MEINE

 Я не хотела двигаться. Не могла есть, пить. Спать. Всё превратилось в сплошное чёрное пятно перед моими глазами. Прошлое, настоящее — всё смазалось. А ведь если смешать десяток ярких красок — они превратятся в грязь.

Как найти грань между жизнью и смертью? Считается ли человек живым, если он перестанет двигаться, но по-прежнему будет разрезать воздух своим ледяным дыханием? Тогда, возможно, я уже мертва.

Два месяца пыток.

Два месяца заточения со своим врагом/любимым/человеком, у которого уже совсем не то сердце.

Получается... настоящего Пак Чимина также не существует. Но я пытаюсь жмурится и отворачиваться от каждой его ласки. Каждого угрюмого взгляда, брошенного в мою сторону. И только он мог так на меня смотреть. Практически с ненавистью. Сейчас я была эгоисткой. Сейчас я заставляла о себе заботиться, испытывая терпение и без того разбитого человека. Но могла же я позволить себе это, хотя бы единожды в этой грёбаной жизни.

Могла. Это всё, что теперь имело смысл. Кажется, только по такой судьбе мы могли быть вместе. Хоть как-то.

Сидя на подоконнике в тёмной спальне, я впивалась дрожащими пальцами в корку фотоальбома и лист за листом выдирала из него пылающие воспоминания. Тогда говорили, что я в белом платье необычайно красива. Ангел, спустившийся с небес, чтобы сделать всеми любимого Джи счастливым. Только никто, кроме нас троих, не знал насколько старшему из братьев было тяжело со мной. Жаль, что всю эту тяжесть, скопившуюся в груди, не подхватит ветер и не унесёт далеко за алеющий горизонт. От непролитых слёз весь красивый пейзаж перед нашим домом расплывается в уродливые краски и чертовски пугает. Настолько сильно, что я больше ничего не вижу и не слышу вокруг себя, кроме шипящего белого шума.
— Что ты делаешь? — звенит в ушах до боли знакомый голос. Внезапно мне становится очень тепло от осознания, что Чимин теперь рядом. Я не в состоянии контролировать свою улыбку, которая наверняка выглядит настоящим безумием в глазах мужчины.

Он шумно опускает на тумбу поднос с едой, которую принёс специально для меня, и выдёргивает из моих рук что-то действительно важное. В его радужках сгорает моё отражение.

— Ты будешь потом жалеть об этом, — шипит Чимин, со злостью швыряя разодранный альбом на комканую, незаправленную кровать. Он тяжело дышит, на лице замешательство. Не знает, что со мной вообще делать. — Чёрт, как же я устал.

Будь его воля, Чимин выдрал бы себе все волосы с безумным криком, который клокочет в нём так явно, что мой голос забывает путь наружу. Шрамы вспороты, кровь хлыщет, а я, наверно, задохнусь оттого насколько этот мужчина красив в своём отчаяние. С трепетом наблюдаю как тот поворачивается в профиль и поясницей облокачивается о светлый пластмасс моего сиденья. Чимин не должен был приглядывать за мной. И я не знаю его чувств по этому поводу.

Я не знаю, где его край, однако упрямо продолжаю подводить к нему нас обоих. И делаю подобное лишь по одной причине — я НЕНАВИЖУ Пак Чимина. Но беда в том, что в моём сердце есть кое-что важнее этого.

Тянусь к нему руками. Всем телом тянусь. Всем существом тянусь, но когда мои подушечки пальцев затрагивают напряжённое плечо, то в Чимина словно молнией шарахнуло. Он резко отшатывается в сторону. А меня же расплющило от чернящего взгляда. Взгляда, который сулил летящее на меня со скоростью света будущее. Будущее, к которому я пока не готова.

— Не надо! Хватит! — голос срывается на скрип. Чимин трясётся, а я буквально вижу, как его внутренности заполняются кислотой. — Пойми, я не смогу вечность быть рядом с тобой. Тебе нужно самой научиться заботиться о себе!

Удар.

Ментальная пощёчина.

Поднос со звоном перемещается с тумбы на подоконник. Он буквально кидает его. От бьющего по ушным перепонкам дребезжащего звука, я разбиваюсь, как старая никому не нужная посудина.

— Ешь!

Он уходит. Снова уходит, оставляя трястись от страха и холода. Я в полной мере прочувствовала тот же полёт в обрыв, что и несколько лет назад. Когда же я наконец разобьюсь?

— Прости, что я люблю тебя, — задыхаясь. Моё тело потерялось где-то на полу. И свернувшись бесформенным клубком, всё равно продолжаю чувствовать дробление костей внутри меня. — Прости.

