XIII - Ворожение на вороньем пере
Со скрипом открылась большая деревянная дверь. Из кромешной тьмы я попал в освещенное легкими, тусклыми растениями помещение, где пребывали на тот час семь человек. Все, без малейшего исключения, вида нелицеприятного, грязного, оскорбительно бедного, такие, что смотреть страшно. А еще страшнее, или, скорее, отвратительно, стало, когда весь этот сброд начал пялиться на меня, так пристально, бестактно и бесцеремонно. Мол, стараясь своим взглядом иль оценить, иль погубить, а может и, чего похуже, к себе подобным прировнять.
Я, пущай был и не в лучшей форме, и говорю не про физическую подготовку, а про ухоженность лица, волос, красоту подобранного костюма и общую походку, манеру движений, но уж явно выделялся на их фоне как минимум чистотой своих зубов и ясностью зрения, еще не затменного легким алкоголем.
Происходило это все под Михайльградом, в одном из множества сотен ответвлений "Города Хаазгора", как сам хозяин его в тот день обозвал. И часть эта была, мягко скажем не из приятных, еже ли у самого входа в подземный город обитало множество приличных людей, которые, скажем, просто любили поиграть в карты на деньги, а так же знатных вельмож, которые только в таком необычном месте могли себе позволить раскрепоститься, то в глубинке... Собирались худшие представители общества не только Михайльграда, а и страны в целом. Разбойники, убийцы, маньяки, черные маги – вот кем они приходились. Поголовно все и каждый точно находились под воздействием крепкого алкоголя и тяжелых наркотиков, ну, еже ли не только сюда пришли. А обычно такие, побывав здесь лишь один раз, остаются навсегда, погружаясь в еще большую пучину непомерного ужаса и разврата.
И, будь на то моя воля, никогда бы, разумеется сюда не спустился. Ведь прекрасно осознавал, насколько сам подвергаю свою жизнь опасности. Слухи об аристократе, спустившемся в места столь неординарные, бесстыжие, я бы сказал, еще долго ходили в тех местах, превратившись в некую легенду, дивный миф, который местные скорее воспринимали как глупую выдумку, нежели как что-то осязаемое и материальное.
Тем не менее обстоятельства вынудили перейти границы уважения к себе, инстинкта самосохранения и здравого смысла. Все же, столь пагубное, низшее и унизительное ремесло, как ворожба, может практиковаться только в местах, соответствующих его эпитетам. А меня в тот час, только она самая, позорная и уродливая, могла спасти.
В самом центре помещения, которое нельзя было назвать ни домом, а если так, то скорее уже клоповником, ни кабаком, ни даже руинами, сидела она. Гадалка, или ведьма будет правильнее сказать. Выделялась на фоне обстановки этого места не менее моего. Выглядела опрятно, даже привлекательно. Внешне молодая, в действительности определенно очень древняя, женщина с волнистыми огненно-рыжими волосами, что струились по её плечам, словно пламя. Светлая, бледная кожа подчеркивала уверенные черты лица – высокие скулы и малость приподнятый подбородок. Глаза были глубокими, то сверкали холодным, более того, ледяным синим, то меняли окрас на пламенный и горячий оранжевый. Пристальный взор напоминал звёздное небо, такое недоступное, интересное и загадочное, которое алчешь изучить, а оно в ответ изучает каждого, кто осмелится встретиться с ним.
Сидела слегка отстраненно ото всех, не желая лишний раз иметь дело, а паче близкий физический контакт со здешним сбродом. Тем не менее она находилась на неком пьедестале или подиуме, поднятом над уровнем остального помещения. Под ней было намощено множество подушек, мягких тканей, а пространство вокруг, пусть и было абсолютно не стерильным, старым и поросшим мхом, но смотрелось куда чище всего остального. Ведьма и ее хрустальный шар лежали на этих подстилках, словно жемчуг среди навоза.
