XVII - Славься, о Воевода
По мрачному вечернему Михайльграду бродила буря. Ветер завывал по переулкам, открывал створки окон, словно юный проказник, поднимался ввысь к каменным черепицам, опускался к уложенному брусчаткой берегу Флода. Проникал сквозь щели в окнах внутрь домов, а затем выносил оттуда ароматы выпечки, домашнего застолья и уюта, растворял их в холодном воздухе и смешивал с падающим снегом. Из-за стен были слышны семейные разговоры за ужином, изо кабаков доносились пьяные и довольные восклицания, а на улицах то и дело с улыбкой здоровались случайные горожане. Кое-где не угасали и тревожные беседы про войну, пугающие слухи и бурные дискуссии непризнанных экспертов.
Недалеко от городских стен, на небольшом пригорке, в особняке Вороновых было не до потехи. Всю предшествующую ночь я не мог уснуть, а причиной тому стало крайнее, иль уж для меня последнее, заседание совета. Жаба, по всей видимости убедившись, что Ворон – не Филипп Воронов, сделала отчаянный, можно сказать переломный ход. В самом начале собрания она сообщила о том, что при помощи некого артефакта способна приманить тысячи Люморгов, подвластных действию этого артефакта в любую точку мира, и в тот же час выдвинула свое предложение, некий ультиматум, выдвинутый на голосование совета, хотя исход события от количества голосов никоим образом и не зависел.
— Ровно через трое суток я обрушу всю эту мощь на Михайльград. Мы разрушим флот императора, сравняем с землей вторую столицу, уничтожим добрую часть генеральского состава. Увидев нашу мощь, императору ничего не останется, кроме как на коленях молить о пощаде, что бы эта сила не была направлена на Роскану.
Говорила она с нескрываемой гордостью и злостью, охватившей и тело и душу ворожеи. К сожалению, причин воспринимать это как блеф не было. Волк, как оказалось, поддержал её решение еще до начала заседания, возможно даже оказывал ей помощь в добыче этого артефакта. Кот весьма быстро и легко, но точно не легкомысленно поддержал решение Жабы, что меня удивило. Как офицер, как генерал, он, скорее всего, находился в тот час в Михайльграде, работал там, а значит – планировал сбежать. Впечатлило меня то, с какой беззаботностью он говорил о судьбе тысяч его сограждан, проживающих все там же, даже глазом не повел. И лишь одна Сова, на пару со мной, естественно, выступили против этой незапланированной акции, но слово наше не решало уже ничего.
По окончании заседания я почти сразу получил письмо от Альбины. Её слова будто пылали яростью. В первых строках она выплеснула своё негодование, называя Жабу не иначе как "безумной ведьмой" и "самонадеянной авантюристкой". Но за этими словами скрывалась чёткая и холодная аналитика. Она сообщала, что Жаба явно готовилась к этому долго и тщательно, а вмешательство теперь невозможно. "Слишком поздно для споров, слишком рано для мести," — писала она. Альбина планировала прибыть в Михайльград в этот же день, чтобы оценить ситуацию на месте и предотвратить наибольшие потери. А для меня её слова были уже не советом, а категоричным приказом: "Филипп, покинь город немедленно. Не возвращайся, пока буря не утихнет — в прямом и переносном смысле."
И сперва я безукоризненно последовал её совету, думая лишь о собственной безопасности. На тот момент я не скрывал своего безразличия к семейным заботам — не отрицал, даже с некоторой гордостью признавал нежелание принимать на себя их груз. Но одно дело — дистанцироваться от их повседневных тревог, и совсем другое — обречь их на гибель или худшее, оставив одних против армии чудовищ. Эта мысль жгла сильнее любой иной. Ранним утром, ещё до того, как прислуга подала завтрак, я собрался с духом и выступил перед всей семьёй. Вернее, перед Анной и Михаилом Павловичем, теми, кому не повезло остаться со мной в одном доме. Говорил жёстко и уверенно, почти так же, как сама Альбина приказала мне покинуть город. Но сказать всю правду, к сожалению или к счастью, не решился. Я оправдал острую необходимость покинуть особняк тем, что один мой хороший друг и сослуживец празднует свой юбилей в Ялотти и настойчиво приглашает меня и всю мою семью. Решение это, требованием его было бы назвать корректнее, было воспринято в штыки. Анна, полностью могу ее понять, посчитала мои слова за очередную резкую и настойчивую попытку вернуть наши теплые отношения, и убедилась она всецело, еще в прошлый раз, что с таким человеком как я подобное, увы, невозможно. Отец же, не изменяя себе, несколько минут ворчал что-то капризное и, быть может, непристойное, но, как уже полагали традиции, согласился, раз уж я так настаивал. Вероятно, в этом его старческий организм видел возможность удовлетворить потребность понудить, выразить, точнее выражать свое негодование долгие часы, что в дороге, что на самом мероприятии, что неделями после.