POV Пак Чимин

— Прости меня, Джимин, — мой тихий шёпот превращается в шум прибоя, вспенивает кровь и бьётся в ушах, грозясь раздробить черепную коробку на мелкие кусочки. Я утопал. В песке, в океане. В собственных мыслях. Я застывшие часы, которые остановились на последних секундах ночи — прямо перед самым рассветом, когда по-настоящему беспроглядно темно.

Я выбежал из дома, как ошпаренный. От её стеклянного взгляда моя кожа плавилась. Никак не могу избавиться от этого чудовищного жжения. Будь сейчас океан не таким леденящим, прыгнул бы в алый омут прямо в одежде.

Инна была безвозвратно влюблена в подобные закаты на берегу моря. Когда в пляшущих по ветру прядях играют отблески света, а щёки греют солнечные зайчики. Но она и представить не могла сколько раз я раздирал глотку в крике, надеясь, что шум прибоя заглушит мою агонию.

С Инной мы познакомились в начале старшей школы. Брат, как всегда, задирался и сводил с ума всех окружающих, но эта девушка в его руках выглядела слишком хрупкой. Смотрела такими глазами, будто вот-вот рассыпется и превратится в пыль. Но в итоге рассыпалось моё сердце. Она оказалась зажатой Джимином за гаражами неподалёку от её дома. Он игрался с ней, как с котёнком. Я собственными глазами видел с каким упоением Джи толкнул её на щебень, а её кожа на коленях расползлась на глубокие царапины. Джимин наслаждался ей. Обычно мне было плевать на делишки этого неисправимого хулигана, но... я стал задыхаться. Мне было больно вместо неё. И да, я не смог пройти мимо и впервые дал отпор кровному родственнику. Самому близкому родственнику. Брату.

Её рука в моей. Слов не хватит чтобы передать это чувство напряжённости и комфорта одновременно. Мы просто убежали. От целого мира скрылись и пробыли весь день до глубокой ночи на забытом пляже наблюдая, как кромка воды превращается в пену.

Она моя первая, нет, единственная любовь.

Я не верил, что первую любовь невозможно забыть, но это истина, от которой никуда не деться. Я ещё никогда не испытывал подобной боли, но мне пришлось покинуть её. Даже когда заходился в судорогах от физической боли в сердце, даже когда пронзил инфаркт — мне не было так больно и страшно.

Мне не хватило времени насытиться ею, брат.

После моего уверенного заявления, что мы с Инной пара, Джимин утихомирился. Настолько, что это начало пугать. Он буквально превратился в тень себя же. А я всё ждал объяснений, но позже забил и продолжил жить своей жизнью, наслаждаясь каждой её счастливой минутой с любимой девушкой.

Но после года окончания школы, Джи сорвался.

Его кровь на моих руках. Дрожащие запястья, исполосованные рваными реками, в которых я захлебнулся. Из которых я до сих пор не вынырнул.

Всё было кончено именно в тот момент. В тот момент Джимин спасся. Я — нет.

Я сажусь на корточки и сжимаю собственное горло. Сам воздух начинает меня душить. А я не могу остановить плёнку, крутящуюся в моей голове. Мозг разрывают воспоминания, распространяя по венам импульсы боли и отчаяния. Тело сотрясает фантомный озноб, и я начинаю жмуриться до белых пятен в глазах, лишь бы не видеть лицо брата, искажённое в злости и отвращении. Я сам себе противен.

Я бросил Инну, как самый последний подлец — по телефону. Мерзким сообщением.

«Я никогда тебя не любил. Я устал притворяться. Не ищи меня, больше не хочу тебя видеть».

И демон стал ангелом. Крепкое плечо Джимина превратилось для Инны в настоящую стену, благодаря которому она не рассыпалась. Я не смог покинуть их насовсем. Уехать далеко и забыться в какой-нибудь невиданной стране с огненными коктейлями и красивыми девушками. Я всегда был поблизости, незаметно наблюдал издалека и плавил собственное сердце. А оно и не выдержало.

Я топлю кончики пальцев в плескающейся пене и, с трудом моргнув, обнаруживаю, что погрузился в полный мрак. Солнце зашло, а я так и не научился дышать заново. Силой заставляю себя проталкивать в лёгкие кислород и вдруг в ушные перепонки врезается треск упавшего стекла, а звук разлетающихся осколков намертво впивается в мою кожу.

Я резко оборачиваюсь к дому, но успеваю зацепить только скользнувшую тень в свете раскрытого настежь окна. Срываюсь с места чисто на инстинкте, ощущая нервное трепыхание души в своей часто вздымающейся груди.

