Глава 24
Рождение Тантая мало что изменило в их отношениях.
Павел Молитвин, «Путь Эвриха».
Билл оказался прав — слизеринское ограбление прошло на ура. Во всяком случае, никакой особой активности или беспокойства Вольдеморт не проявлял, знать не зная, что его хоркруксы давно уже перешли не в самые хорошие руки. Чаша погибла под зубами Севви, не успев раздвадцатериться или нагреться — мгновенно упав изуродованным куском золота на покрытый слизью каменный пол Тайной комнаты. Севви выглядел довольным — насколько к василискам вообще применимы человеческие категории эмоций — тем, что сумел оказаться полезным хозяину. Последний, несмотря на отсутствие непосредственно дел к Севви, приходил к василиску часто — просто посидеть, уцепившись за гладкую шею толще самого Гарри, послушать байки, перенасыщенные шипящими и свистящими, вдохнуть воздух Тайной комнаты — странным образом отличный от такого же влажного и холодного воздуха подземелий. Здесь не было такой гнетущей атмосферы, как там, где Гарри жил последние почти шесть лет; здесь не было воспоминаний — замешанных на крови, на любви ли. Здесь тысячу лет был один лишь василиск, погружённый в свои змеиные сны. Даже полностью убрав щиты эмпата, Гарри не чувствовал здесь ничего более страшного, чем то, что случилось пять лет назад, с дневником Риддла. Боль умирающего хоркрукса ещё держалась, ведь смерть была не мгновенной, да и сам хоркрукс успел понять, что происходит, и совсем не желал умирать... диадема и чаша оставили даже не следы — тени следов, коротенький ужас-возмущение, обрывающийся так внезапно, что Гарри, ощутив это в первый раз, почувствовал нечто вроде совестливого неудобства.
Так или иначе, здесь было хорошо. Севви не предъявлял к хозяину никаких претензий и всегда готов был поболтать на отвлечённые темы. От этого становилось легче, потому что многие до сих пор при разговоре с Гарри опускали глаза и говорили приглушённым тоном, как будто беседовали с неизлечимо больным. Возможно, они полагали, что он должен биться головой о стену, как только поток сочувствия слегка умерит свой бег, или что без речей наподобие «надо-жить-дальше-смотреть-в-будущее-с-оптимизмом-мёртвых-не-вернёшь-придёт-новая-любовь» Гарри всенепременно пойдёт и вскроет себе вены на могиле близнецов. Боже упаси оставить такого несчастного человека без соболезнований! Он же зачахнет, как комнатный цветок без поливки.
Хотя, если вдуматься, рациональное зерно в таких речах было, пусть и мизерное. Гарри, разумеется, становилось только больнее от лишних напоминаний, но одновременно отвлекала злость на непрошеных утешителей. В результате в определённых кругах собственной армии он приобрёл кличку «Бешеный». Кличка произносилась с придыханием несовершеннолетними школьницами у каминов в гостиных факультетов; там же толковались все поступки Гарри, слова и даже взгляды. После того, как он пару раз имел сомнительное удовольствие услышать обрывками такое обсуждение, поддавшись на уговоры Сириуса и Ремуса посидеть с ними в гриффиндорской гостиной, ему не составило труда находить каждый раз весомые предлоги, чтобы провести вечер в более приятной атмосфере.
Как правило, это была компания либо Кевина, либо Снейпа, либо книг по акушерству, всученных мадам Помфри, и не в последнюю очередь того самого талмуда для третьего года колдомедицинских курсов. Иногда — всех вместе, благо Кевин и Снейп на удивление благополучно уживались друг с другом; гриффиндорский первокурсник и слизеринский декан находили общий язык по любой теме, будь то зелья, Основатели, погода, Вольдеморт, тыквенный сок, сказки, Гарри или тысяча других животрепещущих вопросов. Гарри полагал, что, не возьмись этот невозможный дуэт лечить его тогда, после... вряд ли им пришло бы в голову, что у них вообще есть о чём поговорить. Но так или иначе, вспять процесс было уже не повернуть, и Гарри порой подолгу сидел в углу лаборатории, заучивая наизусть разницу между предлежанием и положением плода или шкалу Дилис Дервент для оценки состояния новорожденного, в то время как Кевин практически засовывал нос в очередное зелье, а Снейп, с редкостной корректностью удерживая Поттера-младшего от необдуманных действий, пояснял, что это за варево, к чему оно и по какой причине туда лучше не совать вообще ничего. С такими лекциями Кевин имел все шансы в будущем году, когда — хотелось бы верить — начнётся наконец его магическое образование, стать первым учеником по Зельеварению, причём совершенно заслуженно.
Гарри пока не имел ни малейшего понятия о том, начнётся ли будущий сентябрь в Хогвартсе так, как должен. Дата последней битвы с Вольдемортом представлялась командиру сопротивления туманной, перспективы на неё — тем более неясными; само будущее маячило перед Гарри в неопределённой дымке, которую он не имел ни малейшего желания рассеивать. Что-то не давало ему покоя, грызло постоянно — и почему-то тем больше грызло, чем дальше он изучал колдомедицинские книги, готовясь помогать при родах Джинни.
