Глава 25
In the world full of pain
Someone's calling your name
Why don't we make it true
Maybe I, maybe you...
(В мире, полном боли,
Кто-то зовёт тебя по имени.
Почему бы нам не претворить это в жизнь,
Может быть, мне, а может, тебе...)
«Scoprions», «Maybe I maybe you».
Ясное майское утро только-только наступало, когда Блейз Седрик решил, что отца не стоит баловать полноценным сном — и так дрыхнет который час подряд, даже ботинок не сняв...
— Иду, — пробормотал Гарри, садясь с закрытыми глазами. — Иду уже... хотел бы я знать, какими заклинаниями пользуется мадам Помфри, чтобы твой плач её не будил?
Утренний ритуал ухода за ребёнком растягивался всегда как минимум на полчаса: промыть глаза, нос, протереть лицо, осмотреть рот и уши, искупать целиком, обработать кремом младенческие складочки... пожалуй, разгрузка самосвала была бы адекватной по конечной усталости.
— Давай теперь тебя оденем, — Гарри не глядя выдернул из стопки чистых штанишек какие-то — это оказалось произведение Луны. Комбинезон кислотно-жёлтого оттенка с переливающимся зубастым мозгошмыгом (хотя Гарри не взялся бы утверждать, что это именно мозгошмыг, а не, скажем, морщерогий кизляк) на пузе. — Ты как, не боишься такой одёжки?
Блейз был в полном восторге от шедевра неформального портновского искусства и выразил своё одобрение радостным агуканьем.
— Есть хочешь? Впрочем, что я спрашиваю...
Гарри развёл огонь под котлом с водой и опустил в жидкость бутылочку с остывшей за ночь смесью — пусть прогреется.
— А вообще, так нечестно, — вслух сказал Гарри. — Я смертельно хочу спать, а ты мало того, что будишь меня каждые несколько часов, так ещё и бодр и свеж, как будто это у тебя, а не у меня есть хроноворот, и ты мирно продрых лишнюю ночь.
— Вя-а-а-а... — отреагировал Блейз на обвинение. — А-а-а-а!
— На ручки хочешь? Вот кто бы меня на руках теперь поносил, эх... — Гарри вынул сына из колыбели и привычно уложил детскую голову себе на локоть. — Нет, не ищи у меня грудь, её всё равно нет и не будет... погоди немного, сейчас погреется смесь, и поешь.
Судя по рёву, Блейз воспринял обещание скептически.
— Тш-ш-ш-ш... — Гарри быстро щёлкнул пальцами несколько раз, подвешивая сантиметрах в десяти над Блейзом огоньки всех цветом радуги. От огоньков исходил тонкий нежный звон — как от хрустальных колокольчиков. — Тихо, не надо плакать. Смотри, какие огоньки...
Движение руки — и огоньки закружились над малышом в сложном танце. Блейз забыл о плаче и без особого успеха попытался ухватить хоть один, чуть не свалившись с рук Гарри.
— Поосторожнее! — Гарри беспомощно глянул на котёл — кажется, смесь там как раз нагрелась до нужной температуры, и расшалившегося Блейза надо было срочно куда-нибудь деть с рук, пока его завтрак не закипел.
Скрипнула дверь; шагов слышно не было, только шуршание мантии.
— Северус, подержи его пока, ладно? — попросил Гарри, не оборачиваясь. — Блейз, спокойно, сейчас тебя подержит дядя Северус, а я попробую спасти твой завтрак...
— Я не умею держать детей, — предупредил Снейп, принимая Блейза вместе с огоньками под своё попечение.
— Не беспокойся, если он решит, что ты недостаточно квалифицирован, ты сразу об этом узнаешь... — Гарри выдернул бутылку и тщательно обтёр полотенцем; погасил огонь и очистил котёл заклинанием. — Доброе утро, кстати. Может, и покормишь его, а я пока хоть умоюсь?
— Я вообще-то не за этим пришёл, — несколько ошарашенно заметил Снейп, принимая из рук Гарри бутылочку с матово-белой жидкостью. — У меня к тебе важное дело...
— Я понял, что важное, раз ради него ты притащился сюда в шесть утра, — не стал отрицать Гарри. — Но оно может подождать, пока я умоюсь?
Голодный Блейз взвыл Иерихонской трубой, лишая Снейпа возможности ответить, и Гарри с постыдной поспешностью ретировался с поля боя, то есть кормления, в ванную.
— Так что ты хотел мне сказать? — Гарри задал вопрос, только вдоволь налюбовавшись умильно-идиллической картиной «Северус Снейп с сыном Гарри Поттера».
Зельевар вздрогнул от неожиданности — он явно не заметил, когда Гарри вернулся из ванной — и коротко ответил:
— Метка горит.
— Что это может означать? — Гарри мновенно посерьёзнел.
— Тёмный Лорд в гневе. Что-то разгневало его так, что он сумел пробиться через мою ментальную блокаду... причём не специально. У тебя не ноет шрам?
— Теперь, когда ты спросил, я понял, что немного ноет. Но я тут с Блейзом так устаю, что и слона на верёвочке не заметил бы...
— Мне кажется, ты знаешь, что его так разозлило.