Гордая дурёха! Я же не позволю ей помирать от голода. О чём она думает? Наверняка решила показать свою самостоятельность и соорудить ужин, о котором я совершено позабыл.

Ныряю в дверь, цепляясь рукой за косяк, и встречаю пустоту. Под ногами осколки разбитой вазы, на кухне тихо, только лёгкая занавеска бесшумно по ветру шуршит. Бесшумно вздыхаю. А потом я слышу голос брата.

На деревянной столешнице лежит мой телефон, а на дисплее мигает видео на повторе. Джимин вязко сглатывает и тяжело дышит, его руки, сцепленные на коленях, ходуном ходят. И ему, в тот момент, было страшно не меньше моего сейчас.

Внутри всё холодеет и обрывается, а я заторможено оборачиваюсь и прислушиваюсь к шуршащей воде где-то в глубине дома.

Нет-нет-нет... Она не должна была этого видеть.

— Твою мать...

Я не помню себя, не помню времени. Ноги сами несут к Инне, забегаю в их спальню и понимаю что Инна в ванной. Двери нараспашку, а я слёту поскальзываюсь на кафеле, и только чудо не позволило мне раскроить череп прямо на глазах у девушки.

Инна кричит. Прямо горло раздирает, но я всё слышу словно в уши натолкали тонну ваты. Или словно я тону в толще чернющей воды.

Девушка забралась в кабинку душевой, включая напор на полную мощность, полупрозрачная сорочка до нитки вымокла на её тощих ключицах. И тонул совсем не я.

— Уходи! Проваливай!

Меня будто поразил бесконечный паралич, я не мог контролировать своё тело. Я попытался подойти, но её кислотные слова врезались мне в грудь, раскраивая кожу и пуская кровь из моей грязной души.

— Я не хочу тебя видеть! — Закрывает глаза, пальцами до боли натягивает мокрые пряди. — Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Я трескаюсь.

Я переступаю бортик душевой. Прямо в обуви, прямо в одежде и кожаной куртке. Одежда не имеет никакого значения, если эта девушка раздела меня изнутри. Хватаю её за плечи и резко вздёргиваю вверх, поднимая на ноги. Они не держут хозяйку совсем, но моей силы хватит удержать нас двоих. Пока хватит. Безумный взгляд Инны вспарывает воздух и опаляет мои лёгкие.

— Инна, это уже случилось и не имеет никакого значения, — будто слова могут вселить надежду. Но для «слов» время истекло. Давно истекло.

Девушка старается справиться с дрожью в голосе, её горло схватило спазмом, но она больше не собиралась останавливаться. Тормоза сняты. Джимин дал волю.

— Ты ведь не уходил, — сглатывает. — Не уходил по-настоящему. Зачем ты это сделал? Ты всё разрушил! А Джи знал... он всё знал! Чёрт побери, я его всё равно любила, он единственный кто...

— Я знаю, Инна. Я всё знаю... — Я не могу дать ей говорить. Меня дробит на части. Слова Джимина о том, что сердце этой девушки всегда было со мной, режут похуже ножа. Я хотел, чтобы мои самые любимые люди были счастливы. Я знал, что брат сможет сделать Инну счастливой. И я не прогадал. У них была волшебная семья.

— Я ненавижу тебя! Я предавала Джи день за днём, потому что думала о тебе! Он всегда улыбался мне и закрывал глаза на то, что меня душила боль и не могла посмотреть на него. Он впитывал все мои истерики, Джи действительно искренне любил. Да он лучший человек, которого я только встречала. И он умер из-за нас! Он умер из-за ме...

Головокружение. Я впечатываю руки в стены кабинки, а сам сталкиваюсь с крохотным озябшим тельцем. Слова закончились. Я не мог больше принять в себя даже крошечную их дозу. По моим венам растёкся настоящий огонь, когда я проглотил слова прямо с дрожащих губ Инны. Мой стон стал следствием полной отдачи этих самых слов. Они распирали изнутри, вибрировали по стенкам костей, не в силах найти выход, поэтому наше соприкосновение губ — грубый поцелуй, который подобен выныриванием на поверхность. И я теперь способен только зебвенно — бессмысленно — хватать ртом спасительный воздух, пытаясь продлить свою жалкую жизнь хоть на секунду.

Слабые ручки вколачиваются мне в грудь, но я практически не ощущаю сопротивления. Я не могу остановиться. Прижимаюсь теснее и осиная талия под моими пальцами пылает. Вода потоками стекает вниз, заслоняя обзор и отяжеляя одежду, но мне так страшно даже на миллиметр отодвинуться, чтобы стащить с себя тяжёлую куртку. Я просто этого не переживу.