Меропа Гонт выносила Тома Марволо Риддла и родила; родила в муках, какие мужчины, пожалуй, не могут и представить. Она, чёрт побери, доносила его, пусть даже ребёнок ей был не нужен и она могла броситься в Темзу сразу же, как очухавшийся от приворота Риддл её оставил. Но не бросилась. Родила; осознанно пошла на боль. Если Круциатус на людей накладывают против их воли, то рождение ребёнка происходит, как правило, добровольно. И то, что Меропа умерла потом — это уже не только и не столько её собственная вина. Дать бы Риддлу в молодости почитать все эти книжки — может, он не так бы разочаровался в собственной матери...
А теперь Риддла надо убить. Сама по себе задача не приводила Гарри в ужас или ступор — он готов был убивать ради прекращения войны и был почти уверен, что справится с Вольдемортом. С Томом Риддлом, который, несмотря на всю свою мощь и ужасающую репутацию, так и не повзрослел.
Но неужели войны прекращаются именно так — убийством? Дамблдор в своё время не убил Гриндельвальда, а заточил в Нурменгард. Хотя уж на что было проще прикончить... старый интриган никогда не стеснялся в средствах, если считал цель достойной. Значит, был смысл в том, чтобы не убивать.
Скорее всего, целью Дамблдора было всего лишь повысить своё реноме; и с горки скатиться, и саночки не свозить — победить и создать себе репутацию доброго и милосердного. Гарри подобная ерунда не интересовала, но склонности к убийству и он отчего-то не чувствовал.
Вольдеморт убил родителей Гарри. Убил сотни и тысячи других магов, пытавшихся противостоять. Захватил практически всю Европу, успешно ведёт мирные переговоры с Азией, потому что понимает — с ней пока не справиться, в одном Китае магов столько, что, пожалуй, и всю тёмнолордовскую победоносную армию переплюнет. В конце концов, Вольдеморт активно уничтожает и принижает магглорожденных, что абсолютно не нравится Гарри.
Но, если вдуматься, сам Гарри виноват больше Вольдеморта.
Тот никогда не убивал любимых.
Может, потому что не умел любить... а кто бы научил его этому?
Гарри часто вспоминал в эти три относительно спокойные недели те свои странные сны, которым он был обязан, по всей видимости, связи с Вольдемортом через шрам. Сны о прошлом, о которых сам Вольдеморт мог вообще не подозревать. Маленький мальчик, не понимающий как следует, что такое «любовь» и «дружба» — даже посмотрев в словарь; мальчик, с самого рождения готовый показывать зубы в ответ на недобрый оскал окружающей жизни. Мальчик, с которым взрослые — тот же Альбус Дамблдор — играли в свои взрослые игры и пытались сломать. Ломать этого мальчика было поздно — если уж он только стал сильнее от всего, что с ним происходило до этого; но упрямые, как бараны, взрослые люди, которым полагалось бы быть умнее и мудрее, либо велись на собственные игры мальчика, либо не верили ему и всё равно не могли ничего сделать.
Быть может, это и правильно, что с Вольдемортом должен справиться мальчишка Гарри, а не кто-то опытный и придавленный грузом прожитых лет. Как ни странно — Гарри полностью осознал это только к семнадцати годам — возраст не предполагает ни мудрости, ни ума, ни способности учиться на собственных ошибках. Всё, что возраст непременно обеспечивает — это железобетонную уверенность в том, что упомянутые мудрость, ум и способность у тебя есть, а то, насколько эта уверенность правдива, — уже очень индивидуальная величина.
Возраст Гарри пока был не настолько велик, чтобы уверенность в нём достаточно окрепла. Будь он постарше, возможно, он и не мучился бы этим непостижимым чувством того, что убивать не следует — это он-то, на чьих руках уже были цистерны крови.
А возможно, всё равно мучился бы.
* * *
— Вся проблема в том, что у Джинни мало шансов на благополучные роды. У неё узкий таз... ей бы подождать хотя бы несколько лет с беременностью! К тому же ребёнок предлежит ножками, ты уже знаешь, что это плохо. И, по-моему, она сама не верит в хороший исход, сколько бы я не убеждала. Поэтому даже если у неё отойдут зелёные или чёрные воды — делай вид, что всё в порядке. Тебе она поверит...
Ну да, ну да. Своему командиру она поверит, а вот рожать при профессоре Снейпе, у которого, несмотря на отсутствие колдомедицинского образования, куда больший опыт в лечении людей, ей будет неудобно. Какая разница, что этот командир ничего не умеет?
— Да, конечно... — Гарри покосился на закрытую дверь отдельной палаты, где спала Джинни. — Мадам Помфри, когда Вы говорите, что у неё мало шансов на благополучные роды — что именно Вы имеете в виду?
— Я имею в виду, что будет просто чудом, если выживут и она, и ребёнок, — мадам Помфри тяжело вздохнула. — Я так давно не имела дело с родами... с самой практики в крохотной больнице в Девоншире. Там была опытная роженица, с третьим ребёнком — она, пожалуй, лучше меня знала, что и как, пусть и не училась на курсах. Потом, когда мы вернулись с практики, пришёл запрос из Хогвартса на молодого специалиста — я вызвалась. Сколько лет работаю — никто никогда у меня на руках не рожал. Самое сложное было — справляться с последствиями самопальных абортов старшекурсниц. Видишь, как всё неудачно сложилось — никого с опытом, и сложная беременность...
— А что, если я выберусь в Лондон и приведу кого-нибудь из Сейнт-Мунго?
