Славься наш генерал

Несмотря на мой успех в сражении со светокровами, а так же факт того, что император одобрил мои начинания в применении пороха война, как ни странно, не прекратилась. Как я и задумывал, его величество принял верное, или, по крайней мере, так нужное мне решение. Топосские полки за два месяца вытоптали земли Крауда. Форс де Люн пал под давлением нашей армии, в след за ним сложили оружие крепости Виллеманс и Сент-Этуаль. Императорская армия стремительно двигалась на запад, сметая малочисленных ополченцев и сжигая города, пытавшиеся оскорбить его величество своими жалкими потугами сопротивляться. Во главе армии стояли генералы Грейг и Златовцев, моя же задача состояла в том, что бы зачищать фланги наступающей армии.

Так, относительно малочисленные, но прекрасно обученные и оснащенные подразделения драгунов под моим началом наведывались в менее крупные города, чем те, через которые проходили основные войска. Необходимо было подавить очаги сопротивления, подготовить и отправить вперёд провизию, а при возможности – отыскать лояльных людей в беззащитных городах, чем я и занимался несколько месяцев.

Опыт, говоря честно, был необычный. Участия в сражениях я почти не принимал, скорее проводил карательные, зачастую демонстративные, акты в отношении опасных, мешающих или просто не понравившихся мне людей. Мне был предоставлен, что ни на есть карт-бланш чинить "правосудие" в отношении людей всех возрастов, полов и статусов.

За тот короткий срок, по моему приказу, шпаги солдат сразили десятки голов. Без зазрения совести я разрешал казнить всех. Косой взгляд в сторону солдата, плохо вычищенный ботинок воина, плохой прием отряда, ввалившегося в чужой дом – лишь малый перечень причин смерти горожан бывшего Крауда. Знал ли я, что под эгидой моего руководства солдаты творили различные бесчинства? Конечно знал.

Порой, был возмущен какой-нибудь отец тем, что мои подчиненные приставали к его дочери, приходил ко мне, жаловался, ожидал им наказания. В тот же момент бросал я все свои дела, строил всех солдат и просил отца указать на провинившихся. Затем, глянув в глаза этим двум-трём молодым бойцам, я валил гражданского на землю и давал приказ раздеть его, отвести на площадь и провести казнь по причине дискредитации войска императорского и за призывы к введению наказания против лиц топосской державы. Следующим же утром, опороченные тела жены и дочери его находили в городской канаве.

Шли дни, пролетали недели. Угрозы горожан пожаловаться вышестоящим для моих солдат стали не более, чем причиной для смеха. При этом всем военная дисциплина оставалась на высшем уровне. Солдаты, хоть и позволяли себе веселья, пьянки и блуд никогда не уклонялись от приказов, в полном составе присутствовали на всех построениях и похмелье им помехой не было. Я всегда ставил их в приоритет перед местным населением, наказывал исключительно за заранее оговоренные вещи, а они взамен уважали меня и преданно служили мне и во имя императора.

С течением времени распространялись и слухи. За нами закрепилось прозвище "синих драгунов", за отличительную форму ультрамаринового цвета. Признаюсь, на том турнире, когда только родилась идея командования драгунами, я видел в этой форме хоть и не рыцарей, но великих воинов, элиту страны, отважно несущихся в бой за его величество. На деле оказалось, что лишь собрав худших из отбросов общества, бандитов и заключенных, научив их рубить и кромсать и поставив при этом условие быть верными власти, можно собрать войско, способное на всё.

На третьем месяце похода я прибыл в городок Пор де Люмьер, где стояло шато Монклер. По этой земле генерал Грейг прошел еще за пять недель до этого, а император Александр уже успел издать указ о возведении города Арриан на территории Пор де Люмьера. Новый град должен был стать крупным военным и торговым портом на завоеванных землях империи.

