Славься наш генерал

Юнец не соврал. Заманив светокровов на низину, я поджег порох огненным заклинанием, что уничтожило большую часть люморгов и ранило оставшихся. Нивелировав их преимущество в количестве, ополчение под моим руководством дало бой чудовищам, вынудив оставшихся в живых бежать.

После битвы с чудовищами ополченцы, пережившие схватку, страдали в госпиталях от невыносимых вибраций, что разрывали их тела изнутри. Эти мучительные волны проходили по каждому нерву, словно эхо. Металлические клинки, которыми они сражались, стали проводниками этих сил. Каждый удар, нанесённый по чудовищу, оборачивался ужасной дрожью, которая отзывалась в мышцах, костях и сухожилиях. Теперь, в тишине палат, ополченцы корчились на кроватях, пытаясь найти хотя бы краткий миг облегчения от этой пытки, что не отпускала их даже во сне.

Одержав победу над люморгами я вернулся в Михайльград. На душе стало спокойнее, гораздо спокойнее, но я жаждал полного умиротворения. В знаниях юного Таруна я увидел ключ ко многим победам. Технологии иномирцев, как мы их стали называть, могли бы полностью изменить военное дело, а я бы возглавил эту волну перемен, которая накрыла бы всех иных генералов, а я вышел бы из воды главным победителем. Понятное дело юный инженер был не единственным кто разбирался в своем ремесле, вероятно был даже не лучшим, но его я легче всего мог расположить к себе.

Прийдя к барону я выложил за выкуп мальца целых 112 рублей. За эту же сумму я мог купить целую деревенскую семью и знал, что барон излишне гнёт цену, но согласился. Здоровый, молодой, такого худощавого телосложения раб стоил бы не больше 10 рублей, добавляя к этому знание грамоты и каких-никаких навыков инженерии ценник рос до 30. Оценивать стоимость разных людей было отчасти моим увлечением. Прискорбно то, что не беря в расчет мои военные подвиги, за меня не дали бы даже 15 рублей.

Игнорируя любые упрёки жены, я поселил Таруна ни в конюшне, ни в доме для прислуги, ни где-то в городе, а в самом особняке, полностью выделив ему один из своих кабинетов. Его высочество создал условия для множества иномирцев в Михайльграде, но даже среди своих мальцу было бы опасно и я обязан был держать его рядом с собой.

Таруну была предоставлена одежда, обеспечена еда, безопасность, сон и рабочий график. Будучи рабом барона, он, определенно, не мог даже мечтать о таком. Тем не менее эти блага, как казалось, были незначительными для инженера, пусть он и осыпал меня благодарностями каждый раз, как видел меня. По настоящему малец засиял, получив доступ к помещению и материалам.

Прийдя проведать его через несколько часов я застал Таруна уже не в опрятном служебном наряде, а в измазанной рубахе где-то на полу в углу моего кабинета. Если это место еще можно было назвать кабинетом, оно скорее превратилось в обширную кладовую. Тут и там валялись инструменты, пол был усыпан опилками, а со стола свисали остатки его кафтана, порванного на тряпье. Сам Тарун так был увлечен работой, что совсем не заметил меня. К своей груди он примотал фонарь, а меховой воротник кафтана, как позже я узнал, использовал дабы уберечь себя от ожогов разогретым металлическим фонарем.

На тумбочке у входа лежал лист бумаги. На нем, спешным, но довольно аккуратным почерком был написан список материалов. Тарун уже знал топосский язык, но допускал множество ошибок. Поэтому я сперва и не поверил, что среди угля, серы, металла и прочего оказался навоз.

— Дорогой мой Тарун, — я взял в руки листок и уперся плечом в стену, — я так понимаю мне стоит приказать слугам купить все из этого списка?

— Ага. — его бестактная реакция меня скорее удивила, нежели оскорбила. Дворяне его возраста обычно раздражали меня, вероятно своими попытками угодить, а вот манера этого мальца мне даже пришлась по душе.

— В таком случае скажи, пожалуйста, — я подошел ближе и, опираясь на трость, присел на корточки, — с какой целью тебе нужен помёт?

Как оказалось, из навоза и прочих органических отходов Тарун намеревался добыть селитру – один из трёх важнейших ингредиентов для создания пороха.

За несколько гектаров от особняка по просьбе Таруна была вырыта траншея и над ней построен кров. Все отходы из конюшни и со стола он попросил отправлять именно туда и заявил, что через несколько месяцев он может дать первый результат.

За эти месяца ожидания малец, можно сказать, стал первым шутом при поместье Вороновых. Почти ежедневно, под час обеда он демонстрировал нашей семье "поделки" разной степени сложности и полезности. Больше всего они угождали мне и моей дочери Софии. Поняв мои интересы, как ни странно, Тарун показывал макеты осадных катапульт, баллист и требушетов в масштабе, демонстрировал модели арбалетов, как проверенных, так и экспериментальных.

