Славься наш генерал

С тех пор прошло два месяца. И назвал бы их самыми бурными и яркими двумя месяцами моей жизни, за исключением тех, когда под моим началом оборонялась крепость под Горлистом и мы просидели 63 дня под осадой.

Коммуникация с Альбиной стало для меня отдушиной в мире, который потерял какой-либо смысл. Она отвечала редко, была очень занятой, а я, свободный от ежедневной рутины, от военной службы, от семьи, каждый день, каждый час ждал этого спасительного письма с алой печатью с изображением совы. Вследствие того, что "магическая почтовая система" работает весьма странно, чувствовал себя еще более волнительно. Речь о том, что письма могли приходить в довольно странное время и материализоваться в очень странных местах. То в ящике стола, то в моем кармане, то прямо в руке, когда я, например, грел их у камина, от чего чуть не ронял туда же конверт. Благо происходило это все с соответствующим звуком, немного скрипящим и противным, который все же стал для меня колокольчиком, означающим радость, спасение и комфорт, а к тому же сопровождалось легким, но довольно незаметным, особенно в кабинете, освещенном лишь камином и двумя свечками, сиянием цвета печати Альбины.

Мое поведение стало еще более отстраненным. Я проводил все свободное время, как и раньше, запершись у себя, но не за государственными делами, не зарываясь в пучину горя, одиночества и самокопания. Я ожидал её ответа, пытаясь развлечь, занять себя в этот момент, стать немного лучше, достичь чего-то дабы поведать об этом Альбине, заинтересовать её еще больше.

В мрачном и строгом кабинете, где низкие балки давят на мысли, а стены из темного дуба поглощают свет, я чувствовал себя словно в заточении, где слабый свет дрожал, отбрасывая причудливые тени на пыльные тома в старом шкафу и массивный дубовый стол, покрытый шрамами времени, а воздух, плотный, пропитанный запахом воска, старой бумаги и дыма, не нагревался даже сожги ты хоть весь особняк, я вновь начал творить.

Потертое кресло скрипело при каждом моем взмахе пером, но я снова рисовал прекрасные картины и писал восхитительные стихи, которые у меня самого вызывали невероятно теплые эмоции, а что еще важнее – нравились Альбине.

Мы становились все ближе друг для друга, узнавали новые подробности о личной жизни, проникались сочувствием, радостью и очарованием к собеседнику. Увы, я не мог быть с ней искренним, при всем том, что она со мной, я как я себя уверял, была таковой. Я не раскрывал свою личность, не раскрывал причин по которым очутился в том кабаке в ту ночь. Она знала лишь мое имя, но не фамилию и происхождение, мои увлечения и переживания в наших взаимоотношениях, ни словом более. Она же, наоборот, много рассказывала о своем окружении, семье, заботах, а в один миг даже решилась мне поведать информацию, за которую, если следовать закону, её обязаны были заточить в темнице в тот же день.

"... и в этом письме, я, наконец, отважусь сообщить тебе свою сокровенную тайну. И напишу это тебе с полным доверием, что ты, Филипп, меня не выдашь, даже еже ли будешь резко против моих злодеяний.

Уже несколько лет я являюсь участницей организации "Излом". Надеюсь о ней слышал, ведь если это не так, значит, мы работаем не достаточно активно. В Изломе собралось множество людей из разных уголков Топосса, считающих, что нынешняя власть идет против своего народа. Мы считаем, что жители страны достойны большего, но не собираемся свергать его величество, а лишь сделать так, что бы он уступил часть своей власти, подобного тому, как сделал король в Лирзарии.

В последние пол года мы перешли к более открытым и активным действиям, начали решать локальные проблемы не в тихую, скрывая свои имена и цели, а наоборот – разглашая всем и каждому, какие добрые дела совершил Исход. Если наше имя прогремит по всей стране – император узнает о нас, вынужден будет принять меры, а это уже станет первым шагом к поставленной цели.