В тот день было довольно холодно, особенно для этих земель. Даже я, коренной Михайльградец, укутанный в теплый мундир с меховым воротником, слегка замёрз. За мной шло несколько десятков драгунов. Пройдя через городские ворота, глядя в право, я слегка остановил строй. На небольшом холме я увидел то, что предвкушал всю дорогу в город. От третьих лиц, мне было ведомо, что, цитирую, "Благодарные его величеству аррианцы, заручившись помощью наших архитекторов, решили возвести памятник императору Александру II Арходову и трём его сподвижникам – Златовцеву, Грейгу и Воронову". По краям памятника в три разные стороны смотрели наши статуи, а за их спинами виднелся широкий столб, на котором, видимо и должна располагаться фигура императора. Из-за сгустившегося тумана я не видел ни верхушки композиции, ни даже своей головы на памятнике.

Поведя за собой солдат, я поднялся на холм, дабы разглядеть свою же статую. Пока обходил памятник на самом краю холма я заметил девушку. Она сидела на небольшом стульчике, закинув ногу на ногу, и рисовала на обширном холсте. Одета она была в легкое платье, скорее даже в ночнушку, и дрожала от холода. Черные волосы были не собраны, спадали на плечи и за спину.

Я подошел ближе и положил руку ей на плечо. Напряженная дева дрогнула и вскочила со стула. С ужасом она взглянула на меня, на мою ухмылку, на военную форму, а после, узнав лицо с памятника, совершила реверанс. Испуг из её действий никуда не делся, пусть она и хотела его скрыть, зная мое положение.

— Госпожа, будьте аккуратнее, — я заговорил к ней на чистом краудском, — своими резкими движениями вы чуть не нарисовали мне огромный нос.

— Прошу прощения, — волнительно отвечала она, — не ожидала здесь кого-то увидеть, тем более вас.

— А что же это получается, — я посмотрел ей в глаза, — благодарные аррианцы уже и не ходят посмотреть на его величество вблизи?

Молчание.

— Что ж, не кажется ли вам, сударыня, что слишком холодно здесь? — я подошел еще ближе и положил руку на дальнее от меня плече девушки, как бы приобняв её теплым мундиром, — пойдёмте, императорская армия согреет вас.

Вернувшись к войску, я подошел ближе к своему белоснежному скакуну. Старый конь смотрел на меня гордыми глазами, полными уверенности. Блеск его белорождённой масти уже был не таким ярким, уздечка с изображением треглавого льва плотно прилегала к коже животного, почти впивалась в него. Наверняка её ношение угнетало лошадь, а попытки снять причинили бы еще больше страданий.

Взяв руку девушки, я протянул ей поводок, позволив повести старого коня. Возглавив строй солдат, мы направились к шато Монклер. Там, у самих ворот нас уже ждал местный барон со своим переводчиком, видимо узнавший о нашем приезде от местных. Барон был человеком внушительного вида, его волосы, видать некогда черные как уголь, теперь казались легким инеем. Взгляд его был серьезным, не предвещал радужного приема. Будь я в ином положении... Наверное мне стоило бы опасаться его опыта, ресурсов, может даже связей... Но в тот день чаша весов прогнулась под моим давлением.

Еще впервые завидев девушку столь прекрасной, аккуратной внешности, с таким высоким увлечением, стало понятно, что она дворянских кровей. Её несобранный вид был следствием того, что отец, желая уберечь дочь, прогнал её из шато, как только узнал, что синие драгуны едут в их город. И тогда мне стало ясно, что аристократа сможет послужить мне, как рычаг давления, в случае чего.

Как только барон увидел свою юную дочь, окруженную синими нарядами, скованной походкой идущую словно на эшафот, его выражение лица в миг изменилось.

— Сука, — вырвалось из его уст, — как её угораздило попасться в лапы росканских псов... говорил же убираться из города.

