Славься наш генерал

На том самом заседании, вернее по его завершению, я подождал момента, пока все фигуры исчезнут, а лишь потом собирался сам спрятать свою печать. Однако Кот оставался на месте, пристально смотрев на меня. Убедившись, что прочие советники нас покинули, он, не отрывая взгляда, заговорил, так же протяжно, игриво, словно мурча:

— Не ожидал, что ты меня поддержишь, был уверен, что идеи Жабы тебе симпатизируют более.

— Не обольщайся сильно, я, прежде всего, – патриот своей страны, а уже потом – сторонник Жабы.

— Интересно, интересно, — ехидно улыбнулся он, — патриот, и уже столько времени в Исходе, — его это насмешило.

— Если честно, сначала я относился к приглашению в совет скептически, вступил нехотя. И ошибался, чему рад. Исход оказался не таким, как я думал, вы, ну или по крайней мере Сова, как его основательница, придерживается благих идей и намерений. И они никак не перечат патриотизму, наоборот, есть его воплощением. Императорская политика устарела и направлена не на процветание государства, а на спасение аристократических задниц, жадно цепляющихся за трон. Один мой хороший друг, точно бы назвал меня за такое "паскудой", но я в корне не согласен с ним. Паскуды не те, кто пытаются что-то поменять, и точно не такие, как я, которые сидят смирно, нет-нет, это еще не худшее из зол. Хуже всего – слепо поддерживать самодура на троне, потакать его манипуляциям и желаниям, считая что так жить и надо. Такое мышление чуть не погубило меня самого, Кот, я знаю о чем говорю.

Взяв небольшую паузу, я, посмеявшись, добавил:

— Пхах, надеюсь мой монолог тебя не утомил. А что ты сам думаешь на этот счет?

— Предпочитаю не рассказывать о себе незнакомым людям, уж тем более в такой обстановке, — язвительно ответил он, — до новых встреч, друг мой.

С тех пор прошло много, даже слишком много времени до того, как я поплатился за свои слова. В этот период, все было так же стабильно, но стабильность эта была не скучной, или, как минимум, не могла наскучить мне. В каком-то смысле я все же не полностью отошел от дел, несмотря на то, что военная служба меня не привлекала, сам я лишь изредка возился с какими-то маловажными документами, разумеется в тех тесных мерках, которые мне доверялись свыше, но радовало, что не стал совсем уж сухарем, забывшим про честь и доблесть, про любовь к своей стране. И, как я и сказал Коту, слово страна здесь было ключевым, его, без потери смысла, можно было бы даже заменить на "земля и народ", а не как ранее – "держава и император".

Насчет наших взаимоотношений с Альбиной, они оставались такими же теплыми. Мы частенько обсуждали совет и события в нем, наши мнения частно не сходились, но никакого противостояния между нами не возникало, а сор уж тем более, даже в те моменты, когда на голосовании я шел против Совы, или она против меня. Переписываться мы стали, по ощущениям, куда чаще, отправляли по несколько писем в день. Так же она научила меня отправлять письма другим членам совета, это было не сложно, нужно лишь опечатывая конверт подумать о том владельце печати, которому это необходимо доставить. Правда, её мотивы представляли для меня некую загадку, уж слишком тяжело поверить было, что весь этот совет, все эти часы, проведенные в неприятной компании Жабы, Кота, Волка, проходили по причине одного лишь альтруизма, внутреннего желания сделать свою страну лучше.

Порой Альбина зарекалась в письмах о каком-то "долге", то ли пред родиной, то ли пред кем-то конкретным, и в таких формулировках, что становилось ясно – речь шла не про абстрактный долг перед родиной, а про весьма конкретную задолженность, похоже имеющую четкие мерки когда и как её вернуть. Тем не менее на все мои расспросы Белова отвечала нехотя, увиливала, верно боялась раскрыть мне некую правду. Она была изменчива, чего-то не договаривала, что меня волновало, не давало спать спокойно в прямом и переносном смыслах. Часто в письмах фигурировали зачеркнутые предложения, даже абзацы – Альбина начинала писать нечто, но в процессе меняла свое решение, зачеркивала все так, что разобрать было невозможно.

