он тоже поведал о важнейших событиях последнего времени. Сошлись с ним на мысли, что война измотала нас обоих, однако планами мы разнились. До этого разговора Лев ни на миг не задумывался об уходе в отставку или, хотя бы, отпуск. А особенно о том, что я могу это сделать.

— Вот подумай, через три месяца тебе пятьдесят, Лёв. Пятьдесят лет! Ты с двадцати пяти служишь в армии, — на выдохе говорил я, — мать твою, половина жизни... еще декада и помирать время, так и не отдохнувши, не поживши.

— Некогда отдыхать, — мычал он в ответ, — у меня семья, дети... не могу, курва, отдыхать я. Кто-то ведь кормить их то должен, да и знаешь сам – не в ладах мы с властью. Как в отставку надумаю подать, так проблемы начнутся.

— А мы убежим, — я подскочил с кровати, возгорел идеей — куда хочешь уедем: хоть в Фальтигайд, хоть во Фламменгард, а захотим – и на Йин-Тазире место найдем.

— А как же твоя семья? Не ты ли всю жизнь на них и для них работал? Бросить их надумал? — не злым, но презрительным взглядом он посмотрел на меня.

— И то верно, — меня загасили, как мелкую спичку, — но все равно... не могу я так... Я ведь тоже пол жизни отдал этой стране, такое деньгами не оплатишь. Устал я наверное, раз такое в голову лезет.

— Гляди, — улыбнулся Лёва и ударил меня несколько раз по спине, — ты вроде примерный Топосский гражданин, образец подражания, а проблема у тебя наша, синевирская. Во как оно – общение со мной повлияло.

— Ты это о чем сейчас? — я поднял голову и посмотрел в его веселые голубые глаза.

— Сво-бо-да, — Лев поднялся с кровати, свёл руки за спиной и начал ходить из стороны в сторону, поучая меня, — Свобода! И еще раз свобода! Ты человек не глупый, видать знаешь что именно за свободу то от этих, то от тех, то от ваших, мой народ борется уже веками.

— Конечно знаю, но к чему ты клонишь?

— Некоторые уже успели окрестить меня предателем, лже-синеваром, что продался вам, роскантам, я все же посмею назвать себя одним из главных лиц нашего движения в борьбе за независимость, или, в нашем случае лучше говорить, самостоятельность.

— И какое это дело имеет к нашему разговору?

— А то, друг мой, что являясь авторитетом и человеком опытным в вопросах свобод и неволь, могу сказать тебе следующее. Жизнь наша коротка, коротка настолько, что не всем дано увидеть два Восхода Солнца. А потому не вижу в этой жизненной перипетии пытаться существовать только для себя. За отведенный срок все равно нам никак не успеть достичь жизненных целей и я думал, ты это прекрасно понимаешь.

— Понимаю, понимаю, Лёв. Но раньше то я как-то жил не задумываясь для семьи, для державы, для других в общем. Знал что это правильно, боготворил свое дело. А теперь что... не могу, после её смерти уж точно.

— Да, Фил, старуха судьба забрала у тебя дочь. Понимаю – тяжело. Но ведь она пока не тронула тебя, не снесла твою голову с плеч. У тебя осталась жена, отец и семь, вдумайся, целых семь племянников! А может уже и больше, мне по чем знать. На крайний случай не забывай про меня, Грейга, Златовцева, других младших и старших коллег. Крутись в потоке жизненных наград и препятствий дальше, получай удовольствие от того, что делаешь, что стараешься для других, так и отдых не нужен будет.

— Наверное, ты прав, буду жить как раньше, только раз уж один раз задумался о собственном удовольствии, научусь получать его от старой доброй службы. Может, попробую снова картины писать, или там, стихи... А тебе спасибо, уже начинаешь мыслить как дед, вот меня молодого уму-разуму научил.

— Давно ты по шапке не получал, смотрю, а? Не сильно то я старше, а ты выкобениваешься. Шестьдесят, попрошу – не приговор!

— Да ладно тебе, — мы засмеялись, эхом отбивая гогочущий звук от стен, — и все таки. Не молодой уже, попрошу у Александра отпуска какого-нибудь, или что-то в этом роде.

День медленно шёл к своему завершению. Мы попрощались на хорошей ноте и Лев покинул мою квартиру, пообещав встретиться в Роскане. Почти сразу я отправился спать, наполнив голову размышлениями на разные, но в чем-то смежные темы. Утром же, проснувшись, сразу направился каретой в столицу.