Барон высказал своё недовольство рядом стоящему переводчику. Наверняка они думали, что я буду вести диалог на родном языке и потребую наличие переводчика с их стороны как само собой разумеющееся, но не учли что уважающий себя полководец обязан знать язык своего врага.

— Отец! Они... — девушка, что на тот момент уже стояла за моим плечом, поняла ошибку своего папы.

— Ох, миледи, — перебил я её, заговорив на краудском, — не стоит себя утруждать, предоставьте это мне. Посмотрю, барон недоволен нашим присутствием... Что же, в таком случае мы освободим его от такой участи. Майор Ветро́гин! — окликнул я в строй.

— Я! — юноша выступил вперёд.

— Возьми несколько человек, проводите его высочество за город, в лес, желательно. Там разденьте, прострелите колени и отправьте в путешествие, скажем.... Вниз по реке.

— А что по поводу девчонки? — спросил у меня солдат.

— Её не трожь, говорю это всем, — я повысил голос, а вот насчет прочих жителей дворца и прислуги... Дай-ка подумать, — отпускать краудских детей так просто я не хотел, — отправь несколько человек.

— Слушаемся! — Ветро́гин приступил к выполнению приказа.

По одному, друг за дружкой, под пристальным контролем имперских мужей дворец покинуло не больше сорока человек. Это были все, кто не успел, или скорее не захотел сбежать. Их выстроили у стен шато в одну шеренгу. Солдатам был дан приказ зарядить мушкеты.

Последней дворец покинула седая дама отчаянного вида. На ней не было лица, но внутри женщина была спокойна, спокойна за свою дочь. Выходя к остальным, баронесса подняла голову и заметила ее в толпе солдат. Осознав увиденное мать в слезах бросилась к дочери, но я остановил её в полуметре. Пытаясь сопротивляться, она упала на колени, закричав на ломаном топосском:

— Отпустите её! Прошу вас!

— Мадам, — я слегка наклонился к её уху, — на вашем месте я бы предпочел задуматься о своем положении. Хотя какой толк жить, потеряв дворянский статус? Потеряв свое имущество? А что насчет вашей дочери... Умоляю, не стоит переживать!

Баронесса посмотрела в мои глаза, полные самоуверенности, довольные, жестокие глаза.

— Её участь будет гораздо хуже, клянусь именем Филиппа Воронова! — в толпе воинов прозвучал удивленный вздох после моих слов. Вынув саблю, я перерезал горло женщины, — драгуны! Залп!

Десятки пальцев в одночасье спустили курок. Пороховой дым затмил чистый воздух. Все жители шато разом рухнули на землю. Все, за исключением Беатрис де Монклер, так звали дочь барона.

Перед дворцом воцарилось пламя. Так праведным огнём горели тела тех, чей король оскорбил его императорское величество. Удерживая за плечо девушку, упавшую на колени от увиденного, я вынуждал её лицезреть каждую секунду жизни этого костра. Я хотел что бы она запомнила каждый язык пламени, каждый клуб дыма, каждую тлеющую искру.

Часть подчиненных я направил еще раз проверить дворец, но указал не выгонять оттуда Беатрис. Опасности она уже не представляла, а потому ей было позволено в слезах убежать в свои покои. Прочие же солдаты, остались вместе со мной снаружи. Развеяв ночной мрак светом костра, мы ожидали приготовления пищи.

— Ваше высокопревосходительство, — окликнул меня сзади юный голос Ветро́гина, — как вы и сказали, повар приготовил вашего походного коня.

Майор протянул мне глубокую деревянную тарелку с чуть ли не дымящимися лошадиными ребрами. Приготовлены они были по нашему семейному рецепту, а обряд употребления моего генеральского коня, когда тот станет слишком старым и начнет порочить облик армии своей убогостью – тоже в каком-то смысле стал традицией.

Прикоснувшись к "раскаленному" мясу, я с душой измочил его в подливе и протянул Ветрогину. Затем, повторил все то же самое ко всем солдатам, сидевшим в кругу костра и офицерской собаке, рывшейся неподалеку, пока в тарелке не осталось одно ребро.