Я просто замираю, не отстраняясь, но и не двигаясь более. Губы замерли поверх верхней губы Инны, а её влажные волосы прилипли к моим щекам. Чёртово время понеслось с большой скоростью. Если всё это время, пока мы жили в этом доме, оно стояло словно замороженное, то сейчас... Я хриплю, раскрывая глаза. То сейчас если не прикоснусь к столь желанному человеку — не прикоснусь к Инне, — то больше никогда не смогу этого сделать вновь.

Наши глаза встретились, и я впервые за несколько лет увидел в них нечто живое. Блять, я не могу трогать её. Теперь мы у друг друга под запретом. Это больше, чем грех.

Я не вправе впиваться своими пальцами в эту тонкую талию. Не вправе взваливать на нас вину такой силы. Мы не сможем восстановиться.

Разламываясь изнутри и крошась в песок, я отстраняюсь. Я медленно отступаю назад, виновато опуская глаза, но вдруг тонкие руки хватаются за кожаную ткань и останавливают меня.

Нет, Инна. Нет.

Задыхаюсь.

Инна смаргивает потоком льющуюся воду и неуверенно тянется, стягивая с меня осточертевшую куртку. Та тяжело шмякается на кафель где-то позади, а вода заливает белую рубашку, отчего начинает отчётливо проглядывать пресс и вздутые мышцы на руках. От хлестающей крови в моих венах, они готовы лопнуть.

— Чимин... — шёпот, но я его слышу. Провожу ладонями по её бледным щекам и понимаю, что она плачет. Понимаю, что сам на грани.

Понимаю, что всё ещё слишком близко.

И пока я большими мягко поглаживаю мягкую кожу, становясь препятствиям для стремительных капель, её пальцы цепляют пуговицу на моей груди. А потом ещё одну и ещё. Нежные подушечки касаются бока и меня начинает колотить. И, кажется, в это мгновение я осознаю почему судьба распорядилась с нами подобным образом. Это слишком для меня одного.

Но теперь во мне два человека: моя оболочка и жизненная энергия брата. И я всё ещё не уверен, сможем ли мы остановиться на пути к окончательному разрушению.

С силой толкаю девушку в стену и сдвигаю дверцы душевой, отрезая от внешнего мира и заключая нас в собственный. Где нет ничего и никого, кроме нашей всеобъемлющей боли. Подхватываю Инну под бёдра, подсаживая её на себя и чувствуя, как её худые ноги окольцовывают мою талию. Слышу глухой стон, когда её спина с ощутимой силой вдавливается в кафель, а я лишь способен заглушить его поцелуем, заключая в плен влажный язык и готовый умереть вновь.

Всё кончено.

Конец POV Пак Чимин

Я захлёбываюсь в собственной дрожи и не различаю где заканчиваюсь я и начинается вселенная. Я с новой силой впиваюсь пальцами в плечо Чимина и всё снова и снова пробую его имя на своих устах. Так давно не произносимое имя на моих устах, что болезненно кровоточат. Чимин сотрясает наши тела, а я сама бы не могла держаться за него и не проваливаться в бездну, но он сжимает меня действительно крепко и продолжает двигаться-двигаться-двигаться. Внутренности скрутились в узел и рождали бутоны агонии. Чувствовать, как душа рассыпается мелкими драгоценными камнями — это уже оргазм.

Но вдруг Чимин резко отпускает меня и всё что я могу чувствовать — это полёт. И до невозможности ослепительное приземление. В глазах расплываются кровавые искры, а потом я ощущаю невероятной силы удар. Голова встречается с полом.

Осознание того, что Чимин ударил меня, приходит очень медленно, заползая в расплавленный разум и отдаваясь бешеной пульсацией на щеке.

Поднять взгляд — значит погибнуть. Бездушный взор заполнен потрескивающей мутной поволокой и мужчина, которого так сильно люблю, смаргивает горючие слёзы, что я ощущаю как они обжигают моё тело. Его молчание глубже любой тишины.

Но мне и не нужны слова, чтобы понять.

Он поворачивается спиной и вышагивает наружу, оставляя меня гнить в этом созданным нами мире в одиночестве.
После собрать свои кости в одну целую кучу практически невозможно. Нежелание двигаться достигло своего апогея, но я хотела убедиться в том, что погибла.

Чимин выполнил мою просьбу. Он дал возможность насладиться собственными словами сполна.

Чимин позволил мне больше не видеть его.