Пускай я и мало знаю о твоем положении, но много знаю о твоей личности, убеждениях и принципах. В них я вижу наши идеи, желание послужить своей стране, так, что бы тебя запомнили, что бы это не было убийством и развратом в имя самодура на троне. Так же мне известно, что ты, скорее всего, богатый, а значит и влиятельный человек. По сим, я желаю пригласить, и тут же приглашаю тебя, Филипп, вступить в Излом. Помимо меня еще три человека курируют и направляют организацию, мы называем себя Советом, и, исходя из моих рассказов, все члены Совета выразили свое одобрение, скорее даже желание, что бы ты присоединился к нам..."

Новость, по какой-то причине, мне в неожиданность, не вызвала внутри эмоции резкого отвращения, хотя и сильно удивила, может, даже, огорчила. На тот момент я уже был готов к тому, что бы простить Альбине любые ее ошибки, проступки и проколы, пусть это и перечило бы моим принципам, собственному Я, сформировавшемуся за многие годы. И до того, стоило лишь Альбине рассказать о чем-то с другой стороны, или выразить свое восхищение, быть может простое увлечение каким-то родом занятий, иль персоной, как мое отношение к этому менялось в тот же миг, подстраивалось под нее. И происходило это в таких ситуациях, где за подобную позицию я бы, вероятнее всего, мог и полностью прекратить общение с человеком, или, по меньшей мере, изменить мнение о нем в худшую сторону, но не к Альбине.

Так и в этом случае, я отнесся весьма спокойно к выявившейся неожиданности. В душе что-то укололо, словно предвещая нехорошее. Несмотря на всю привязанность к этой загадочной, но такой близкой женщине, я колебался в своем выборе. Стоял перед открытым полем, вдыхал его чистый воздух, но боялся покинуть выстроенный старанием минувших лет дом, переступить через низкий и хлипкий забор. В голове пролетели все те сцены моей службы, все горящие дома, города, отрубленные головы, казненные на месте семьи; поля, усеянные трупами солдат, не различая стороны; десятки изувеченных жизней военнослужащих, простых горожан, пускай даже за сотни верст от театра военных действий. Я вновь вспомнил Арриан, тысячи убитых людей при его осаде, лиц которых я даже не видел, Беатрис, её семью и возвышающийся над ним памятник с моим лицом, как вечным напоминанием следующим поколениям о том, кто сломал жизнь их предков. И тогда уже не в первый раз с дня смерти Софии задумался "а что же я с этого получил?".

Мой выбор вступить в Совет Исхода не заставил себя долго ждать. Я сделал это не по той простой и до боли глупой причине дабы быть ближе к Альбине, получить более её внимания и угодить. Её фигура стала лишь незаметным намеком, легким толчком к тому, к чему я должен был прийти и сам. Но принятое решение все еще было моим. Оно зрело внутри годами, скрытое под руинами вины и сожалений. Теперь я готов был поднять голову и выйти на это поле — пусть даже с риском потерять дом.

Получив письмо, в котором я выразил свое желание и соглашение на вступление в Совет, Альбина сильно обрадовалась, чего совсем не скрывала в ответном письме, посвятив этому моменту нескромный абзац текста. В том же конверте я нашел краткую, назовем ее, инструкцию о том, как собирается Совет Исхода. Он состоит из четырех, вместе со мной пяти человек, которые никогда не виделись лично, а мы с ней стали редким исключением. Все же их собрания проходят благодаря сети магических артефактов, позволяющих членам Совета сохранить анонимность и безопасность, в случае чего не потерять свой статус в обществе, еже ли кто-то из членов Совета окажется вероломным врагом. В тот момент, как я дал свое согласие, моя печатка, подаренная Альбиной, была активирована, словно ожила, узор на ней обрел легкое свечение и стал подвижным.