— Ты не знаешь, куда идти — в путеводителе по этажам родильное отделение не указано, это отдельное здание. К тому же даже если ты отыщешь путь, то там наверняка либо приспешники Вольдеморта, либо взятые под Империус. Второе — вероятнее, там работают... по крайней мере, работали... великолепные профессионалы и честнейшие люди. Ты уверен, что сумеешь перебить чужое Империо и не оставить человека слабоумным?
Гарри уверен не был.
— К тому же уже поздно, — покаянно добавила мадам Помфри. — Я заходила к Джинни полчаса назад, проверяла: у неё начались подготовительные схватки. Слизистая пробка отошла, живот опустился.
У Гарри засосало под ложечкой от страха.
— Сколько примерно осталось? Сутки, меньше?
— Гораздо меньше. Предварительные схватки идут уже почти десять часов. Наверно, начались через полчаса-час после того, как она заснула.
— Будить, полагаю, не стоит... сама скоро проснётся, — Гарри подавил зевок — взволнованная медсестра подняла его в шесть утра, чудом не потревожив Кевина, мирно сопевшего на соседней кровати. — У нас ведь всё есть, что нужно? Все зелья, мази, всё для ребёнка?
— Готово с позавчерашнего дня, — кивнула медсестра. — Одно радует — мальчик будет здоровый. Не переношенный, не недоношенный, без явных патологий...
— Только без явных?
— Скрытые никакой диагностикой не выявить, — пожала плечами мадам Помфри. — Магия матери защищает ребёнка от вторжений, нельзя залезть со своей диагностикой в нерожденного так же, как в обычного пациента. Анализы показывают, что всё хорошо, кроме состояния самой Джинни. Она очень ослаблена, и сердце у неё никуда не годится. Казалось бы, наследственность у неё должна быть подходящая... Готовься, если что, к кесареву.
Гарри еле удержался от того, чтобы хихикнуть — прозвучало так, словно рожать предстояло ему. Впрочем, даже если бы оно вдруг было так, вряд ли он был бы нервозней сейчас.
— Мадам Помфри! — голос Джинни подрагивал — она давила в себе страх. Впрочем, если бы Гарри не чувствовал её эмоции, он бы затруднился точно сказать, так ли это. — У меня... у меня воды отошли.
— Удачи нам, — шепнула мадам Помфри и двинулась в палату.
Воды, как с облегчением убедился Гарри, были прозрачные и без запаха — это означало, что с ребёнком всё было в порядке. Джинни тоже знала об этом, но всё равно смотрела на пятно на простыне со священным ужасом.
— Вот и молодец, — засуетилась медсестра, помогая Джинни сесть удобней. — Отличные воды, просто образцовые... мы с Гарри будем всё время рядом, рожай и ничего не бойся.
Гарри чувствовал, что Джинни не верит мадам Помфри и боится чего-то — так боится, что бегония на подоконнике обеспокоенно шевелила листьями, принимая страх роженицы. Нельзя так бояться родов, о которых тебе всё досконально объяснили... это был какой-то другой страх.
— Не бойся, — доверительно подтвердил Гарри, садясь на стул у изголовья кровати и беря Джинни за руку. Рука была холодная и влажная от тоскливого ужаса. — Всё будет хорошо.
— Нет, — шепнула Джинни. — Не будет.
— Почему? — Гарри получил одобрительно-поощрительный взгляд от мадам Помфри и продолжил:
— Мы с мадам Помфри ни на шаг от тебя не отойдём, всё будет просто отлично... у тебя будет здоровый сын... представляешь, как обрадуется твоя мама?
Джинни зажмурилась, и из-под бледных, пронизанных тонкими синими жилками век потекли слёзы.
— Зачем плакать?! — испуганный, пожалуй, не меньше неё Гарри не нашёл ничего лучшего, чем сжать её ладонь покрепче и попытаться успокоить эмпатически, попутно наговаривая всякую оптимистическую чушь. — Ты родишь здорового замечательного малыша, он вырастет в мире без войны, у него будет мать с орденами Мерлина, целой кучей... роды будут быстрые, безболезненные, мы поможем, если что-то пойдёт не так...
Джинни утихла, прерывисто вздыхая. Гарри облегчённо выдохнул про себя, и тут Джинни вздрогнула.
— Что такое?
— Он пинается, — с полуулыбкой сказала Джинни, открывая глаза. — Хочет наружу. Ой!.. Кажется, это уже не подготовительная схватка...
— Считай время, — строго велела мадам Помфри.
— Я помню, пока длина схватки не станет равна длине паузы между ними...
— И ходи, — назидательно добавила мадам Помфри. — Ты же помнишь, дорогуша, тебе надо ходить, пока не начнутся серьёзные схватки.
Гарри помог Джинни встать и начать ходить; он поддерживал её за плечи, а она почти висла на нём, словно живот тянул её к земле, как магнит. Джинни молчала; у самого Гарри не было уже в запасе утешительных благоглупостей, и он пытался вспомнить лекции, которые мгновенно улетучились из головы, все как одна.
Ходить надо, пока не раскроется как следует маточный зев, через который ребёнок и выходит на свет. Положенное раскрытие — десять-двенадцать сантиметров... обычное состояние — меньше четырёх. В среднем увеличение идёт по два сантиметра в час, хотя ходьба его стимулирует... это сколько же надо фланировать туда-сюда?! Они оба натопчут себе мозоли...