Подготовления кипели на нижних этажах особняка, а тем временем буря все усиливалась. Я сидел на подоконнике кабинета последнего этажа, вглядывался в Михайльградские стены. Они никогда не были чем-то величественным, все же, Михайльград в первую очередь – торговый, портовый город, но никак не военный. Держать тут большой гарнизон или постоянный морской флот невозможно, а причиной тому есть все те же заморозки, оледенения и постоянные бури, подобные той, которую мне доводилось наблюдать. Ветер заносил снег в малые трещины в стенах, заполнял им и те, что побольше, задувал в лица немногочисленным стражникам, дежурящих на стене, казавшимися мне небольшими точками, или мне мерящимися.
Меланхолично я вглядывался в город, уже видя, как полчища светокровов разносят эти хрупкие стены. Внизу в тот же час слуги одевали Анну, выслушивали её недовольные рассказы обо мне, о домашней работе, о предстоящем событии, взявшемся из ниоткуда. Отец, пускай я этого и не слышал, вероятно снова вытащил с собой какого-то лакея, или сам пришел на его место работы и принялся полоскать уши бедного невольного своими причудливыми возражениями.
Еще раз взглянув на городскую стену, затем прислушавшись к разговорам под полом, я принял решение. Грохнувшись на стул, охваченный решимостью, схватив первый пустой лист со стола, я записал:
"Дорогие мои,
Когда вы читаете это письмо, вы уже должны быть в Ялотти. Надеюсь, доехали без происшествий. Прошу вас, оставайтесь там до тех пор, пока в Михайльграде все не уляжется, если, конечно уляжется.
Генералы будут трусливо бежать из города, если им предоставиться хотя бы малейшая возможность. Но кто-то должен остаться, кто-то из высшего офицерского состава, кто сможет возглавить оборону, и я принял решение быть этим человеком.
Не волнуйтесь за меня. Если ситуация позволит, я сам приеду в Ялотти, как только смогу. А до тех пор, берегите себя.
С наилучшими пожеланиями
Ваш Филипп"
Перо скользило по бумаге, оставляя за собой слова, которые словно отрывались от сердца. Каждая строка будто придавалась огню — записывая, я ощущал, как тяжесть уходит с души. Но за каждым словом стояло молчаливое признание: они могут стать последними.
А следом, написал императору, разъяснив ситуацию, но без подробностей, что бы не предстать как предатель короны, поплечник Исхода. Просьба моя была проста, не отправить подкрепление в город, оно бы не успело, даже если бы письмо появилось перед императором в ту же секунду. Я просил его не идти на уступки совету, зная, что их цели не стоят в личной выгоде, материальной, то есть, а они лишь хотят незаслуженно убить и Александра, и его семью, и всех князей, герцогов, графов Топосса, и они пойдут до конца, руша и жизни простых людей.
Следующие несколько часов я провел, записывая строки выше в свой блокнот, закрыв его с надеждой когда-нибудь закончить, если посчастливиться. Я отдал запечатанный конверт с письмом кучеру, а второй, который предназначался императору, гонцом отправил в Роскану. Две кареты покинули особняк. Одна – с Михаилом Павловичем и Анной, вторая – пуста. За городской стеной раздался глухой звук. Это был ни гром, ни топот — просто вибрация земли, словно предостережение, которое услышал только я. Я долго смотрел им в след, пока те не исчезли за ночным горизонтом.
Первым же делом я направился к Хаазгору, просить его о помощи. Силы моррокса со стопроцентной вероятностью хватило бы дабы защитить Михайльград и не от одной орды чудовищ, а неожиданность его появления стала бы главным козырем. Я пришел к Хаазгору, поволок его в самый дальний угол, отвлекая друга от привычных гуляний, зная, что не могу больше медлить. Михайльград стоял на пороге гибели, и только его силы могли бы изменить ход событий.