Собрания проходили в четко обозначенные дни, в столь же четко обозначенное время. В этот час необходимо было окропить своей кровью эту самую печать, что активировало её. Активация создавала волшебное кольцо пред тобой, на котором обозначался каждый другой владелец подобных артефактов, но лишь животным, не выдавая настоящую особу. Члены Совета могли коммуницировать при помощи голоса на любом расстоянии, в любом месте, лишь бы оно было скрыто от лишних глаз, что давало им неоспоримое преимущество пред всеми другими кастами и организациями, за исключением, разве что, некоторых чародеев, зачастую действующих в одиночку, не пользующихся такими артефактами.

Полночь, украшенная яростным бардовым пламенем Аврелиана. Мой кабинет. Воздух пронизан нотками тревоги и предвкушения. Трижды я проверил заперта ли дверь, а лишь потом рухнул на рабочий стул с каким-то недобрым вздохом, то ли от волнения, то ли от усталости. Открыв шкафчик старого дубового стола с лёгким скрипом дерева и собственных костей, я достал футляр, в котором хранилась печать. Открыв крышку, я пустил на свой темный домашний прикид голубоватое свечение содержимого. Дрожащей рукой я потянулся к игле, заблаговременно изъятой у одной из служанок, неуклюже обхватил её тонкими пальцами и проколол большой палец на другой руке. Дряблая, бледная кожа легко поддалась, игла проткнула её без каких либо проблем, почти не доставив мне боли. Было даже неожиданно не почувствовать того легкого покалывания, от которого хочется дрогнуть всем телом.

Надавив по руке, я выпустил из пальца небольшую капельку крови и вытер её о печать. Глаз ворона в ту же секунду загорелся, тот словно подмигнул мне, взмахнув крыльями, а комнату заполонила легкая, почти прозрачная белая дымка, или же это было помутнением в моих глазах, причиной которому являлся симбиоз усталости и магии печати. Я положил печать на стол, как вокруг неё тут же предстали еще четыре силуэта похожих изображений. В левом углу свободного места, рядом со стопкой документов, которая, прошу заметить, заметно уменьшилась с того момента, как мы с Альбиной положили начало нашей переписке, находилось лицо совы. Чуть поодаль от меня, ближе к правому краю морда белого волка, за ним жабы, зеленой, все как полагается, а далее оранжевого кота, вернее сказать рыжего. Все они были выполнены в едином стиле, но каждая имела свою некую особенность, двигалась по своему, выражала и внушала различные эмоции, присущие их животному.

Давление в комнате усиливалось, казалось, что сотни невидимых очей облепили меня со всех сторон, рассматривали душу, вытаскивали из её глубин самые сокровенные страхи. Животные становились все ярче, все отчетливее и грознее, уже словно были не простыми магическими тенями на моем столе, а опасными хищниками, окружившими бедного ворона. В тот же час они обретали человеческие формы, что переплетались с животным началом, мигали в моих глазах, ни на секунду не обретая четкой, выраженной формы.

— Добро пожаловать, новый. Совет решил, что ты достоин занять место Ворона, — взгляд Совы был острым, устрашающим, она держалась прямо и отстраненно. Тем не менее в её образе виднелось нечто теплое, домашнее, знакомое, — но помни, здесь нет ни друзей ни врагов, лишь временные договоренности и сошедшиеся пути.

— Слишком много слов, Сова, — Волк вклинился в разговор, рыком прервал его, — если он уже здесь, значит готов играть по правилам. От собственной глупости, или для себя. Или пусть будет готов погибнуть, как прошлый.

— Погибнуть — слишком драматично, — хрипло, почти издевательски заметила Жаба, — глаза и уши в Михайльграде, тем более, как говорит Сова, где-то в правительственной верхушке. Он будет нам полезен, мы ему.

— Новый Ворон, — с леностью, перебирая что-то невидимое моему оку, вбросил кот, — выглядишь многообещающе.