— Знаю, — Гарри задумчиво потёр подбородок. — Он больше не будет выжидать... теперь, когда знает, что хоркруксы у меня в руках. Он постарается закончить возню с оппозицией одним ударом.
— И этот удар будет по твоей шее, — пессимистично добавил Снейп, с лёгкостью спасая волосы от посягательств Блейза. — Что планируешь делать?
— Если хочешь, избавлю тебя от Метки, — Гарри пожал плечами. — А потом... потом пойду злорадствовать.
— Что ты имеешь в виду, говоря «злорадствовать»?
— В смысле, будить всех в эту дикую рань, — пояснил Гарри. — Не всё мне одному вскакивать на крик Блейза на рассвете.
— Ты какой-то... слишком спокойный. Так уверен в себе?
— Я ни в чём не уверен, — Гарри распахнул створку окна и сел на подоконник — выкурить сигарету. — Я просто... не боюсь.
— Почему?
Гарри затянулся, следя, чтобы дым шёл строго в окно, а не в комнату — не дай Мерлин, Блейз надышится — и пожал плечами.
— Наверно, я привык. И, если честно, мне его жалко...
— Тёмного Лорда? Жалко? Гарри... если ты переутомился, то, может, найдёшь хроноворот и поспишь несколько часов?
— Не надо так нервничать, — посоветовал Гарри. — Честно, не надо беспокоиться. Со мной всё в порядке. И будет в порядке, обязательно.
— Ты так уверен?
— У меня есть брат и сын. Если Тёмный лорд размажет меня по стенке, а не я его, что с ними будет?
— Только жены не хватает, — усмехнулся Снейп. — Джиневра Уизли умерла.
— Я бы всё равно на ней не женился.
— Отчего же?
— Оттого, что я гей. Посидишь с Блейзом, пока я разбужу МакГонагалл и Грюма? Эти двое сами всех остальных поднимут.
Не дожидаясь ответа, Гарри выкинул окурок в окно, прикрыл раму и, соскочив с подоконника, вышел из палаты.
Пора. Время настало.
Наконец-то.
* * *
Солнечные лучи золотили бесконечные ряды армии Вольдеморта; волшебники, великаны, оборотни... у Гарри рябило в глазах. Сам Вольдеморт был где-то там — Гарри чувствовал это по неотвязной боли в шраме, тянущей и припекающей.
Последняя битва должна была состояться сегодня.
— Гарри... ты быстро ушёл, я так и не сказал тебе главного, — Снейп дотронулся до плеча Гарри. У зельевара оказались холодные деликатные пальцы.
— Чего именно?
— Примени ко мне Legillimens, — попросил Снейп, приваливаясь к стене плечом. — Так рассказать... трудно.
— Legillimens, — Гарри сжал запястье Снейпа, и чужая память рухнула в него с готовностью, залепляя все пять чувств, словно пластилином.
...В кабинете Дамблдора было темно. Нахохлившийся Фоукс сидел на жёрдочке — хмурый настолько, насколько это возможно для птицы; Снейп, с угрюмым выражением лица, чрезвычайно похожим на фениксово, сидел в кресел у директорского стола, а Дамблдор размашисто шагал по кабинету — к окну от двери, к двери от окна.
— Севрус, я не знаю, как всё сложится... но ты должен пообещать мне, что когда настанет время, ты расскажешь Гарри то, что я не могу сказать ему сам. Я думаю, сейчас он... не совсем адекватно это воспримет. Он ведь слизеринец.
— Слизеринец — это не клеймо.
— Но это накладывет отпечаток на характер.
— О чём я должен ему рассказать?
Дамблдор сделал глубокий вдох.
— Скажи ему, что в ту ночь, когда Вольдеморт пытался убить его, Авада Кедавра отскочила от Гарри благодаря Лили... и часть души Тёмного лорда отделилась от целого. И вселилась в единственное живое существо во всём доме. Часть души Вольдеморта находится в Гарри, обеспечивает эту необычайную легилиментивную связь между ними... и пока часть души Вольдеморта — в Гарри, Тёмный лорд не может умереть.
— Значит, мальчик должен погибнуть? — тихо спросил Снейп.
— Тёмный лорд должен сам... сделать это. Это главное условие.
— Вы растили его все эти годы, как свинью на убой, — Снейп говорил на удивление хладнокровно. — Вы лишали его всех привязанностей, чтобы он умер без колебаний. Теперь я понимаю, почему Вы так спокойно отнеслись к тому, что он попал в Слизерин — Вы знали, что его там ждёт.
— Я не мог знать, что ждёт Гарри, Северус. Я не провидец... к сожалению, — Дамблдор сцепил руки за спиной и быстрее заходил по кабинету. — Всё, что я знаю — так это то, что Гарри должен умереть.
— Но...
— Ты расскажешь ему об этом, Северус. Я надеюсь на тебя.
— Будьте Вы прокляты, — сказал Снейп...
Гарри выдрался из чужих воспоминаний, тяжёлых и вязких, как застывающий гудрон свежего асфальта; жадно вдохнул чистый, слегка пахнущий жарой и пылью воздух и разжал руку, сообразив, что на запястье Снейпа останутся синяки.
— И что будет дальше? — Гарри чувствовал себя персонажем идиотской мелодрамы, поверив воспоминанию сразу же, безоговорочно. — Он убьёт меня. А кто убьёт его?