Другие члены совета оставались все такими же далекими от меня, однако их личность, настоящая, иль поддельная – не ведомо, потихоньку выходила из-за занавеса. Кот, начиная с нашего диалога, стал относиться ко мне с некой осторожностью, что допустимо, но к тому добавилось еще и некое подозрение, пристальный взгляд, наблюдающий за мной, как за источником наибольшей опасности, скрытой под маской из вороньих перьев. Я стал догадываться, что такое поведение вызвано не иначе как тем, что для Кота развеялась тайна моей личности. Анализируя ситуацию, пытаясь найти причины деанонимизации, я обратил внимание на одну фразу, сказанную именно перед началом резких подозрений Кота в мою сторону. И ею стали именно те слова про друга, что назвал бы меня "паскудой" за мои действия. Я знал, генерал Грейг в своих литературных и не очень выражениях, пусть и являлся весьма начитанным человеком, был довольно скупым, когда дело доходило до выражения своих эмоций, а это значило, что такие формулировки, которые я имел смелость процитировать Коту, он, скорее всего, отправлял в письмах и говорил при встрече еще целому списку людей, вероятно из генеральского состава, ведь именно с ними вероятнее всего он мог поднять эту тему. И это значило, что за обличьем Кота скрывался один из тех людей, которым он это говорил, и человек этот, пускай и не с точностью до имени и фамилии, но выкрыл, что я нахожусь в числе тех, кому Грейг мог подобное высказать. К счастью, благодаря незамысловатым размышлениям, длинною в пол вечера, я пришел к тем же разведданным о Коте, что и он обо мне.

Сам Пётр Яковлевич мною был милостиво исключен из списка подозреваемых. Не потому, что я считай его чисто искренним со мною, невинным младенцем, патриотом до мозга костей. Нет. Грейг для меня всегда был примером спокойствия, некой умеренности, строгости, культуры и аскетичности. Не видел я на своем веку, что бы он хоть раз проявил к кому неуважение, был то император, или паж простой. А Кот был совершенно другим, и если не полной противоположностью с инверсией белого черным, то хотя бы перевернутым отражением его воспитания. Донельзя уж тот был ленив, корыстен, словно воплощения невоспитанности и разгула.

Насчет Волка с уверенностью могу сказать лишь один факт – он был чародеем, по всей видимости довольно могущественным, или же являлся таким множество лет тому назад, еще, быть может, задолго до моего рождения. Не вяжется это с тем, что за такую долгую жизнь, вероятно полную интриг и манипуляций, что свойственно искусным чародеям, он так и остался безнадежно тупым и безвольным. Отсюда я сделал вывод, что Волк или наделен достаточной абсолютной грубой силой, или стал частью магической компашки, где мозгами выступает некто иной.

Наши с Жабой взаимодействия оставались предельно сдержанными. Её манера говорить отличалась сухостью, а каждый её жест был выверен до механической точности. Она редко смотрела прямо на меня — её взгляд всегда словно скользил по комнате, избегая прямых столкновений. Это создавало ощущение, что для неё мы все — лишь инструменты в её руках, детали в механизме, который она старательно выстраивала.

На одном из заседаний, когда обсуждалось перемещение ресурсов через прифронтовые области, Жаба неожиданно высказалась:

— Это решение может стоить многого — больше, чем кто-либо из нас готов принять на себя, — проговорила она, не повышая голоса. Её слова прозвучали скорее как предупреждение, чем как упрёк. Я отметил это про себя, но не придал значения, обратив внимание на то, как она избегала упоминания конкретных имён или сторон. Как всегда, её речи были покрыты слоем нейтральности, под которым, я знал, скрывался яд.

Чаще всего наше общение доходило и до переписки. Её письма всегда были лаконичными, написанными чётким почерком, но в их сдержанности таилась странная напряжённость. Она не позволяла себе лишних слов, однако иногда, рассматривая печать на конверте, я замечал едва уловимый след влажности или запах гнили — будто сама магия, скрытая в её знаке, несла что-то гнетущее.