Я был почти уверен в том, что он согласиться мне помочь. Осматриваясь вокруг я замечал все больше деталей его непосильного труда. Тот светлый и холодный город, где Хаазгор проводил свои дни, всегда был полон невыразимой мощи. Каждый угол был заботливо проработан, каждый камень казался вложенным в это место с какой-то непередаваемой целью. Всё это созидание, вся его жизнь была в этом, как в великом произведении, результат труда, который не терпел неудачи.
Я рассказал ему о произошедшем, и о предстоящем. Как есть, не тая ничего в себе, не приукрашивая и не приуменьшая роли моррокса в будущем Михайльграда и всего Топосса. Но когда я посмотрел в его глаза... внутри что-то сжалось, словно предсказывая неизбежное. Его взгляд был тусклым, опечаленным, почти измученным.
— Ты ведь знаешь, Филипп, — он опустил голову, тяжело выдохнул, а после взглянул на меня глазами, опечаленными до ужаса, — при всей моей любви к этому месту, при всем заоблачном количестве сил, вложенных на его создание и приведение в такой вид, которым мы его знаем... — он оглянулся вокруг, словно оценивая плоды своей многогодовой тяжелой работы, — я дал клятву не совершать своими лапами никакого насилия, и сдержу её... Прости, — его слова тяжело ложились в воздух, как камень на воду, оставляя после себя лишь кольца неопределённости. Я почувствовал, как тяжело ему это даётся.
Я стоял, не зная, что ответить. Слова застряли у меня в горле. Как я мог его осудить? Как можно было просить от него того, что он не может дать, не разорвав самого себя? И сам я желал возыметь ту силу воли, благодаря которой мог бы поступить так же, покинуть это место, оставить свою гордость, привязанность и дурацкое чувство долга, которое так и не удалось перебороть.
— Я... вынужден принять твой выбор, друг мой. И что, если не секрет, будешь делать, если Михайльград станет безжизненным местом? Есть какие-то планы?
— Я предпочту надеяться на лучшее. Не все еще потеряно, Филипп, будем надеяться что ты переоцениваешь проблему. Но в случае чего... не одним Михайльградом единым. Роскана, Прайд-Август, Ковенторг, Келиополис, Блутвальд, Хатликс на худой конец.
— Ты всё решил? — спросил я, пока в груди зрела удушающая пустота.
— Да, — его голос звучал глухо, почти безжизненно. Он не смотрел на меня, будто боялся встретить мой взгляд, — Михайльград – мой дом, но не мой бой. Если я останусь, потеряю свои принципы, нарушу данную себе клятву, а это повлечет за собой утрату и всего остального, рано или поздно. Это не трусость, Филипп. Это выбор. Мой выбор.
Я молчал. Мысли кружились в голове, как вороньё над полем битвы. Я хотел обвинить его, кричать, умолять. Но слова замерли на губах. Разве я мог требовать от него того, на что сам не решился бы?
— Тогда прощай, — выдавил я, чувствуя, как что-то ломается внутри.
Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то пугающе неизбежное. Затем, слегка кивнув, он развернулся.
— Прощай, Филипп.
Я шел по длинному залу, со всех сторон доносились крики, визги пьяной и гулящей толпы. В каждом уголке разливался алкоголь, эхом от стен отбивался искренний смех. Медленно я продвигался вперед, периодически вглядываясь в лица собравшихся тут горожан. Беззубые, уродливые, местами грязные, но такие жизнерадостные. Город, и нижний, и верхний, жил, не зная о грядущем, словно плясал в лучах луны, которое обещало не рассвет, а вечную ночь, еще темнее, чем прежде. Их смех звучал лёгкими брызгами счастья, разбиваясь о невидимую стену, которой был окружён я. Но внутри было пусто, я не чувствовал ни тревоги, ни гнева на Хаазгора, не знал, считать или его предателем, иль не стоит, хотя, это уже было не важно, по меньшей мере для меня. Я не хотел ни плакать, ни смеяться, ни убить кого-то, таким и покинул подземный город последний раз в своей жизни.