— Возможно, господин директор подумал, что потом всё сопротивление разом выпустит в Тёмного лорда по Аваде, — Снейп раздражённо дёрнул плечом. — Глядишь, хоть одна да попадёт. А может, рассчитывал выпихнуть тебя с того света обратно, чтобы ты закончил свою работу. Не знаю.
— Почему ты не сказал мне раньше?
— Кто я такой, чтобы портить тебе последние дни рядом с братом и сыном?
— Если бы ты их испортил, я бы не строил идиотских неосуществимых планов, — Гарри отвернулся от зельевара и вгляделся в бесконечную армию. Где-то там ходит вторая половина его души, хе...
— Я...
— Не говори ничего. Дай мне подумать.
— Хорошо.
— С кем ты оставил Блейза?
— С мадам Помфри.
— Понятно. Пожалуйста, дай мне подумать... одному.
В голове у Гарри было пусто и легко; звонко-звонко, как будто весенний ветер выдул из черепной коробки всё содержимое и наполнил её запахом весенних цветов, шёпотом ручья и прочими невесомыми благоглупостями.
Он должен умереть. Наверно, это будет не больно: Вольдеморт не станет на этот раз затевать игру в кошки-мышки — для этого он слишком часто упускал из когтей досадно шуструю мышку.
Он уже умирал прежде — на шестом курсе, умирал каждый день по многу раз, обмирая от страха, пряча в подушку злые слёзы, задыхаясь без привычной дозы обезболивающего — обособливающего от реальности. Он умер тогда несколько сотен раз, и не боялся теперь ещё одного раза; одного-единственного — какая мелочь! Страх ушёл из Гарри тогда, когда единственной причиной жить стало не желание дышать, пить есть, думать, двигаться, колдовать, а осознание того, что в этом мире есть те, кому он нужен.
Он умирал несколько недель назад, сгорая в собственном огне — отключив инстинкт самосохранения, утопая в своей вине; и вернулся, когда на пылающую кожу упали слёзы того, кто всё ещё любил его.
Он много раз уже был мёртв — стоит ли поднимать шум из-за того, что к внушительному числу смертей добавится единичка?
Гарри чувствовал себя лёгким, как воздушный шарик; он взлетел бы в нежно-голубое небо, не превращаясь в дракона, прямо с ограды смотровой площадки Астрономической башни, но что-то всё ещё держало его здесь, на холодном щелястом камне.
Он должен умереть.
Но больше никто — не должен. По крайней мере, никто из тех, кто доверил ему свои жизни. Даже если он не научился бережно обращаться со своей, сохранить чужие жизни он обязан.
Последней битвы не будет — будет последняя встреча кошки и мышки, шестнадцать лет потративших на погони и стычки. На этой встрече мышка скажет кошке: на, жри меня — не подавись только.
И кошка послушно проглотит мышь одним движением мышц глотки; всю разом, от с вызовом встопорщенных усов до кончика подрагивающего тонкого хвоста.
А потом мышка изнутри распорет кошачье ненасытное брюхо и захлебнётся кровью и болью — своими и чужими.
— Я хотел бы сказать вам всем, что последней битвы не будет, — Гарри стоял на учительском столе, и никто не посмел упрекнуть его за это. — Я пойду к Вольдеморту без кого-либо из вас. И он меня убьёт. Тихо! Тихо, я сказал! Это часть плана. Поверьте, что так надо. Если он не убьёт меня, мы никогда от него не избавимся. Он будет возрождаться снова и снова. Поэтому я пойду к нему, и он убьёт меня. А потом... потом события будут развиваться непредсказуемо. И единственное, о чём я вас прошу — ни в коем случае не выходить из замка, а также не спускаться на первый этаж после этой моей речи. Это очень важно. Я хочу, чтобы вы все жили — я настаиваю на этом! — и поэтому вы должны все до единого собраться в гостиных и ждать. Ждать до тех пор, пока не случится что-то, чего вы не ждёте. Запомните, пока защита Хогвартса не рухнула — вы не должны вступать в бой. Вы не должны выходит из замка ни под каким видом. Даже если Вольдеморт начнёт жарить моё тело на костре у ворот — не делайте ничего. Защита завязана на меня, и если она держится — значит, часть меня ещё жива, как бы это ни выглядело со стороны. Ориентируйтесь на это, и ни на что больше. И заклинаю вас всеми святыми — сразу же уходите в гостиные. Не показывайтесь на первом этаже и в холле. Не выходите во двор и тем более за пределы двора. Всем всё понятно?
— Гарри! — Ли Джордан вскочил на скамью. — Ты всё тут так замечательно расписал — что мы должны, как крысы, прятаться за твоей спиной, пока ты платишь своей жизнью за наши... но ты не забыл наш девиз? Даже если ты запретишь нам...
Зал хором подхватил давно выученное наизусть продолжение:
— Мы всё равно будем сражаться за тебя!
Гарри поднял руку, призывая к тишине.
— А я больше не командир, — сообщил он с полуулыбкой. — Я разве сказал — приказываю? Я прошу. Я заклинаю. Я умоляю. Но я больше не командир. Война закончится сегодня, так или иначе, а командиры нужны на войне. Я слагаю с себя обязанности главнокомандующего сопротивлением, основателя Эй-Пи и все другие прочие. Полагаю, это позволительно человеку, который собирается сегодня умереть... Я прошу вас и надеюсь, что вы выполните мою просьбу. Потому что иначе умру не только я, а и все вы тоже.