Весь взвод принялся к трапезе. Весь, кроме Ветрогина. Майор сел рядом со мной и уставился в кусок мяса каким-то задумчивым взглядом.

— Майор, что-то не так?

— Никак нет. — немного заторможено ответил он, — просто... Немного не пойму почему вы отдали приказ убить коня, а после скормили его нам.

— Он отслужил свое, майор. И сделал это браво, красиво и достойно, не опорочив свою масть. А теперь стал ненужен, а этот прием пищи – его последний бой на благо армии, империи, его величества.

— Но... Ваше высокопревосходительство, неужели он не заслужил дожить свои года в спокойствии, раз уже проявил свою полезность? — юноша выглядел особенно бледным, почти хрупким, с чертами лица, тонкими, как вырезанными из слоновой кости. Его глаза, отражающие игру огня, светились напряжённым, почти вопрошающим взглядом – он боролся с внутренними сомнениями.

— В загробной жизни ему будет предоставлен положенный отдых, если ты веришь в неё конечно. Все так же, как и с нами. Мы ни чиновники, ни фермеры, ни ремесленники. Мы ставим свои жизни под угрозу, переживаем сложнейшие моменты человеческой жизни, каждый день выпрыгиваем из гроба и прыгаем обратно, лишь что бы однажды источить свой ресурс и сложить голову за страну. Ведь и речи не идёт о старости, когда ты воин.

Я посмотрел в глаза Ветрогину. Они все так же были полны смуты, мой жизненный опыт не ложился на его мировоззрение. Я слегка прокашлялся и продолжил:

— Понимаешь, майор, только здесь, только в нашем деле я, аристократ в десятом колене могу быть равен с самим императором. Ты, простой фермерский ребёнок, становишься равным мне, а эти отбросы, — я кинул взгляд на гогочущих напротив солдат, — достают до твоего уровня. Хотя бы до тех пор, пока не щадят себя ради великой цели. Только подумай, в твоем возрасте мне до майора было ползти как до Щека раком, а мой сын, твой однолетка наверное, сейчас гниет где-то на Орлизае, пока нам тут удается прыгать выше головы.

Моя речь тронула майора, но сказать он ничего не мог – погрузился в глубокие раздумия. Вдруг, где-то вдалеке, у металлического ограждения при шато послышался суровый солдатский мат. Чан с солдатским ужином перевернулся прямо на металлические прутья, разлив все содержимое и погнув забор.

— Да уж, — с улыбкой выдохнул я, откусывая кусок мяса, — нужно будет попросить прощения у новоназначенного руководителя Арриана.

Какого же было моё удивление, что буквально на следующее утро, после того, как я выдал эту фразу, император назначил ответственным за Арриан именно меня. К тому времени войско его величества уже стояло на пороге Вальмонтаня – последнего оплота Крауда, где и сидел их царь. Содержать огромную армию во время осады города было бы тяжело, практически невозможно. Лишь малая её часть, под непосредственным командованием Петра Грейга сосредоточилась неподалеку от ворот вражеской столицы. Освободившееся же части были отправлены в периферийные регионы почти покоренной страны. Вступая в города, войска начали оседать там, а их полководцы – принимать на себя управление городом. Это позволило и укрепить имперскую власть в этих городах, и, пускай временно, обеспечить тысячи солдат провизией, не выделив на это ни гроша.

И, как бы не было прискорбно то признавать, мои драгуны не стали исключением. Позволив вкусить прелести воеводства, судьба вновь вернула меня к бумажной работе. В этот раз, увы, положение мое было печальнее, чем в прошлый, а причина проста – вместе со званием ответственного за город на мои плечи свалилась куча дел. Несомненно важных, очень нужных государству, но от осознания этого умом, душе легче не становилось.