В одном из последних писем, рассуждая о дальнейшей судьбе Топосса, пытаясь склонить меня на свою сторону, заставить передумать и выбрать сотрудничество с Фальтигайдом, дискредитируя власть в Топоссе, она написала следующее:

"Судьбу Топосса легко разрушить, еже ли за ней не следить. Из-за императора, из-за его цепных псов, титулованных князей и графов сотни городов находятся в опасности, потенциально будут разрушены не в этой войне, так в следующей. И дело не в Фальтигайде. Ты знаешь, Ворон, сколько таких мест уже опустело? Синевария, Иллиор, Лумирия, Крауд. Ты был когда-нибудь в Арриане? А мне довелось там жить, пройти через этот ад. Некогда город, полный жизни, а теперь — лишь памятник разграблению и тщеславию тех, кто считал себя выше человечности. Тех, кто нещадно убивал семьи, пускал людей голыми в лес. Так поступили и со мной, понимаешь? Горло моей матери перерезали прямо перед моим лицом, буквально в полуметре, так, что её кровь еще неделю не отстирывалась с одежды. Разве это не урок для нас? Разве мы не должны сделать все возможное, что бы подобное нигде и никогда не повторялось."

Арриан... за эти годы я почти забыл это название, вспоминал лишь пару раз, в контексте чего винил себя за проделанные злодеяния против человечества. К тому же, осуждал и державу, за то, что вынудила, вернее сказать, попросила меня совершить всю эту чреду преступлений, начиная с Горлиста и Лумирии, заканчивая Краудом и в частности Аррианом, но, при всем при этом, с себя ответственности не снимал, хотел, но не мог. Теперь же название этого города разносилось по голове и разносило голову, словно пронзительный гул далекого набата.

Описание Жабы было достаточно конкретным, сомнений в том, что она – никто иной как Беатрис де Монклер, в свое время пострадавшая от моей тирании как управляющего городом в наибольшей мере. Если, конечно, её слова не были блефом, искусной попыткой выведать мою личность, зная, что Филипп Воронов сотворил в Арриане. Но с другой стороны, прикрываться именем Беатрис для этого было совсем не обязательно, так что я быстро откинул такой вариант. Но ситуацию это не облегчало. Все еще было не ясно – это письмо содержало в себе банальную, но очень важную оговорку, или спланированную операцию по определению персоны Ворона.

С новыми данными, предположение, что вся ненависть Жабы, направленная в сторону Топосса, его аристократии в частности, была спровоцирована весьма конкретной злобной антипатией ко мне, обидой, выращенной за долгое время расставание со мной. А цель ее вступления в совет наверняка заключалась в том, что бы отомстить Филиппу Воронову наиболее жестким методом, зная его нрав и не ведая о том, что тот изменился. И метод этот до глупости прост – разрушить его страну, уничтожить ту державу, убить, желательно прямо на глазах у Филиппа, императора, во имя которого он положил всю свою жизнь и десятки тысяч невинных людей.

Обретенная информация позволила переосмыслить факты автобиографии минувших месяцев. Беатрис уж точно была человеком не отдаленным от искусства, а из этого следовало, что ее связь с Люминаром, то бишь магические способности находились на уровне выше среднего, а если взять в учет то, что мне ничего не было известно ни о далеких предках сироты де Монклер, ни о том, куда она подалась после моего отъезда из Арриана, то эти навыки она могла возвести и в абсолют. А потому все те беды, неудачи, быть может даже нападение Тумарки, помутнение рассудка было вызвано ее чародействами, порчами и прочими лиходействами, о чем и спрашивала Феба. Тогда же я задумался, а были ли принятые решения моими на самом деле, или это все являлись лишь следствием искаженного магией сознания. По своей ли воле я напился как свинья? Сам ли я принял решение убить Таруна? Сам ли сбежал со свадьбы сына? А может быть и желание пойти в отпуск появилось только потому, что моральный удар из-за смерти дочери позволила колдовству Беатрис сильнее впиться в мое сознание?

В любом случае, почувствовав сильное мимолетное облегчение, которое, в целом, отголосками звучало в моем сознании еще долгое время, я продумал свои следующие действия. Поскольку письмо Беатрис могло быть уловкой и ловушкой, я не предпринял никаких резких действий, дабы не дать понять, что ее слова попали точно в цель. Мой ответ был весьма лаконичным и я сделал вид, будто бы разговор про Арриан не то что пробрал меня до глубины души, а в общем никак не отразился в ней. Я начал пристальнее следить за поведением и действиями Жабы, интерпретировал её злостные речи, все подробности о том, как она будет пытать и убивать Топосскую элиту на себя не собственно, а напрямую, но не выдавал свое волнение, отвращение и первородный испуг. Помимо этого, благодаря падению столь тяжелой духовной ноши с моих плечей, я мог действовать в совете с чистой головой и с не затменным внутренними волнениями взглядом, но уже не только лишь в интересах императора, а в интересах людей и своих собственных.