— По-твоему, мы должны бросить тебя умирать?!.. — Ли захлебнулся собственным гневом, впервые в жизни не найдя нужных слов.
— Иногда, — терпеливо сказал Гарри, — самый большой подвиг — это не ринуться очертя голову в драку, а просто подождать, как бы тяжко при этом ни было. Бездействие требует больше сил, чем действие, согласен. Если вам не жалко сил для меня, вы не пойдёте на битву, что бы ни происходило за стенами Хогвартса. Я всё сказал.
Гарри соскользнул со стола на пол — соприкосновение с каменным полом отозвалось мгновенной тупой болью в ступнях — и пошёл к выходу из Большого зала, сопровождаемый гробовым молчанием. Шаги гулко отдавались в тишине — в последний раз?..
— Гарри, может, всё-таки... — не выдержала Гермиона.
— Нет, — отрезал Гарри.
Они разошлись по гостиным неохотно; Гарри всей кожей чувствовал их обиду и недоверие. Пусть не верят, лишь бы жили. Лишь бы не сунулись в ближайшие десять минут на первый этаж и в холл.
Прикрыв глаза, Гарри следил, как последние сгустки обиды скрываются в гостиных; как они слегка успокаиваются, переступив знакомый порог. Сейчас начнут обсуждать его слова и решат, что он просто свихнулся, и его надо остановить... значит, он должен теперь действовать быстро.
— Что вообще здесь происходит? Почему школа в осаде? Они там что, совсем сошли с ума?!
Гарри некогда было отвечать на справедливое возмущение Плаксы Миртл; он склонился к крану и шепнул рисунку-змейке:
— Откройся!
— Значит, если Миртл мёртвая, то можно её игнорировать, да?! — раздался позади обиженный вопль привидения. — Игнорировать, оскорблять, унижать, как личность...
Полный список претензий Гарри не услышал, слетев по канализационной трубе вниз.
Знакомые залы и коридоры он миновал бегом; домчавшись до статуи Салазара Слизерина, он согнулся пополам, упираясь кулаками в колени и пытаясь отдышаться.
— Севви! Севви, иди сюда, срочно!
Голова василиска почти мгновенно показалась изо рта статуи; не прошло и минуты, как всё гигантское тело оказалось на полу, окружив Гарри кольцами
— Чшто случшшшилоссь, ххоззяин?
— Хочешь немного поразмяться? — выдохнул Гарри. — Как в старые времена, о которых ты мне рассказывал. У меня куча врагов, а драться с ними некому. Плюс ко всему, есть одна зловредная змея, которую надо уничтожать либо специальным мечом, либо твоими клыками... в общем, ты мне нужен. Очень нужен.
— Я рад быть полезззен тебе, ххозззяин, — глаза василиска торжествующе сверкнули и заискрились в тусклом зеленоватом свете. — Я так давно никого не убивал...
— Сегодня, если захочешь, наубиваешься на пару веков вперёд, с запасом, — пообещал Гарри. — Севви, скажи, как ты выбирался отсюда пять лет назад? Через тот ход, которым я пользуюсь?
— Да, ххозззяин.
— Тогда пойдём прямо сейчас. Дай только я наколдую тебе самые мощные щиты, какие знаю...
* * *
Они направлялись к воротам по двору, залитому сияющей, изумрудной зеленью совсем недавно народившейся травы — мальчик, который ещё даже не начал бриться, и василиск, который давным-давно потерял счёт своим годам. Солнце светило им так же щедро, как и тем, что ждали их за воротами, сдерживая Аваду на губах; сотни глаз смотрели на них, движущихся неторопливо, говорящих о чём-то своём на змеином языке; василиск нёс своё чудовищное тело с грацией, которой позавидовали бы гепарды, а мальчик то и дело гладил холодно-зелёную, почти сливающуюся с травой чешую и смотрел в немигающие жёлтые глаза, каждый из которых был размером с человеческую голову.
Они никуда не торопились; один шёл умирать, другой полз убивать. По сути, между их намерениями не было никакой разницы. Они шли медленно, и мальчик изредка смеялся, а василиск ласково касался его лица кончиком раздвоенного языка.
Они пересекали двор так томительно долго, что шум крови в висках у многих заглушил собственное участившееся дыхание; они неспешно открывали ворота — каждый по створке, с одинаковой лёгкостью, словно силы их были равновелики. Они выходили навстречу своим врагам, и отчего-то ни одной Авады не сорвалось даже с самых нетерпеливых губ.
— Севви, — сказал мальчик, скользнув ладонью по массивной надбровной дуге василиска, — они все твои.
— Ссслушаюссь, ххоззяин, — василиск почтительно склонил голову и бросил тело вперёд — так, чтобы стоявшие в первой шеренге взглянули ему в глаза.
Гарри превратился в дракона в тот самый момент, когда Севви напал на оцепеневшую от страха армию Вольдеморта; ржаво-рыжее тело метнулось ввысь, рисуя интенсивно-оранжевым пламенем в воздухе: «Том, я жду тебя». Выводить «Вольдеморт» и какие-нибудь атрибуты вежливости Гарри решительно не хотел; на это ушло бы в три раза больше времени.