— Выпей, милая, — мадам Помфри протянула стакан с абсолютно незнакомым Гарри зельем, которое Снейп варил неделю назад. Гарри принял стакан и бережно напоил Джинни, словно та была не в состоянии сама поднести его ко рту — но она не возражала. Её это отчего-то даже обрадовало.
Гарри был рад сесть, когда мадам Помфри, осмотрев Джинни в очередной раз, объявила, что раскрытие достаточно, и ребёнок вот-вот полезет на свободу.
— Хочешь пить? — Гарри заботливо поправил подушки за спиной полулежавшей Джинни.
— Хочу. Наколдуй мне воды, пожалуйста... спасибо.
— Не за что, — Гарри поставил пустой стакан на тумбочку.
— Скажи, командир...
— Что?
— Ты бы так возился с любой из Эй-Пи, если бы кто-то ещё из наших надумал рожать? Луна, Сьюзен, Ханна...
— Луне ещё рано, — строго сказал Гарри. — Тебе, собственно говоря, тоже, но что уж поделаешь...
— Ты не ответил. Так же? С любой?
— Ты неправильно ставишь вопрос, — Гарри лихорадочно придумывал ответ, который не был бы враньём и не обидел бы Джинни. — Не с любой вообще, а только с теми, кто мне особенно близок и дорог. Эй-Пи была со мной с пятого года, когда мне больше никто не верил. Я очень хочу, искренне хочу, чтобы вы все были счастливы... а ты тем более.
Джинни улыбнулась.
— Ты мне как младшая сестра, — не подумав, закончил Гарри.
Джинни закусила губу и вздохнула.
— Я сделал что-то не так? — вопрос был абсолютно риторическим. От попыток понять девушек Гарри отказался уже давно — их логика и манера расставлять приоритеты сбивала его с толку всегда. Девушки становились крайне утомительны, пускаясь в отвлечённые рассуждения, но лучшие из них — все, кто был в Эй-Пи, по крайней мере — были в этом отношении небезнадёжны.
Но беременность и роды, очевидно, неблагоприятно влияют на женские умственные способности.
— Всё так... всё правильно, — Джинни неожиданно сильно сжала его ладонь. — Ты только не уходи никуда, ладно? Будь рядом...
— Разумеется, буду, — с готовностью пообещал Гарри.
Джинни коротко вскрикнула и запрокинула голову; её ногти впились в ладонь Гарри — кажется, до крови.
— Тужься! — в один голос, не сговариваясь, скомандовали Гарри и мадам Помфри.
— Глубокий вдох — тужься, потом плавно выдыхай, — повторял Гарри, наклонясь к самому уху Джинни. Он даже не знал, слышит ли его она, занятая рождением ребёнка, но надеялся, что если нет, то она вспомнит сама то, чему её учила медсестра в эти три недели. — Глубокий вдох — тужься, потом плавно выдыхай...
Джинни расслабилась и обмякла на кровати на минуту-две, показавшиеся Гарри резиново-бесконечными, потом снова вскрикнула и глубоко вдохнула сквозь зубы. Мадам Помфри быстро махнула палочкой над её животом.
— Вот так... умничка, давай, по три потуги на каждую схватку... делай, как делаешь...
— Правильно, — ободряюще сказал Гарри. — Сейчас мадам Помфри найдёт бутылочку, и ты выпьешь ещё обезболивающего...
Того обезболивающего, что приготовили, не хватило; запасной флакон стоял где-то в общих запасах, и мадам Помфри, у которой дрожали руки почти так же, как у Гарри, всё никак не могла его найти.
— Вот, напои...
Гарри взял флакон и зубами выдернул пробку, потому что вторую руку своего командира Джинни отпускать не желала.
— Пей... это обезболивающее, пей, — Гарри капнул немного на плотно сжатые губы Джинни; она приоткрыла рот, и ободрённый успехом Гарри влил понемногу половину бутылочки — дозу, которой хватило бы для анестезии на случай ампутации конечности. — Вот так, хорошо, умница...
На честном лице мадам Помфри было крупными буквами написано, что что-то идёт всерьёз нехорошо, но сам Гарри этого не замечал, а спрашивать, когда Джинни могла это услышать, было бы не совсем удобно. Оставалось мучиться тревогой и догадками.
Через две новые схватки Джинни, уже не стонавшая от боли, разлепила мокрые от слёз ресницы и спросила:
— Как там мой ребёнок?
— Успешно пробирается к выходу, — замурлыкала медсестра успокаивающе, — совсем скоро он появится на свет и встретится со своей мамочкой... надо только немного потужиться, и всё получится...
— Не встретится, — прошептала Джинни.
— Что? — не расслышала мадам Помфри.
Джинни безмолвно изогнулась в ещё одной схватке, старательно дыша, как учили, а Гарри выпрямился и негромко проговорил:
— Она сказала, что не встретится. Поппи, что не так?
— Она всё слабее и слабее, — торопливый опасливый шёпот щекотнул Гарри ухо. — Сердце бьётся с перебоями, я боюсь, что ребёнок не успеет родиться, а она умрёт...
— Как спасти обоих?
— Никто не умеет запускать остановившееся сердце... есть чары, которые, может, помогут, но ребёнку они, скорее всего, повредят... кесарево определённо её убьёт, но сам по себе ребёнок вряд ли выйдет, через такой узкий таз и ножками вперёд...