Одета она была в тёмное, возможно, магическое одеяние, украшенное тонкими, почти незаметными узорами, напоминающими созвездия. На голове покоилась огромная шляпа с широкими полями, что казалась еще больше благодаря небольшому росту ведьмы, придавала её образу таинственности с нотками могущества и величия.
Немного поодаль гадалки на полу лежал её питомец, протянувший массивную лапу своей хозяйке. Крепкое и сильное тело напоминало одновременно и лису, и оленя, во многом благодаря ветвистым рогам, почти сияющим, будто сделаны были из чистого кристалла или льда. На морде, что была скорее от помеси двух животных, бирюзовым, оттенком небесной лазури светились большие очи, а под рогами торчали по два острых уха с каждой стороны. Шерсть у него была густая и пушистая с мягкой текстурой, но оттенки — переливы бирюзы, изумрудов и аквамарина.
Зверь пристально рассматривал меня, перебирая лапами, прикосновения который оставляли на земле светящиеся следы, что быстро угасали, не оставляя даже намека на себя. Вдруг он немного дернулся, словно отряхиваясь от воды, от ли от холода, то ли что бы обратить на себя внимание. В тот же момент, его глаза поменяли свой цвет на красный, скорее даже персиковый, до нельзя насыщенный и яркий, а мех потемнел, обретя винные и гранатовые оттенки, а затем все вернулось на круги своя. В этом существо было похоже на свою хозяйку, тоже меняло свой цвет.
Ведьма смотрела на меня с подозрением и с таким же интересом, как и я на нее. Несколько из пьяниц, или чего хуже, сидевших за одним из столов, поднялись, направившись в мою сторону, но ворожея остановила их, стоило только показать рукой успокаивающий жест. Видать, в тех местах она находилась не по своей воле, в какой-то мере, слишком уж она возвышена для таких условия, но смогла своими умениями завоевать авторитет у этой черни, стать их предводительницей.
— И что же привело такого человека в столь... неординарное место? — она говорила медленно, холодным голосом с нотками сдержанной угрозы.
— А за чем еще сюда могут приходить люди? — с осторожностью, точно не с покладистостью спросил я
— Люди сюда, обычно, не приходят, — голос был глубоким, обволакивающим, с низкими, слегка хриплыми нотками.
— Ожидаемо... — я немного задумался, — тогда я буду первым. Мне нужна помощь и в Михайльграде мне больше не к кому за ней обратиться.
— Что же, присаживайся, — рукой, звеня звездными украшениями, она указала на место на своей горе подушек и покрывал, — я – Феба Ноктариус, будем знакомы.
— Феба, как праматерь всех светлых богов и Солнца? А Ноктариус ведь означает "ночь", если правильно помню. Выходит Светлая Ночь? Интересное имя.
— Знаете язык Селеникс? Не думала, что встречу кого-то подобного в Топоссе, особенно здесь. Фа̡лара̡́ — её голос в миг стал звучать мягче, дружелюбнее и более музыкально. "Фа̡лара̡" же, при всех моих ужасных, можно сказать нулевых, познаниях Селеникса, означало высшую степень похвалы, или же, синоним к фразе "Я польщен".
— Что же, благодарю. Меня зовут Филипп... Филипп Воронов, — немного засомневался, стоит ли называть свою фамилию в таких местах.
Я присел. Ложе, если его так можно назвать, было на удивление мягким, от здешнего барахла я ожидал куда меньшего. Её питомец прошел в мою сторону, окружив своим большим телом, ростом где-то три метра в холке, словом, в два раза больше лошадиного. Не сразу понял, было ли это, дабы я не сбежал, или простым проявлением животного дружелюбия. Своей головой зверь залез мне под плечо, словно пёс, что хотел быть поглаженным. Однако со стороны, из-за размеров его головы, это выглядело так, словно я по-братски приобнял его рукой.
— Ириус не причинит тебе вреда... по крайней мере пока ты не совершишь обратного, — ухмыльнулась она, — так в чем же заключается помощь, которую ты хочешь получить? И как мне за это воздастся?