Это походило бы на то, как если бы он пытался продлить себе жизнь.
Он хотел умереть — и умрёт. Этим он — может быть — искупит свою вину. Может быть, он повстречается с близнецами, и они скажут, что всё ещё любят его.
Северус позаботится о Блейзе и Кевине; Гарри взял с мастера зелий честное слово и не сомневался, что тот его сдержит. По сути, Гарри ничего здесь не держало.
Конечно, Кевин и Блейз могли иметь на этот счёт другое мнение, но Гарри не стал прощаться ни с тем, ни с другим — это разрушило бы всю лёгкость, с которой он шёл на смерть, набросило бы ему на плечи ещё один неподъёмный мешок вины; и получилось бы, что, искупая одну вину, он принимает другую — и никогда, никогда ему не выйти из этого замкнутого круга, живым или мёртвым.
Гарри в любом случае предстояло умереть, и он — эгоист, как и все слизеринцы — не хотел умирать, чувствуя себя не вправе этого делать.
Обращение «Том» должно было разозлить Тёмного лорда как следует и заставить поторопиться — в конце концов, это было не свидание, чтобы Гарри кружил над избиением младенцев (то, что делал василиск, трудно было назвать иначе) час-другой, дожидаясь, пока Вольдеморт соизволит явиться. И эта нехитрая уловка сработала.
Гарри аккуратно сел на траву перед высокой фигурой в чёрной мантии и превратился в человека. Отряхнул мантию от травы — деловито и быстро. Вольдеморт наблюдал за своим беззаботным врагом со всё возрастающим недоумением, которое Гарри чувствовал уже и сквозь щиты — шрам припекало изнутри. «Часть души Риддла узнаёт хозяина и хочет обратно», — предположил Гарри без особого интереса — просто по выработанной за годы привычке искать причину в следствии — и поднял наконец голову.
— Привет, — сказал он дружелюбно. — Я пришёл, чтобы ты убил меня, Том.
— Как мило с твоей стороны, Гарри Поттер, — улыбка безгубого рта производила гнетущее впечатление. — Как ни странно, я не чую никакого подвоха...
— Потому что его нет, — честно сказал Гарри и улыбнулся в ответ. Губы слушались с трудом, как чужие. — Убивай меня, чего ты ждёшь?
— Ты приручил моего василиска, — сказал Вольдеморт вместо «Авада Кедавра». — Как тебе это удалось?
— На каникулах у моих маггловских родственников я частенько подрабатывал в зоомагазине, — соврал Гарри. — Когда научишься управляться с голодным хомячком, василиск уже не представляет сложности... а разве ты, пока жил в своём маггловском приюте, так не делал?
Удар был рассчитан верно; лицо Вольдеморта исказилось яростью, палочка взметнулась и упёрлась Гарри в лоб — вплотную.
«Только бы никто в Хогвартсе не наделал глупостей. Пожалуйста».
— Прощай, Мальчик, Который Когда-то Жил, — почти весело пропел Вольдеморт. — Avada Kedavra.
Это было чем-то похоже на то, что Гарри видел за Аркой. Здесь было так же тихо и пусто; но на этот раз — не так темно. Гарри лежал на плоском белом полу, и вокруг клубился яркий перламутровый туман, не закрывавший ничего вокруг — только начавший возникать из ничего, словно ему велели встретить Гарри Поттера, а он опоздал к прибытию дорогого гостя.
«По крайней мере, здесь хотя бы не так уныло».
Гарри сел и обнаружил, что он абсолютно наг; даже очки делись куда-то, и зрению это не мешало.
— Так не пойдёт, — сказал он вслух. Туман гасил слова, не позволяя эху раскатываться по пространству. — Я хочу одеться.
Достаточно было представить себе одежду — джинсы и рубашку; Гарри так и не полюбил мантии, вечно путавшиеся в ногах. Магическая одежда подходила для степенной солидной жизни, но ни степенность, ни солидность никогда не сопровождали Гарри — даже теперь, когда торопиться ему, в принципе, было уже некуда.
Послышались странные звуки — нечто среднее между хлюпаньем и плачем; Гарри насторожённо повернул голову и замер, очарованный местом, куда попал после смерти.
Огромный зал со стеклянным куполом — уходящим так высоко, что и дракону понадобилось бы несколько минут, чтобы добраться до хрупкой преграды между небом и перламутровым туманом; солнечный свет и прозрачный блеск стекла наводили Гарри на мысли о сказочном дворце или ещё чём-нибудь в этом роде. Здесь было так прекрасно... только булькающий плач диссонировал со всем, что окружало Гарри.
Гарри оглянулся и невольно отпрянул, увидев, кто издавал эти звуки: уродливое подобие ребёнка, скрючившееся на земле. Кожа у него была кирпично-багровой — словно это была вовсе и не кожа, а свежеободранная плоть. Он лежал, всхлипывая, дёргаясь, борясь за каждый вздох — ненужный, нелюбимый, нежеланный; если бы эти слова были написаны на уродливом теле, они не могли бы быть яснее.
Гарри коснулся его, но существо не обратило внимания.
— Ты ничем не сможешь помочь, — спокойный голос Альбуса Дамблдора на миг разбудил чувство опасности Гарри.