Беспомощность.
Чёртова беспомощность; редко Гарри испытывал такой её приступ, как сейчас, когда сидел на стуле у кровати рожающей женщины и держал её за руку, отчаянно, безуспешно, пытаясь поделиться с ней своей жизненной силой.
— Гарри... я хочу... сказать тебе... — Джинни прервалась на полминуты, хватая ртом воздух — дышать по схеме она уже не могла, и схватки были почти безостановочные.
— Что сказать? — если это отвлечёт её от мрачных мыслей — пусть говорит.
— Я... люблю тебя. Ты всегда был... как прекрасный принц... из сказок, — Джинни облизнула губы и попросила — нет, приказала: — Дай воды! Спасибо... потом... я выросла, думала... разочаруюсь... а ты был принцем и остался... Но ты меня... не любил. И я не могла больше... на твой день рождения... я сварила приворотное зелье...
Схватка скрутила Джинни, прорываясь сквозь всю блокаду обезболивающего.
— Умница девочка! — голос мадам Помфри то и дело срывался. — Ножки показались, давай, ещё немного...
Джинни не обратила на похвалу внимания и, стараясь не прерываться даже на время схваток, заговорила снова — это было, видимо, что-то безумно, безумно важное:
— Я накормила тебя этим зельем... желе, малиновое... я знаю, ты любишь всё малиновое... а потом мы занялись любовью... и я наложила на тебя Obliviate потом... я думала, никто ничего не узнает, но беременность... это твой ребёнок, твой!..
Последние слова она не выговорила — выдохнула, перед тем, как набрать водуха в лёгкие и начать снова тужиться. Мадам Помфри усиленно колдовала, втирала какие-то мази, но оглушенный Гарри не обращал внимания и не предлагал свою помощь — перед глазами у него стоял непроглядный алый туман, как одним июльским вечером в саду Норы...
Джинни как-то очень судорожно вздохнула; глаза её странно закатились, губы посинели — ей не хватало воздуха.
— Она умирает! — отчаянный крик Гарри заставил мадам Помфри вздрогнуть.
— Ребёнок вышел наполовину!
Секунд, ушедших у Гарри и мадам Помфри на обмен этими репликами, сердцу Джинни хватило, чтобы остановиться. Ладонь, сжимавшая руку Гарри, конвульсивно сжалась и обмякла, соскользнула вниз. Пульс под пальцами Гарри трепыхнулся раз, другой, и утихомирился.
— Режем! — рявкнул Гарри. — Спасите хотя бы ребёнка!
Опомнившись, мадам Помфри действовала на автопилоте: произнесла заклинание, аккуратно повела пальцами, рассекая кожу, плоть, матку — в таком деликатном вмешательстве палочка участвовать не могла.
Ещё заклинание. Ребёнок на свободе и отчаянно сучит ножками...
Гарри перехватил ребёнка у медсестры и заученным за три недели заклинанием очистил его дыхательные пути от слизи и околоплодных вод.
И ребёнок закричал — так отчанно, словно уже оплакивал свою маму, которую безуспешно пыталась реанимировать мадам Помфри.
— Девять баллов по шкале Дервент, — автоматически определил Гарри через полминуты — обычно нормальные здоровые дети получали по этой шкале от восьми до десяти баллов — и встал; на столике у стены были заранее приготовлены пелёнки, тёплая вода, мягкая губка. Очищающие заклинания плохо действуют на нежную кожу новорожденных, испачканную в первородной слизи.
Это казалось сном; затейливым, причудливым, как завитушки под потолком особняков в стиле барокко.
У него есть сын.
У него — даже не думавшего никогда о том, чтобы завести детей. Да и как бы он их завёл, если любил целовать лишь мужские губы и ласкать лишь мужские тела?
Сын.
Может, Джинни в бреду родов сочинила историю о том, что ей хотелось сделать... о том, чего она всё-таки не делала?
Чуть приутихший, но продолжающий похныкивать ребёнок уставился на своего преполагаемого отца так недовольно, словно прочёл его мысли.
Глаза у малыша были зелёные-зелёные, как травяной сок, что остаётся на лезвиях газонокосилки после того, как пару раз проредишь ею разросшуюся растительность на лужайке. Редкие волосики, мокрые, мягкие, как пух, выделялись чернотой на розовой коже головы.
— Всё, — опустошённо сказала мадам Помфри. Гарри мог только догадываться, сколько лет она не позволяла уйти в лучший мир ни одному своему пациенту. — Дай, я уберу остаток пуповины...
Гарри без сопротивления отдал ей своего сына и без каких-либо эмоций наблюдал, как она обрезает пуповину и мажет ранку заживляющей мазью. Слёзы медсестры гулко стучали о поверхность стола, и ребёнок откликнулся на этот звук негодующим рёвом.
Мадам Помфри механически вытерла побагровевшее личико и вдруг усмехнулась.
— Гарри...
— А?
— Скажи, ты идиот или просто не интересуешься посторонними беременностями?
Гарри не спешил отвечать, потому что выбор на самом деле не ограничивался предоставленными альтернативами.
Как обычно.