— Последнее время меня преследует неудача. Этому были... определенные предшествующее причины. А еще... я скептично отношусь ко всем "наукам", — меня прорвало на небольшой смешок, — как нумерология, но с тех же пор я постоянно замечаю в своей жизни число пять. Хочу знать с чем это связано и что это значит, если, конечно, может что-то значить.
Она, все еще оценивая, внимательно смотрела на меня и вслушивалась.
— Я могу тебе помочь, но, конечно же, не просто так.
— И чего ты хочешь?
— Твои деньги, Воронов, мне не нужны. Но для исполнения моей просьбы, думаю, тебе прийдется не плохо потраться. Я хочу покинуть это место как можно скорее, и как можно тише, — она наклонилась в мою сторону, говорила полушепотом, — но использовать магию для этого не могу, уж так сложилось. Отправь меня во Фламменгард. В герцогство Риван. Куда-то, где я смогу долгое время жить, не подавая виду, но и буду свободна, не скована в своих действиях.
— И почему же отравишься туда сама? С твоими то прекрасными подчиненными, — я оглянулся и еще раз окинул сброд взглядом, — собрать достаточно денег, что бы переехать, пусть даже на другой материк, и жить там, пускай даже несколько лет... Звучит как не очень сложная задача.
— А какой моряк в здравом уме возьмет к себе на судно ведьму? — Феба глянула на меня как на дурака, — к тому же, это конечно опционально, но я рассчитываю на твою благодарность, так что... Лучше что бы корабль шел не близь Йин-Тазира, понимаешь... есть свои недопонимая с Домом Тысячи Звёзд, а руки у них загребущие, могут и из океана выловить, если захотят.
— Такого я тебе не обещаю. Но на путевку в Риван ты точно можешь рассчитывать.
— Слову дворянина можно ли верить? — она глянула на меня так недоверчиво, вопросительно, а затем и сама поняла всю глупость вопроса, и добавила, — предположим... — вздохнула она, — тогда уж, приступим. Дай мне руку.
Моя длань, сама, словно гнусный дезертир, готовый по одному лишь велению властной чародейки бросить своего господина и переметнуться на ее сторону, медленно поплыла к ней. Чародейка взяла её за запястье, так же медленно, плавно и не абы как бережно уложила и свою, и мою руку на хрустальный шар. В зеленоватом, болотном свечении, помимо ярких глаз ведьмы и её чудовища, в один миг фиолетовым засияла сфера, уложенная на небольшую, на вид жесткую подушечку. От легкого прикосновения, хрусталь воспарил, поднялся над своим ложе на несколько сантиметров. Я почувствовал некую ауру, довольно необычную, вызывающую чувство, что есть помесью страха и предвкушения. Ладонь невольно сжалась в пальцах, некоторые из которых от этого соскользнули с поверхности шара.
— Чувствуешь это, Филипп? — немного прищурившись от усердия, что она вынуждена была приложить, дабы использовать хрустальный шар, Феба улыбнулась, — не перестаешь меня удивлять.
Как только прозвучали последние звуки слов чародейки, свечение шара стала более тусклым, а атмосфера более разрежённой, ничего уже не оказывало такого давления на меня, или, по крайней мере, делало это меньшей степенью. В шаре я смог разглядеть некую черную субстанцию, бесцельно перебегающую из одного края в другой, моментами исчезающую, стоило только моргнуть, и столь же быстро возвращающуюся.
— Неудача говоришь... — я лишь утвердительно кивнул в ответ на вопрос, или скорее вброс, пущенный в воздух для собственного расслабления и пущей концентрации, — не замечал за собой... что магия ослабевает? — она взглянула на меня с неким ужасом, возможно, потому что одни только разговоры о подобном – пытка для чародеев.
Я, впервые задумавшись о таком, после длинной паузы, все же составил свой ответ:
— Никогда даже не думал о таком, однако, теперь осознаю... кхм, осознаю что это не исключено. В последние месяцы мое состояние, не материальное разумеется, и не в социуме, а эмоциональное, а не какое-либо еще, оставляет желать лучшего. Я пользуюсь магией довольно редко, достаточно редко, что бы не замечать изменений долгое время. Хотя, не могу отрицать, что нынче, колдовство дается мне с дополнительным усердием, которого ранее уж точно не было.