Многие из них я находил интересными, некоторые забавными, как вот многозарядный арбалет. Порой я даже просил у Таруна чертежи его изобретений и отправлял их в Френр на рассмотрение императорским техникам.

Дочке он преподносил мелкие, но изысканные игрушки, сделанные из дерева и металла. Эти небольшие механизмы приводили её в неописуемый восторг. Свободные часы, выделенные ему, Тарун предпочитал проводить в компании Софии и она, видно, была только рада. Я, в свою очередь, тоже тешился с этого. До его появления в особняке дочь искала моего внимания, а я не мог уделить ей время, но и травмировать ее не хотел. Теперь же Тарун смог забрать внимание Софии, начал её веселить и, что главное, не привязывать к отцу, который может погибнуть на войне в любой миг.

Сомневаюсь, что их взаимодействие могло зайти дальше чем отношения между госпожой и чудаковатым слугой. Они сами точно не планировали даже дружить, да и я даже не думал о чем-то большем.

Однако в один день, слегка задержавшись на ужине, я возвращался в кабинет. Проходя мимо дверей в бальный зал я заметил, что они были слегка приоткрыты, а изнутри доносились молодые голоса. В это время зал должен был пустовать, а потому, из интереса, я решил заглянуть в него.

Бальный зал поражал своим величием с самого порога. Высокие, почти небесные потолки были украшены сложной лепниной, словно застывшими волнами, среди которых скрывались фигуры ангелов и мифических существ. Пол из отполированного мрамора сиял, как зеркало, отражая легкие шаги тех, кто некогда кружил в вальсе под звуки музыки, и казалось, что само пространство зала помнит каждый танец, каждый шорох шелковых платьев, пущай и пустовал уже несколько лет.

Тишина, обычно царившая в зале, лишь подчеркивала его былое величие. Она казалась почти осязаемой, и в тот день каждый уголок комнаты довольно скрипел, дождавшись возвращения радостных голосов и смеха.

Там я увидел Софию и Таруна. Не сразу я догадался, что они пытаются танцевать, предположительно, полонез. Юноше это давалось с большим трудом, тем не менее София или забавилась, или действительно пыталась научить того. Грубая и грязная рука Таруна нелепо сплелась с нежной, бледной ладонью девы. Парень сильно вспотел и трясся в попытках совладать с танцем. В итоге, запутавшись в ногах, он упал, сбив с ног и Софию.

Всем своим весом он свалился на неё, прижавшись своим нечистым нарядом к её одеянию и белоснежной коже. Руки Таруна обхватили запястья девушки, а губы оказались прямо над её носом. Смотря на это, меня почти не стошнило на мраморный пол. Уродливая внешность и странные повадки юноши меня не смущали, но когда он прикасался к моей дочери меня разрывало изнутри. Безумие эхом откликалось во мне каждый раз когда он встречался взглядом с её голубыми глазами, когда он случайно прикасался к её русым волосам, даже когда просто смешил Софию. Это было всегда, но заметить я это смог лишь тогда, в стенах бального зала.

— Тарун! — мой голос грозным эхом пронесся по комнате. Тарун, еще секунду назад находящийся в смятении от своего падения, вскочил на ноги, повернулся ко мне и совершил поклон.

— Да, ваша светлость? — ответил дрожащий голос.

Они оба понимали в каком положении я их застал, оба были слегка напуганы. По глазам София уже была готова защитить юнца от моего гнева, а сам он, казалось, сейчас расплачется. Эти два фактора смягчили мое поведение. Двумя руками я оперся на трость, слегка наклонился вперед и, обычным голосом, сказал:

— Сегодня за обедом ты меня приятно удивил тем своим... как ты его назвал?

— Вы говорите о лебедке? — он слегка удивился.

— Да, именно о ней. Можешь к завтрашнему утру подготовить чертежи? Хочу уже днём отправить их императорским техникам.

— Будет сделано ваша светлость, — еще раз он поклонился, — в таком случае я откланяюсь.

Быстрым шагом Тарун попытался проскользнуть к выходу, глядя в пол. Однако, когда тот проходил мимо меня, положив тяжелую руку на его плечо, строгим голосом я нашептал:

— Только попробуй допустить подобное еще раз.

Он никак не отреагировал, но точно понял меня. По крайней мере я так думал. Проводив Таруна взглядом, я подошел к дочери, слегка наклонился и положил её руку меж своих ладоней.

— Софи, — я посмотрел ей в глаза, — что у тебя назначено завтра перед обедом?

— Фламмегардская грамота, риторика, арифметика и история отечества, папенька, — с легким удивлением ответила она.