Когда я выбрался на заснеженные улицы, холод обжёг лицо, но не мог сравняться с той пустотой, что разливалась внутри. За спиной остались своды подземного города и все, кто не смог или не захотел мне помочь.
Времени оставалось все меньше. Никто уже не пришел бы на помощь, не осталось никого, кто был бы в силах спасти город. Никого, кроме его жителей. Я, как уроженец Михайльграда, гражданин Топосса, и как единственный человек, знавший о наступающей беде, обязан был... нет-нет... всем своим сердцем стремился к тому, что бы подготовить город к его участи и попытаться её изменить. И к счастью, имел все нужные вводные данные, что бы это совершить.
Я собрал почти целиком весь михайльградский гарнизон на плацу. Передо мной, в ночном морозе, укутавшись в теплые мундиры, стояла почти тысяча человек. Не в лучшем виде, уставших, не в самых новых нарядах посредственного качества, но достаточно дисциплинированных, что бы назвать их солдатами. Их лица, все до единого, казались мне знакомыми, родными, пускай я и видел их, скорее всего, впервые. Знакомым на самом деле мне здесь был лишь майор Ветрогин, выделяющийся на фоне остальных своей шевелюрой, назойливо выглядывающей из-под фуражки.
— Солдаты Михайльграда! Я собрал вас, чтобы рассказать о том, что происходит. Город под угрозой, и это не просто слухи. Нас ждёт нападение. Враг — не люди, а чудовища, светокровы, которые могут уничтожить нас всех.
Я сделал паузу. Посмотрел в глаза воинам, проникся их страхом, который они могли сдержать в своих жестах, движениях и колебаниях, но не во взгляде.
— Мы не идеальны, и наш гарнизон не такой сильный, как хотелось бы. Но у нас есть всё, чтобы сражаться. Мы стоим за город, за тех, кто не может покинуть его стены, из-за наступившей бури, или по другой причине. Мы — последняя защита.
Я посмотрел на Ветрогина. Голос мой звучал громко и уверенно, бился о плац, отлетал в солдат, но не задевал их нутро.
— Я прошу вас не сражаться ради чести или славы. Я прошу вас сражаться за...
— Отставить! — грубый и гулкий голос прозвучал из-за спины.
Обернувшись, я увидел Марденфельда. Высокий, с массивными плечами, он стоял в полном военном облачении. Седые волосы выбивались из-под фуражки, а взгляд его холодных, почти черных глаз не скрывал уверенности и властности. Шрамы на его лице и руках говорили о долгих годах службы и боевых испытаниях. Мне доводилось несколько раз пересекаться с ним, по той причине, что я всю свою жизнь жил в Михайльграде, а он, сколько себя помнит, был здешним комендантом гарнизона.
— Филипп Воронов, господин генерал, — он подходил все ближе, сведя руки на спиной, надменно смотря мне в глаза, — при всем вашем статусе, положении и звании... Главный здесь я, — он произнёс свою любимую фразу, звучащую чуть ли не при каждой нашей встрече, самовлюбленную и унижающую, пробирающую меня до самих костей, — и эти люди будут слушать меня, а я – никого, кроме его императорского величества. Который не издавал никаких приказов, касательно светокровов. А вот касательно вас он был однозначен – не исполнять приказов, отданных генералом Вороновым, по причине сомнений в его компетенции и лояльности.
Слова Марденфельда причинили мне боль, но не сразили меня, не повалили на колени, скорее раздались неприятным покалыванием. Его слова проняли солдат куда убедительнее моих, да и к тому же, между рутиной и опасностью, при прочих равных, любой из них естественно бы выбрал бы рутину. Попытка была утеряна, но я и не думал унывать. Покидая плац, ко мне подошел Ветрогин, остановил за плечо и заговорил:
— Ваше высокопревосходительство... мои люди будут готовы пойти за вами, если я попрошу. Может вас они воспринимают как нечто далекое, извините за прямоту, бездушное, но я то вас знаю, и если попытаюсь их убедить – я смогу, уверяю вас.
— Ветрогин, — я повернулся к нему, посмотрел в решительные глаза, — спасибо за рвение, но я, поверь, как-нибудь я найду способ уговорить весь гарнизон, а все другие пути приведут нас к абсурдной смерти. Не геройствуйте, хотя бы без меня. Еще увидимся, майор, — улыбнувшись, я постучал тому по груди и удалился.