Мне дали возможность представиться, а затем, не дав никаких комментариев, скрыв все свои мысли внутри, перешли к насущным вопросам. Они обсуждали множество тем, часто сорились, еще чаще категорически расходились во мнениях, отстаивали свою позицию, тянули друг друга вниз. Искали способы заиметь сторонников в разных слоях населения, обсуждали, кого из ближайшего окружения императора можно было бы склонить на свою сторону. Замечу, что мое имя, вернее имя Филиппа Воронова, разумеется никто из Совета не знал, что я им являюсь, в этих списках не звучало ни разу. Или по причине того, что меня не считали приближенным к царю, или потому, что считали меня его верным псом, беспрекословным рабом, в чем, наверное, я был виноват сам. Хотя, в другом контексте, когда речь шла об опасностях, главных личностях, которые, в случае чего, прийдется устранить ради достижения цели и Жаба, и Кот первым делом вспомнили меня и при этом высказывались довольно не лестно, словно тая личностную обиду.

Касательно характеров этих дивных персонажей, выяснить их мотивы было не просто. Сова среди всех мне показалась самой утонченной, высокой и мудрой. Она, казалось, единственная преследовала цели установления настоящей демократии в нашей стране, а не пыталась добиться чего-то иного, чего-то личного. В её речи так же был небольшой акцент, наверное Фальтигайдский, она часто выделяла последний слог слова, а так же немного по-особенному произносила букву "Р", грассировала, как бы картавила. Во многом благодаря этому я и узнал под её маской Альбину Белову, хотя и не буду скрывать, что нашел в убеждениях Совы легкие намеки на её жизненные убеждения, которые, правда, тяжело было рассмотреть под пеленой конспирации, хамства и спора в Совете.

Волк на этом, да и на каждом последующем собрании, вел себя дико, бескультурно и неуважительно. В своих предпочтениях и путях решения проблем он всегда полагался на грубую силу. Говорил прямо, коротко, обрывисто. Из всех, я бы сказал, ему тяжелее всего давалось действовать скрытно. За унизительно короткий срок, прежде не зная ничего о Волке мне удалось выяснить, что он чародей, вероятно из Дома тысячи звезд, и боюсь представить, что о Волке известно другим членам Совета, которые знают его куда больше времени. Тем не менее цели оного оставались для меня призрачными и размытыми, словно их не было, он хотел свергнуть царя лишь бы погрузить страну в хаос, или, если так распорядиться судьба, хотя бы вызвать у ее жителей затруднения.

Жаба, вопреки своему нелестному наименованию, не вызывала никакого отвращения. Саркастичная, издевательская, она все так же продвигала свои личные цели под эгидой Исхода. По какой-то причине Жаба была озлобленна на Топосс, а вернее на всю его верхушку – мелкую, большую аристократию, самого императора, а в первую очередь, в самой что ни на есть высшей степени, на армию. Так и выходило, что я подпадал под все категории – дворянскую и военную, а решения Совета, предложенные Жабой, в первую очередь откликались бы на мне в крайне негативном ключе. Истинную причину таких позывов в ней найти, наверное, не может и она сама, но хотелось бы заметить, что ненависть и обида эти, желание мести, не распространялись на простых жителей империи, что несомненно радовало, вызывало некое уважение к этой мстительной персоне. К тому же, отношение Жабы ко мне, вернее сказать, к Ворону, было весьма теплым и дружеским. Казалось, она доверяла мне, порой даже защищала от недружелюбных нападок того же Волка, хотя знала, что я отношусь к числу дворянского сословия, но ответить Жабе тем же я не мог, ведь прекрасно знал ее отношение к моему настоящему "Я", надежно сокрытому под маской Ворона.