Но здесь директор Хогвартса ничего не мог сделать своему бывшему ученику.
— Может быть, — спокойно ответил Гарри. — Кстати, если Вы не знаете — это я Вас убил.
— Я знаю, Гарри. Это было довольно грубо с твоей стороны.
— Что поделать, — признал Гарри. — Мы, слизеринцы, не слишком уважаем авторитеты.
— Я заметил это, Гарри.
— Скажите, директор, я тоже мёртв? Почему-то, когда я умер в прошлый раз, это было по-другому...
— Ты скорее жив, чем нет.
— И Вы пришли объяснить мне, почему?
— Ты прав, — Альбус Дамблдор оставался невозмутим. — Для начала, я хотел бы сказать, что горжусь тобой — когда я понял, кто и как убил меня, я начал всерьёз сомневаться, что ты сумеешь пожертвовать собой, чтобы остановить Тома.
— Я бы, может, и не стал жертвовать, если бы Кевин не попросил меня остановить войну, — пожал плечами Гарри. — Вы зря лишали меня привязанностей — если бы не они, мы бы с вами тут не беседовали.
— Я делал ошибки, — с готовностью согласился Альбус Дамблдор. — Но, Гарри, у меня действительно есть, что тебе сказать.
— Говорите, — Гарри всё смотрел на несчастное существо на полу и боролся с непрошеными острыми слезами жалости; мышцы лица сводило судорогой от попыток остаться спокойным.
— В своей жадности и жестокости Вольдеморт взял твою кровь. Но он не учёл, что в твоей крови — дар твоей матери. Её защита, её любовь. Вы разделили этот дар, и теперь, пока живы эти чары, жив и ты.
— Жаль, я не сказал маме спасибо — тогда, в конце пятого курса. Знаете, я видел её, когда упал в Арку.
— Ты мог увидеть её в любой момент в этом году — для этого необязательно было умирать.
— Что Вы имеете в виду?
— Я ведь завещал тебе снитч — неужели ты не догадался, как его открыть?
— Я и не пытался — прочёл надпись, пожал плечами и убрал в сундук.
— Гарри, Гарри... ты не представляешь, насколько это был продуманный и чёткий план! Но ты, как обычно, всё порушил.
— Вы, конечно, извините, но мне даже не стыдно, — Гарри хмыкнул. — Мне надоело жить по чужим планам. Так что всё-таки было такого особенного со снитчем?
— Внутри него спрятан Воскрешающий Камень. Ты знаешь эту сказку, Гарри?
— Знаю, — Гарри внезапно пробил мороз по коже. — А ещё я помню, что средний брат не выдержал и покончил с собой, потому что его любимая девушка была только призраком. Вы хотели, чтобы я сходил с ума ежесекундно — видел любимые лица рядом и не имел возможности обнять их, поцеловать? Чтобы дилемма «видит око, да зуб неймёт» сделала из меня готового пациента для психиатрического отделения Сейнт-Мунго?
— Не думаю, что ты сошёл бы с ума, — мягко сказал Дамблдор. — Ты на самом деле куда сильнее, чем был юный Певерелл. Это причиняло бы тебе страдания — но и радость была бы велика.
— Радость? От суррогата? Директор, а Вы когда-нибудь любили? Вы представляете себе, о чём говорите?
— Любил. Я, собственно, до сих пор люблю Геллерта Гриндельвальда.
— Вы любите его и посадили в каменный мешок, — задумчиво сказал Гарри. — Никогда не подозревал, что Вы настолько лицемерны.
Директор промолчал. Гарри вздохнул и погладил корчащееся существо — часть души Тома Риддла — по багровой руке.
— Я никогда не буду пользоваться Камнем. Лучше зарою его где-нибудь — если, конечно, вернусь. Я не имею права сходить с ума, понимаете?
— Никогда не думал, что у тебя такое развитое чувство долга, Гарри.
— У меня нет чувства долга. У меня есть только любовь, господин директор.
— Я рад этому, — спокойно ответил Дамблдор; и как-то понятно было, что бывший директор Хогвартса действительно этому рад.
— Знаете... — Гарри отвернулся от хнычущего комка багровой плоти. — Чёрт с ним, со всем тем, что Вы делали со мной. Но вот того, что Вы сделали с ним — этого я Вам никогда не прощу, — Гарри мотнул головой в сторону рыдающей частички души Тома Риддла.
По лицу Дамблдора пробежала рябь вины — именно рябь; черты искажались чувством и тут же разглаживались в привычную отеческую благожелательность.
— Я не хочу больше Вас видеть, — сказал Гарри, и директор растаял в тумане. По-видимому, здесь, где-то на полпути между жизнью и смертью, желания живых были законом.
— Седрик, — позвал Гарри шёпотом — горло перехватило. — Блейз. Фред. Джордж...
Они один за другим выходили из тумана; сотканные из перламутра, они за считанные секунды обретали жизненные краски. Его мёртвые окружили его — те, которых он звал вслух, и те, о которых лишь подумал — родители, Рон... здесь, правда, не было Джинни — нелюбимая, она не пришла к нему — наверно, потому, что на самом деле он не хотел её видеть, даже для того, чтобы сказать, что его сын прибавил двести граммов веса и усиленно учится держать голову.