* * *
Гарри никогда не подозревал, что один крошечный ребёнок может полностью занимать дни и ночи двух взрослых людей, не давая последним ни минуты покоя — не спасал даже хроноворот, о котором Гарри вспомнил в минуту отчания и притащил в лазарет, чтобы таскать на шее круглые сутки и то и дело поворачивать раз-другой. Малыша надо было мыть, кормить специальной смесью — которую Гарри пришлось в спешном порядке учиться готовить — то и дело успокаивать, проверять регулярно его здоровье по списку из тридцати четырёх параметров, накатанному мадам Помфри в порыве истинно садистского вдохновения. Слава Мерлину, что ребёнок не собирался подкидывать ещё больше проблем своему замученному родителю и оставался практически безупречно здоровым; правда, на третий день после рождения он напугал Гарри едва не до икоты, внезапно пожелтев так, что позавидовал бы любой азиат. Мадам Помфри сказала, что это обычная младенческая желтуха, которая болезнью не является и через две недели начисто забудется, обозвала Гарри безответственным папашей-паникёром и всучила ему книгу под названием «Уход за новорожденным». Книга повергла замотанного Гарри в благоговейный ужас и преисполнила его глубочайшим уважением к Молли Уизли, которая семь (!) раз решалась завести в доме такое проблемное существо, как маленький ребёнок.
За каждым чихом грудничка надо было пристально следить — не дай Мерлин, крохотные носовые пазухи забьются слизью! Его одежду следовало держать в стерильном состоянии, что было весьма сложно при склонности малыша то и дело её марать. Следовало тщательно отмерять температуру воздуха в помещении и воды для купания; держать игрушки в идеально чистом состоянии, пеленать малыша правильно, измерять его рост и вес, проверять выработавшиеся рефлексы... ребёнка даже держать требовалось не абы как, а совершенно определённым образом. Гарри выяснил это на второй день жизни своего сына, когда попытался взять его на руки и был настигнут грозным окриком мадам Помфри. Выяснилось, что надо не поддерживать попку малыша, а прижимать её к себе сбоку, потому что иначе создаётся излишняя нагрузка на неокрепший позвоночник. Нужно поддерживать голову ребёнка локтем, потому что новорожденные сами её держать ещё не умеют. И нужно, в конце концов, держать малыша так, чтобы не уронить через секунду, и чтобы обоим было удобно. Гарри постиг эту науку раза с пятого, после чего ребёнок наивно потянулся к груди матери. Не найдя оной, он жестоко обиделся на окружающий мир и разревелся так, что у Гарри на миг заложило уши. Через два дня такой практики Гарри завёл привычку таскать в кармане неразбивающийся бутылёк с молочной укрепляющей смесью, которой мадам Помфри велела заменять материнское молоко; ребёнок отпивал немного и удовлетворённо засыпал на руках у Гарри, делаясь в полтора раза тяжелее, а через пару часов всё начиналось по новой.
Лишней проблемой было отсутствие в Хогвартсе пелёнок, детской одежды и игрушек; как-никак, обычно сюда приезжали дети, которым всё это уже не требовалось. Поэтому вместо игрушек малыш пробавлялся отцовской магией — радугами, тянувшимися над колыбелью в семь рядов, золотистыми и оранжевыми огоньками, летающими по воздуху — их ребёнок активно ловил, чуть не вываливаясь из наспех трансфигурированной колыбели — разноцветными кубиками-шариками (опять же, трансфигурированными — из чашек, старых учебников и флаконов из-под зелий), достаточно большими, чтобы малыш не засунул их в рот и не подавился, и прочей ерундой, которую Гарри только мог выдумать. За одежду и пелёнки взялась, вытирая со щёк слёзы по Джинни, женская часть Эй-Пи; вскоре новорожденный обзавёлся умопомрачительным гардеробом, которому Гарри и в лучшие свои времена мог только завидовать. Можно было безошибочно отличить, кто что шил; изделия Гермионы отличались неброскостью и надёжностью, те, что шила Луна, немедленно притягивали взгляд своей... авангардностью, ползунки и распашонки от Сьюзен делались строго из чёрно-зелёной ткани (с некоторых пор Сьюзен очень сдружилась с Невиллом и братьями Криви), а плоды трудов Ханны были густо покрыты вышитыми цветами.
За всеми этими заботами Гарри пропустил похороны Джинни — как раз в тот день у малыша приключились нелады с пищеварением, и молодой отец с мадам Помфри в четыре руки листали книги, пытаясь понять, чем это унять и вообще надо ли унимать — может, само пройдёт. В тумане, в угаре урагана дел Гарри даже забыл, что нужно горевать. Потеря Джинни вызвала светлую грусть, но не более того; быть может, потому, что он никогда не любил её так, как тех, кого потерял раньше. К тому же он был уверен, что, где бы она ни была сейчас — там, где были Седрик, Блейз, Фред и Джордж, Лили и Джеймс Поттеры — там ей было лучше, чем здесь. Здесь ей пришлось бы несладко, как только разнёсся бы слух о том, кто отец её ребёнка. Многие стали бы злорадствовать, лицемерно радоваться, что старина Майкл не дожил до зримого свидетельства своей рогатости; и сама Джинни не вынесла бы ни насмешек, ни того, что отец её ребёнка не любит её. Не любит и не полюбит никогда; не женится на ней и даже не захочет поцеловать иначе, чем по-братски.
Гарри точно знал, что Джинни хотела умереть. И уж это удалось ей без сучка и задоринки.