— Что ж, — задумался я, — как бы не было это прискорбно, прийдется отменить занятие историей. Поскольку у меня завтра выдался выходной – прогуляемся в город, я предупрежу твоих учителей, — проведя рукой по щеке, я поцеловал дочь в лоб, — сразу после уроков риторики направляйся ко входу в особняк, нигде не задерживайся. Теперь же – время готовиться ко сну, ступай.

Выслушав меня, София утвердительно кивнула, сделала реверанс и покинула зал. Проковыляв к окну, я сперся на его откос и подоконник, тяжело выдохнув. Отложив трость, я засмотрелся на улицу. Окна бального зала выходили ко входу в особняк. Снег уже давно спал с земель особняка и вскоре собирался вернуться вновь. У самого входа, скраю от широкой лестницы рядами росли ирисы. Белые, фиолетовые, оранжевые и желтые цветы были единственными красками, способными переживать михайльградские морозы, по крайней мере какое-то время. Все они как раз были в расцвете сил, за исключением белых ирисов, те почему-то уже увядали. Рассматривая растения сада, синее свечение на ночном небе, городские огни вдалеке, я и не заметил, как засиделся до тех пор, что слуги уже начали меня искать.

На следующее утро я уже ждал Софию у ворот. Она появилась из-за угла дома, легко ступая по гравийной дорожке, словно паря над землёй. Свет Эос мягко касался её лица, подчеркивая бледную, бархатистую кожу и светлые, чуть вьющиеся волосы, которые свободно спускались на плечи. По столь редкому случаю встречи с отцом софия надела светлое платье из лёгкой ткани, которое колыхалось при каждом её шаге.

Я был одет не так торжественно, скорее даже обыденно, однако мой привычный армейский наряд и без того внушал уважение и страх. Я поправил ремень, слегка постукивая пальцами по металлической пряжке, будто проверяя её прочность.

София, приближаясь, улыбнулась — та самая тёплая, едва заметная улыбка, которую она дарила лишь в редкие моменты, когда, казалось, весь мир замирал. Её глаза, глубокие и проницательные, изучали меня, словно пытаясь понять, что скрывается за внешней холодностью моего лица.

— Вы рано, папенька, — она остановилась на расстоянии вытянутой руки, — не заставила ли я вас ждать?

— Ни в коем разе, моя дорогая, пойдем же.

Отправились мы с дочерью на окраину города, где в этот день проводился рыцарский турнир. Зрелище для меня было не то что бы интересное, возможно даже противное. Уже долгое время я жаждал найти и пребывал в активном поиске нового метода ведения войны. Хотел своими руками отправить в небытие старую систему, со всеми этими знатными особами, рыцарскими почестями и прочими, абсолютно по моему мнению лишними, но принятыми в обществе традициями. Одной из таких возможностей для меня виделся порох, но одним его применением, да причудливыми орудиями, которые Тарун называл то аркебузами, то мушкетами, сыта армия не будет.

Однако, отрицать, что аристократы, пусть даже никчемные рыцари, будут не иначе, как лучшим вариантом пары моей дочери. Её интерес к Таруну не на шутку меня взволновал, что и стало причиной этой вылазки в город. Я желал показать Софии рыцарей в лучшем свете, желал что бы она восхитилась их мужественностью, силой, отвагой, грацией – чем угодно, главным было увести внимание в сторону высшего общества.

Воздух становился гуще от запахов нагретого металла, пота и свежескошенной травы. Тяжелый топот лошадей смешивался с гулом голосов, среди которых слышались возбужденные крики мальчишек, торговцы громко расхваливали свои товары, а от кузнецов доносился звон молота о наковальню. Запахи жареного мяса и свежего хлеба тянулись от лотков, напоминая о простоте жизни внизу, в то время как впереди нас ждало другое зрелище — мир, где мужчины закованы в доспехи, демонстрируют свою силу и власть. Ветер доносил шелест знамен и звуки лязга оружия, создавая нарастающее ощущение приближающейся великой демонстрации силы и благородства.

Мы с дочерью остановились на краю поля, куда уже начали стекаться знатные вельможи, увешанные золотыми цепями и перстнями. Она крепко держала меня за руку, ее глаза широко раскрыты, полны нетерпения и любопытства. Над Михайльградом свет Аврелиана отражался от полированных доспехов рыцарей, что выстроились в ряд, готовясь к турниру.

Лошади в тяжелых латах топали копытами по земле, поднимая пыль, как гулкий ритм войны. Моя дочь смотрела на них с восхищением, а я чувствовал, как в ее детской наивности прорастает то, что неизбежно станет частью ее будущего — ощущение принадлежности к высшему сословию, к тому миру, который строится на крови, чести и власти.

— Посмотри внимательно, — сказал я, приподняв ее чуть выше, чтобы она могла лучше видеть, — каждый из них — не просто мужчина, но символ силы и порядка нашего мира...