На рассвете я уже сидел за столом, заваленный донесениями и письмами, каждое из которых требовало немедленного разрешения и моего непосредственного вмешательства. Отчеты военных сменялись скаредными просьбами от архитекторов, инженеров и купцов, нахлынувших в город с восточных земель. А они, в свою очередь, уступали место жалобам горожан – то двор чей-то порушен, то товары, ждущие в порту, застряли на осмотре или, того лучше, были изъяты. Именно просьбы горожан, в большей степени, конечно, коренных, с каждым новым днем не просто росли в количестве, нет-нет, стопки с их грязненькими, безграмотными письмами становилось на порядок тяжелее. Ветрогин, как моя правая рука, конечно был крепким парнем, но то и дело накатывались слезы, глядя как он несёт на третий этаж шато очередную стопку бумаг.

И каждый, без исключения, считал свое дело высшей важностью. Сперва я пытался сосредоточиться на делах, но уже на втором часу работы вся информация превращалась в какой-то бездумный поток Люминара, а контролировать оный я никак не мог. На фоне всего этого, постоянно, да чуть ли не каждый час, ко мне наведывалась Беатрис. И визиты эти, как полагается, были совсем не теплые. Каждая наша встреча, даже если случайная, заканчивалась тем, что юная баронесса в слезах выливала на меня такой поток нечистот, что городские канавы завидовали. Видать, так противен был для неё мой чудный лик.

Убивать наглую деву я не хотел, хотя и вообще не мог, из-за логических соображений. Она уже была представлена перед горожанами, как новая правительница этого города, пусть на деле и являлась просто нашей молчаливой сожительницей. Пока она была на этом свете, местные воспринимали нашу власть как более легитимную, чем дольше находились под ней, тем более лояльными становились. Ко всему прочему, такая жизнь для неё уж точно была хуже смерти, это мне нравилось.

Так шло время. Суммарно я находился в этом "походе", необычайно долгом и скучном конечно, уже почти 10 месяцев. За весь этот период, средь прочих рутинных дел, выделилось лишь одно известие – София тяжело заболела. Я знал, что дочь моя всегда была падкой на болезни, порой месяцами лежала в кровати, а потому особых волнений у меня это не вызвало.

Через открытую форточку в кабинет попадал прохладный, свежий осенний воздух. Тепло камина с лихвой его компенсировало, нагревая воздух внутри. В комнате воцарилась уставшая атмосфера. В голубоватом цвете Эос, контрастирующем с горячим свечением от камина все казалось слегка ленивым. Мятые листы бумаги, уныло растекающиеся чернила, которые я пролил небрежным движением руки, апатичный танец свечей и, апофеоз сия уныния, Филипп Воронов.

Выглядел я тогда действительно неважно. Безделье, редко прерывающееся рутинной работой, высосало из меня все силы. С уставшими, слегка прикрытыми глазами я небрежно ставил штампы, подписи на документах из разных, высоких стопок.

— Ваше высокопревосходительство, вам письмо, — вслед за юным, приглушенным голосом последовал скрип закрывающейся двери. Ветрогин проник в мой кабинет незаметно, казалось, воплотившись из свечного дыма.

— Письмо? — уставшим голосом вякнул я, — кинул бы к остальным, как всегда.

— Просили передать лично в руки и проконтролировать, что бы вы его прочитали!

— Что ж, сюдай дава... Тьфу ты, давай сюда, язык уже заплетается, — не вставая со стула, я протянул Ветрогину руку, надеясь схватить конверт через всю комнату. Все-таки получив свое письмо, я кинул на майора косой взгляд, — так и будешь стоять?

— Не просто так в письме просили же убедиться в его прочтении, господин Воронов. Да и к тому же, мне самому стало интересно.

Смирившись с любопытством Ветрогина, я, неспешными движениями, распечатал конверт. Быстро, без особой задорности я окинул взглядом текст. В миг онемевшая рука не выдержала и выпустила листок.