— Вот оно как, — задумчиво она положила подбородок на свободную длань, и, пожав плечами, — это, впрочем, уменьшает мне работенки. Раз ты говоришь, что твое эмоциональное здоровье пошатнулось... это и ест причиной нарушения связи с Люминаром!
Слова Фебы слегка повергли меня в шок. Люминар в моей жизни казался чем-то неотъемлемым, как для человека образованного, творческого, которому Вселенная всегда откроет свои самые темные уголки и наградит возможностью постичь тайное знание, использовать свое колдовство. Тогда же, мне точно дали понять, как бы я не пытался это на первых парах отрицать, что я уже не творец. Я – его жалкое подобие, тленный огонек, бесповоротно догорающий на горстке пепла от небольшого, почти неприметного костра, но пытающийся охватить собой весь лес.
— А теперь же, скажи мне, Филипп, есть ли на сим свете тот, кому ты недавно сильно насолил, иль провинился перед ним? Из числа тех, кто может искажать реальность силой своего духа, тех, кто обучен колдовству?
— Клонишь ли ты к тому, что это меня проклясть кто посмел? — я разгневался, поднялся со своего седалища, несколько навис над Фебой, затмевая своей тенью от хрустального шара половину помещения. Затем же остыл, вернулся в сидячее положение, и, стыдясь, нехотя глянул на Фебу, ожидая ответа на глупый вопрос.
— Может быть и так. Из-за ослабления связей с Люминаром он более не дарует тебе свою защиту, не обволакивает твое тело и душу. Соответственно, — ведьма посмотрела мне в глаза, и, помимо субстанции из страха и гнева, в них же увидела, что я и так прекрасно понимаю, к чему она клонит, но все же продолжила, — твоя защита от проклятий и различного рода порчи угасает с той же скоростью.
Я начал размышлять над её словами, немного откинувшись назад. Сперва относился к этому скептически, не мог вспомнить ни одного человека, которого я мог бы сильно оскорбить. Да так, что бы он жив после этого остался! И еще в колдовстве знался, или податься в чародеи мог. Звучало как бред, ровно до тех пор, пока в голове не возник один идиотский, страшный вопрос:
— А может... может ли этот человек уже быть мертвым, но продолжать мстить мне?
Тот малый жест, легкий одобряющий и подтверждающий кивок, показался страшнее всей моей, черной, как собственные волосы, прожитой жизни. Стоило голове Фебы лишь малость наклониться по отношению к её телу, как во мне пушечными выстрелами пробила тревога. В тот же час я понял... понял причину всех своих душевных страданий, мук и горя того непостижимого!
— София... дочь моя покойная... неужто и правда то, что меня виноватым считает в смерти своей, — я приставил руки ко рту, с ужасом проговаривая каждое слово. Выдержал большую паузу, а после, отчаянно выдал, — и права она. Поделом мне.
Феба пробормотала что-то. Вернее написать, скала что-то, уж точно весьма четко, как и раньше, но не придал я значения её словам, пропустил мимо ушей, прировняв к прочим возгласам, икотам и отрыжкам, что наполняли комнату. Ибо уже все решил для себя. Бесповоротно, как казалось тогда, определил свой курс, обрел на вечные мучения. Подписал этот контракт, будучи в ясном уме, по своей же воле.
— Я выйду на тебя через Хаазгора, Ноктариус, — я поднялся и выпрямился, отвернувшись от Фебы, — в течение недели все будет готово. К тебе прейдёт весть с подробными инструкциями как и когда ты сможешь покинуть город. На сим прощай.
— До новых встреч, Филипп.
Её слова с небольшим эхом прозвучали в моей голове. "Как самоуверенно, и как безнадежно", — со смешком подумал я, навсегда покинув чародейку.