Личность Кота вызывала наибольшие подозрения, вернее опасения. Он казался незаинтересованным в делах Исхода от слова совсем. Говорил он медленно, протяжно и лениво, насмехаясь над членами Совета. По всей видимости имел некое влияния в Топосском обществе, не был обделен и рычагами давления, источниками информации, но весьма нечасто оказывал Совету помощь, мол "Я мог бы это сделать... но почему я должен?". Не редко юлил, особенно часто любил грызться с совой, не скупился и на угрозы, завуалированные конечно, "Осторожнее, лапка. Игрушки, знаешь ли, имеют обыкновение ломаться", говоря про её мечты и планы, как бы называя их детскими, намекая на их скорое разрушение. Кот был спокоен, не любил лишней паники и суеты, даже в ситуациях, мягко говоря, плачевных для Исхода. Еще тогда я понял – его истинные намерения в том, что бы собирать сведения об Исходе, понимать насколько он опасен. Знали ли это остальные члены – понят не могу, но по какой-то причине, быть может из-за тех редких случаев, когда Кот был готов спасти организацию в экстренной ситуации лишь одним взмахом лапы, он и оставался в Совете.

На сим, считаю, пора бы вспомнить идущую на тот час войну. Фальтигайдское войско прошло через Арриан, но понесло значительные потери при осаде города, что вынудило их остановить свое наступление на некоторый срок. В это же время продолжались незначительные стычки на территории бывшего Крауда, которые, зачастую, заканчивались ничем, или, как исключение, разграблением небольших деревушек с той или иной стороны.

Что думал об этой ситуации император – мне не ведомо. Мы с Александром почти не пересекались и не переписывались с момента свадьбы Константина. Я, честно вам скажу, остыл к военной службе, о чем, наверное, мечтал весь тот год, но когда возымел – лишь разочаровался. Это не дало облегчения, никакой груз с души не спал, как я надеялся, неведомая грусть так и осталась при мне, вцепилась еще сильнее. Отношения с семьей вернулись на старую ступень. Любви в них не было, понимая тем более, с женой и отцом я виделся исключительно на семейных застольях, которые посещал редко, но не столь редко, как несколько лет назад. Сын почти полностью пропал из нашей жизни – он строи свою, что, признаюсь, радовало, заставляло гордиться, пущай и в глазах Константина я был той еще сволочью. Как и для Анны, в этом я уверен. Она снова перестала когда-либо улыбаться, начала больше работать по дому, пропадала с семейных ужинов, а куда – не ведал никто.

Из интересных неожиданностей – я начал переписку с Грейгом, вернее он со мной. Написал Петр мне первый, интересовался состоянием, переживал, расспрашивал как семья, как работа. Я, разумеется, не помнил о нашей последней встрече, весьма странной встрече, а потому вел общение совсем не напрягаясь, как прежде. Сам он тогда только вернулся из отпуска, который взял чутка позднее моего, в связи с тем, что он уж тоже на войне не нужен был. Грейг, не скупясь на громкие высказывания и сложные речевые обороты, выражал свое беспокойство положением дел на войне, а пуще того был возмущен нежеланием императора допускать к ней генералитет, а все из-за какой-то нелояльности. Петр был уверен, что все дело в некой "паскуде", что завелась среди нашего состава, из-за которой император и подозревает всех и каждого, не способный вычислить предателя. Его подозрения падали на Златовцева, что было не лишено смысла, в силу его странного поведения, а так же нахождения в плену врага. Быть может Фальтигайдцы его из плена и вытащили, а ценой тому стало дальнейшее сотрудничество и пожизненная благодарность.

Персонально меня такие размышления не посещали, а если и удосуживались это сделать, то уходили быстро и не распрощавшись. Дела государственные уже не несли такой ценности в моей жизни, вернее, коли приходилось сидеть и размышлять о подобном, пытаться осмыслить свое бытие, разумеется я осознавал и говорил себе, скорее даже пытался внушить, что это все еще очень важно. В тот же момент эти мысли перекликались с идеями о значимости семьи, но на деле, подсознательно так скажем, единственное к чему я стремился – отдых, творческая реализация, самокопание и общение по переписке с узким кругом людей, который и вправду пополнялся новыми персонами, как, скажем, Хаазгор. Бывало и такое, что прорывались мысли о том, насколько я неправильно начал жить, старый потертый мундир обхватывал меня с ног до головы, но в целом это длилось не долго, и я уже даже не винил себя, что принимаю участие в Исходе. Но, прошу заметить, и совсем в отчаянное наступление не уходил, помогая организации лишь в рамках того, что бы остаться в ней, а так же по возможности получить какую-либо важную для себя, иль для державы, в случае чего, информацию.