Они были совершенно такие же, как при жизни — и оттого было больнее понимать, что они всё-таки мертвы. Они улыбались ему — они любили его.
— Молодец, — мягко сказал Седрик, которого ничуть не смущало, что они встретились куда быстрее, чем он обещал за Аркой. — Мы все тобой гордимся...
— Вы здесь... вместе? — шёпотом спросил Гарри. Предательские слёзы накипали на ресницах.
— Конечно, вместе, — отозвался Седрик. — Здесь очень просто быть вместе, и мы этим пользуемся...
— Кевин по тебе всё ещё скучает.
— Ты рядом с ним — это главное... А больше ты ни с кем не хочешь поговорить?
— Я боюсь, — честно сознался Гарри, обводя взглядом любимые лица. — Вы все умерли из-за меня...
— И думаешь, что кто-то станет тебя в чём-то обвинять? — спросил Блейз весело. — Гарри, ну ты и балбес...
— Знаю, — разулыбался Гарри. — А я сына в честь тебя назвал. Тебя и Седрика.
— Мы знаем, — Блейзу, похоже, импонировала мысль о том, что его именем назвали ребёнка. — Мы здесь о тебе много знаем — нам всё о тебе интересно.
— Нам тоже интересно, — укоризненно добавил Фред. — Ты думал...
— ...мы сидим здесь... — продолжил Джордж.
— ...на облаках...
— ...играем на арфах...
— ...поправляем нимбы...
— ...и дуемся на тебя?
— Как бы не так! — закнчили они хором.
— Но ведь это я виноват. Если бы я не испортил портключ... если бы я хотя не стал потом таскать его на шее... если бы сумел отдать правильный портключ... если бы хотя бы вспомнил о хроновороте и вернулся назад, чтобы вас спасти!..
— И зря бы сделал, — неожиданно сказал Рон. — Нельзя играться со временем. Ты ни в чём не виноват — всё просто так неудачно сложилось.
— Рон... — тоскливо позвал Гарри. — Ты тоже меня прости... Я прочёл твоё письмо... если бы я знал! Я сообразил потом... я же эмпат. Само по себе обаяние на тебя бы просто так не подействовало, и на Дадли тоже, и, может быть, Джинни тоже не влюбилась бы в меня... но когда я что-то чувствовал — оно брало и выплёскивалось на вас. Вы... восприимчивые... И всё. Как гипноз. Я не знал...
— Откуда тебе было знать? — беспечно махнул рукой Рон. — В любом случае, я рад, что люблю тебя.
— И никто — никто, слышишь? — не злится на тебя, — добавил Джордж. — Мы запрещаем тебе чувствовать себя виноватым!
Гарри попытался коснуться его руки, но пальцы прошли сквозь так достоверно выглядящую плоть.
— Ты всё ещё живой, — тихо сказала Лили Поттер. — Мы сделаны здесь из разного теста.
— Мама, — Гарри вздохнул и взглянул в глаза Джеймсу Поттеру. — Папа... как вам ваш внук?
— Замечательный малыш, — заулыбалась Лили. — Просто чудесный!
— Поздравляю с маленьким Блейзом, — Джеймс смущённо поправил очки. — Я знаю, ты читал дневник Сева...
— На эту тему мы с тобой ещё поговорим, — пригрозила Лили. — Зачем ты его так обидел? Если бы я знала, я бы заставила вас двоих помириться!
— И тогда не было бы меня, мам, — напомнил Гарри, давя смех.
— Тем не менее... — не сдалась Лили. — Ты считаешь, это было правильно — что твой отец испугался своей любви?
— Главное, ты теперь не испугайся, — попросил Джеймс. — Пожалуйста.
— Не испугаюсь, — пообещал Гарри.
Они сияли то ли туманным перламутром, то ли своей любовью; они были сделаны не из того теста, из которого был сделан он, материальный до безобразия в этом эфирном прозрачном зале. Он должен был оставить их здесь и вернуться... и ему так отчаянно, отчаянно не хотелось этого.
— Мы будем ждать тебя, — пообещали близнецы.
— Только не здесь, — добавил Блейз и кивнул куда-то в сторону. — Там, дальше.
— Мы там всё время, — заверил Седрик.
— Мы все там — те, кто умер, — пояснил Рон.
— Однажды — нескоро — ты будешь с нами, — улыбнулась Лили.
— И тогда мы уже никогда не расстанемся, — в глазах Джеймса играли золотистые искорки.
Гарри кивнул и долго-долго — может быть, не один век — смотрел, как они растворяются в тумане, из которого вышли. Когда-нибудь он тоже сумеет раствориться, а пока ему закрыт путь вперёд. Он должен вернуться.
Вернуться и исправить то, что ещё можно исправить.
* * *
Пахло сырой землёй и сухой, нагретой солнцем травой; Гарри открыл глаза и увидел безоблачное небо — такое высокое, что дух захватило. А потом он прислушался, и волна облегчения накрыла его с головой: никто не сделал никакой глупости. Защита Хогвартса работает. Вся его армия — его бывшая армия, потому что война закончится сегодня — в безопасности.
— Милорд! — послышался встревоженный голос кого-то из Внутреннего круга. — Милорд, он... он очнулся!