Её смерть, произошедшая одновременно с рождением малыша, сплотила немногочисленных уже обитателей Хогвартса; то, что он — сын Гарри Поттера (что было объявлено без каких-либо комментариев и объяснений), вызвало не толки и шепотки, а всеобщую любовь к упрямому малявке, ухитрившемуся появиться на свет во время войны — в самое что ни на есть неподходящее для рождения время. Злой и перманентно невыспавшийся Гарри научился отваживать от лазарета лишних посетителей в считанные секунды — одним взглядом из-под две недели нечёсаной чёлки.
Однако были и такие посетители, которых Гарри впускал охотно. Одним из них был Кевин, пришедший только полторы недели спустя появления на свет своего племянника.
— Привет, — Кевин прикрыл за собой дверь отдельной палаты. — Я не помешаю?
Малыш в это время, ради разнообразия наслаждался жизнью, безрезультатно пытаясь ухватить пухлой ручкой радугу над самой колыбелью — движения он ещё координировал плохо, так что это дело могло занять упорного ребёнка надолго; Гарри начинал в третий раз перечитывать «Уход за новорожденным», но книга могла спокойно подождать.
— Привет! — Гарри впервые со дня смерти близнецов расплылся в улыбке. — Не помешаешь, конечно. Почему раньше не заходил?
— Ну, я же знал, что ты с ребёнком возишься...
— Между прочим, зашёл бы и помог, — фыркнул Гарри. — Ведь он тебе племянник...
— Ой... я, получается, ему дядя?
— Именно так, дядюшка Кевин, — кивнул Гарри, сдерживая новую улыбку. — Да ты подойди к нему, посмотри... он не кусается.
Кевин явно воспринял последнюю фразу с долей недоверия, но гриффиндорская храбрость не позволила ему выказать свои опасения.
— Какой маленький...
— Ему только десять дней, чего же ты хочешь? И это даже хорошо, что маленький... будь он побольше, я бы его на руках не удерживал подолгу.
— А можно его... потрогать?
— У тебя руки чистые? Лучше всё-таки вымой... вдруг ты, пока сюда шёл, подцепил какую-нибудь грязь с перил или ещё что-нибудь.
Искусство младенцедержания Кевин освоил с первых секунд, заставив Гарри ощутить себя недоразвитым; малыш чувствовал себя на руках дядюшки, как рыба в воде, и усиленно пытался схватить Кевина за нос. Кевин был против, но малыш не сдавался и выторговал в плен вместо носа хотя бы палец.
— У него вся ладонь еле-еле мой палец обхватывает, — зачарованно поделился Кевин, не глядя на Гарри. — Я даже не знал, что люди бывают такие маленькие...
Внутри Гарри разливалось вязкое, как сироп, тепло; перехватывало горло и отчего-то щипало в носу. Кевин смотрелся с малышом замечательно... так, что хотелось сфотографировать этот момент и вложить снимок в альбом, чтобы потом пересматривать и всегда улыбаться, глядя, как племянник старательно отрывает пуговицы с мантии своего малолетнего дядюшки, а последний безуспешно пытается отвлечь внимание ребёнка светящимся кубиком. «Кубик он, знаете ли, каждый день тут видит, а вот пуговицы собственного дяди — это редкое развлечение...»
— А как его зовут?
— А... э... — Гарри с немалым удивлением понял, что сочинить собственному сыну имя так и не удосужился. — Никак пока не зовут. Я ещё не придумал. Давай вместе думать?
— Давай, — Кевин деловито подвинулся на кровати. — Садись сюда, будем думать.
— Может быть, Блейз? — предложил Гарри, вспомнив о своей речи перед Эй-Пи около года назад. Тогда он обещал назвать Блейзом своего сына, будучи железобетонно уверен, что никогда не обзаведётся детьми... — Ты его не знал, но я... я любил его. Блейз Забини, мой однокурсник...
Кевин серьёзно кивнул.
— А второе имя пускай будет Седрик, ладно?
— Блейз Седрик Поттер, — произнёс Гарри, вслушиваясь. — Необычно, но мне нравится.
— Мне тоже, — Кевин ухмыльнулся и потерял бдительность; шустрый Блейз Седрик, наследник славного рода Поттеров, цапнул прядь отросших за зиму волос своего дядюшки. — Ай!
— А ты думаешь, почему я свои волосы ленточкой для писем перевязываю? — хмыкнул Гарри. — У него хватательный рефлекс — на десяток взяточников хватит, и ещё останется.
Кевин засмеялся и кое-как высвободил волосы, вызвав у маленького Блейза протестующий вопль.
— Ш-ш-ш-ш, — успокаивающе зашептал Кевин в младенческое ушко. — Не надо плакать, ш-ш-ш-ш... ты самый замечательный малыш на свете, у тебя самый лучший папа, какого только можно пожелать, зачем же ты кричишь?
Блейз затих, как под гипнозом. Гарри, который подобного эффекта добивался только с применением эмпатии, испытал жесточайший приступ белой зависти.
Отец и дядя покормили Блейза Седрика вместе; после этой сакральной процедуры Кевин почему-то погрустнел.
— Что случилось? — Гарри говорил полушёпотом, чтобы не разбудить сына. — На тебе лица нет...