Так, на одном из собраний Совета, спустя месяца этак два с моего вступления в оный, обсуждался вопрос дальнейшего направления деятельности Совета. Жаба, язвительно заметила, что мы слишком долго прячемся за чужими спинами, и пора действовать решительно.

— Мы теряем время, — ей голос резанул тишину, словно холодный нож, — Топосс наращивает свои силы, а Фальтигайд щедро предоставляет им такую возможность.

— И что же ты предлагаешь? — мурлыкал Кот.

— Пойдем на сотрудничество с Фальтигайдом, такой тандем будет не по зубам Топоссу. Объединив силы мы избавимся от императора, или, хотя бы, заставим его, после принятия поражения, признать, что в стране настало время перемен.

— Не хотелось бы это признавать, но план Жабы мне нравиться, — хмыкнула Сова, окинув остальных каким-то надменным взглядом, — Фальтигайд скорее всего пойдет с нами на сотрудничество, — она говорила так, словно знала это наверняка.

— А мне эта идея не по душе, — Кот как-то напрягся, впервые за долгое время он говорил и двигался так, будто действительно обсуждалась дальнейшая судьба империи, а не погода, — думаете Фальтигайд так и оставит империю? Остановиться, не дойдя до Росканы, не взяв Михайльград? Им уж не будет дела как враги будут себя называть и кто у них будет на троне.

Волк сидел тихо, рассматривал что-то в столе с пустым взглядом, а ощутив на себе пристальный кошачий взгляд, словно вернулся в наш мир и, легонько даже испугавшись, не разобравшись в вопросе, выдал:
— М, а, да, я согласен с Котом, — это выглядело даже немного жалко со стороны Волка, что прежде казался мне довольно грозным человеком, со своей четкой позицией, а тогда, уже не в первый раз, показал себя как бездумная кукла.

— Что же, — ухмыльнулась Жаба, — последнее слово за Вороном.

Все уставились на меня, пожирая взором. Под таким неотрывным напором восьми очей, во мне на миг проснулся патриотизм, под влиянием которого я и оценивал ситуацию.

— Сделка с Фальтигайдом будет для нас медвежьей услугой. Коли мы уж и прейдем к власти, то сперва у нас и так будут большие проблемы, вызванные внешними угрозами, а множество воинов мы растеряем еще до этого. Так что не стоит ставить себя в зависимость от соседних империй. Кот прав. Нужно действовать самим.

Мне не впервой было принимать важные решения, порою от одного моего слова, единственного приказа атаки, зависела судьба не только сражения, не войны, а целого государства, быть может даже континента. Однако в тот раз, чувствовал себя как в первый, малым ребенком, колеблющимся в выборе, боящимся ответственности, словно весь мой прошлый опыт, достижения, познания растворились в океане ушедших дней.

Собрание продолжилось, на нем уже обсуждались темы более привычные и рутинные, так, что выделить хотя бы одну из них будет и сложно, и бессмысленно. Когда заседание подходило к своему концу, как и каждый из предшествующих разов, фигуры животных-собеседников растворялись в тумане, становились его частью по мере того, как члены совета прятали свои печатки. Я, впрочем, как и в жизни, в таких случаях предпочитал покидать комнату последним, не только из-за норм приличия, пропуская всех пред собой, тем самым показывая свое уважение к ним, но и в силу того, что этот жест позволял мне контролировать каждого из числа присутствующих без исключений, смотреть на его поведение, эмоции, жесты, а порою, самому совершить что-то, не подлежащее всеобщему взору.

И, кто бы сомневался, старая привычка, не армейская конечно, но из той "прошлой" жизни, сыграла мне далеко не на руку, заставила сделать то, что в последствии перевернет жизнь.