— Я просто подумал... родился один человек, а сколько умерло? Во дворе уже кучи могил, не школа, а какое-то кладбище... Гарри, почему они все уходят? — глаза у Кевина были совершенно больные и по-щенячьи жалобные. — Они все умирают и умирают...
— Потому что война, — Гарри обнял брата за плечи. — Война, Кевин.
— Гарри... пожалуйста, прекрати войну, — глухо попросил Кевин. — Пожалуйста, я не могу так больше...
— Я покончу с ней, — пообещал Гарри. — Уже совсем скоро. Я знаю, что надо сделать.
Ближе к вечеру Гарри обнаружил, что увлажняющий крем для детской кожи закончился, и попросил Кевина сгонять вниз, к Северусу — попросить сварить хотя бы немного.
— Ладно, — Кевин уходил с неохотой. — Если только он уже вернулся...
— Откуда вернулся? — насторожился Гарри. — Нам же нельзя никуда из замка!
— А он и не из замка. Он только из лаборатории, в темницы ходит. К Драко Малфою.
— К Драко Малфою? Зачем?
— Северус говорит, что просто поболтать. Мол, там, в темницах скучно. И в лаборатории тоже скучно, а если выйдешь из неё — так обязательно наткнёшься на Грозного Глаза с претензиями. Он туда часто ходит, а ты не знал?
— Не знал, — сознался Гарри. — Тебя Северус с собой не берёт?
— Нет, да я и сам не хочу. Мне с Рождества не нравятся никакие темницы.
— Понятно... всё-таки сходи. Я думаю, он уже вернулся, если пошёл туда до того, как ты отправился сюда.
* * *
Глубокой ночью Гарри, сидя на широком подоконнике в палате, цедил зевки в кулак и пытался думать, пока Блейз Седрик мирно спал. Из хоркруксов оставалась лишь Нагайна; с ней легко будет справиться. Предполагалось, что после этого Гарри убьёт Вольдеморта, и настанут мир, дружба и жвачка.
Но Гарри по-прежнему не хотел убивать.
«Что ещё я могу сделать? — оконное стекло холодило лоб. Шрам слегка зудел изнутри, как весь последний месяц, пока Вольдеморт лично усмирял беспорядки в Испании и Франции, пытаясь удержать в узде захваченные земли. — Что?»
Должен был быть какой-то другой выход. Конечно, нет человека, нет и проблемы... но Гарри не хотел больше так решать свои проблемы.
Хватит, нарешался.
«Даже если вас съели, у вас всё равно есть два выхода», — припомнилось Гарри невесело. Его положение, если судить с точки зрения съеденного, было куда более выгодным, но второго и последующих выходов он не видел. Быть может, он зашорен и ходит по кругу, сам того не подозревая?
Как закончить войну без лишних смертей?
Кевин просил прекратить её. Прекратить квинтэссенцию бессмыссленной жестокости; стоить ли выполнять просьбу новой жестокостью?
«Это было бы проще», — неуверенно сказал внутренний голос.
«Я никогда ещё не искал лёгких путей», — откликнулся Гарри.
По чёрному во тьме озеру бежала широкая лунная дорожка, окрашивая волны в перламутрово-белый. Где-то далеко-далеко стрекотали сверчки — чтобы услышать, Гарри пришлось задержать дыхание.
«Я не буду его убивать. Я не это хочу сделать».
На подоконнике стало зябко, и Гарри, беззвучно спрыгнув на пол, растянулся на стоявшей в двух шагах кровати.
«А чего я хочу? — на потолке не был написан ответ, но Гарри всё равно туда пялился, усиленно борясь со сном. — Что я хочу сделать? Почему я всё ещё участвую в этой дурацкой войне, а не смотал на Гавайи, подхватив под мышки брата и сына?»
Он так и заснул — не додумавшись до ответа, но где-то в глубине души уже зная его и надеясь, что подсознание вытолкнет наверх правильные слова, когда в них будет нужда.
Ему снилось, как переливается песок на пустынных барханах, и как величавое угольно-чёрное ночное небо расцвечивается нестерпимо яркими бриллиантами звёзд.
Это был хороший сон.
* * *
[Письмо, вложенное в дневник Северуса Снейпа рядом с последней записью]
«Уважаемый мистер Снейп!
Полагаю, Вы не получили моего прошлого письма, поскольку ответа на него мне не было доставлено. В этот раз я позволил себе смелость приказать моей сове не возвращаться без ответа, который, смею надеяться, Вы напишете в ближайшем времени.
Позвольте же мне повторить то предложение, что я был уполномочен сделать Вам год назад: одна очень влиятельная организация чрезвычайно заинтересована Вашими выдающимися результатами экзаменов — как СОВ, так и экзаменов этого года. Как нам стало известно, с прошлого Рождества Вы числитесь в списке самых блестящих зельеваров нашего времени. Наша организация ценит редчайшие таланты, подобные Вашим, и гарантирует Вам широкое поле для научной деятельности.
Скорее всего, Вы слышали о лидере нашей организации. И я рад сообщить, что Лорд Вольдеморт был крайне впечатлён Вашей последней статьёй в «Вестнике Алхимии» и желал бы подробнее обсудить с Вами материалы этой статьи, когда Вам будет удобно.
Остаюсь,
с нетерпением ожидая Вашего ответа,
Искренне Ваш,
Люциус Абраксас Малфой.
Малфой-мэнор
16.06.1976».