— Не мели чепухи, Руквуд, — ответил высокий холодный голос лорда Вольдеморта. — Мальчишка мёртв.
— Но он открыл глаза!
Послышались шаги и шорох мантии; Гарри резко сел, не дожидаясь контрольной Авады в голову, и вскочил на ноги. От Тёмного лорда его отделял полуметр утоптанной земли перед воротами Хогвартса; и страх в красных рептильих глазах был виден явственно — куда более явственно, чем того хотелось бы обоим.
— Привет, Том, — сказал Гарри, не подумав; рот Тёмного лорда шевельнулся, начиная выговаривать: «Ава...» — Хотя, мы сегодня уже здоровались, — поспешно добавил Гарри. — Так что можно сразу перейти к чему-нибудь другому.
— К чему, например? — Вольдеморт успел оправиться от шока и не стал торопиться загонять Гарри туда, откуда тот благополучно вернулся.
Гарри обернулся, прищурился и крикнул:
— Севви! Севви, ты покончил с Нагайной?
— Да, ххозззяин, — василиск словно вынырнул из травы; при его габаритах спрятаться в низкорослой растительности было трудновато, но здесь, видимо, важнейшую роль играл опыт. — Я рад, чшто ты сснова жжив.
— Я тоже, — Гарри погладил василиска по голове и улыбнулся Вольдеморту. — Хоркруксы закончились, Том.
— Не смей называть меня Томом!
— Прости, — откликнулся Гарри. — Вообще-то, я вернулся не для того, чтобы переругиваться с тобой.
— Вот как? И зачем же ты тогда вернулся, Поттер?
— Чтобы исправить твои ошибки, — мирно ответил Гарри. Он знал теперь, что делать и как делать. И это знание не включало в себя убийства.
— Мои ошибки? Не слишком ли высоко ты себя ставишь, Поттер?
— Видишь ли, — объяснил Гарри, — мои ошибки уже нельзя исправить. Поэтому я хотел бы помочь тебе с твоими. Ты ведь виноват меньше меня.
— Меньше тебя? — озадаченно повторил Вольдеморт.
— Ты, в отличие от меня, никогда не убивал любимых, — с грустью сказал Гарри. — Ты убивал тех, кого ненавидел, и к кому был равнодушен. Я виноват больше тебя.
— К чему ты несёшь весь этот бред, Поттер? — Вольдеморту, кажется, надоел этот довольно бессмысленный разговор.
Гарри не стал дожидаться очередной Авады.
— Мне так жаль, — сказал он мягко. — Мне так жаль, Том. Я так хочу исправить хоть что-нибудь...
Гарри выдернул из-за ворота мантии цепочку с хроноворотом и зажал в ладонях.
— Я очень хочу исправить то, что ещё можно, — повторил он и сжал руки.
Хроноворот оказался хрупким; он треснул сразу же, осыпав ладони Гарри прозрачным порошком, очень похожим на сахар — даже хотелось лизнуть и проверить.
— На самом деле, — шепнул Гарри, делая шаг и становясь вплотную к лорду Вольдеморту, — я не ненавижу тебя. Совсем нет. Видишь?..
Гарри положил руки на плечи Вольдеморту; порошок времени осыпался на мантию Тёмного лорда, стоявшего, как вкопанный. Золотистые, тёплые лучи забили из-под ладоней Гарри — лучи любви, любви исцеляющей, возрождающей, обновляющей, торжествующей; они, кажется, жгли Вольдеморта, потому что он закричал — пронзительно и страшно.
— Мы всё исправим, — пообещал Гарри. — Мы постараемся.
Гарри привстал на цыпочки и поцеловал Вольдеморта в лоб — так он часто целовал на ночь маленького Блейза, когда детские глаза делались совсем сонными и трогательными.
— Не надо плакать, — шепнул Гарри, в то время как золотые лучи — точь-в-точь те, что возникли на пятом курсе между двумя палочки с перьями одного феникса — окутывали их двоих сплошным шаром света, миниатюрным солнцем, тёплым и ласковым. — Вот теперь всё будет хорошо. У нас всё обязательно будет хорошо.
Лучи слепили Гарри так, что он больше ничего не видел; он только чувствовал, как плечи Вольдеморта содрогаются, а потом внезапно расширяются, раздваиваются — и стремительно убегают вниз, до уровня солнечного сплетения Гарри.
Лучи постепенно гасли, сходили на нет; Гарри почувствовал внезапно, что рубашка на спине прилипла к коже, и пряди на висках отсырели — любовь была тяжёлой, воистину тяжёлой работой. Дахание было сбитым, как после пробежки; и ноги норовили подкоситься.
На траве лежало тело лорда Вольдеморта — пустая оболочка, гомункул, созданный три года назад из чужой крови и чужой плоти; лежал, смотрел красными глазами в небо и не собирался больше шевелиться. Руки Гарри крепко сжимали плечи перепуганного до полусмерти одиннадцатилетнего мальчишки — темноглазого, темноволосого, в потрёпанной маггловской одежде.
Гарри не раздумывая привлёк к себе Тома и обнял.
— Что это такое — золотистое, тёплое? — мальчик упёрся руками Гарри в грудь, но всерьёз объятию не сопротивлялся. — Где я? Кто Вы? И что это такое было... и до сих пор есть... что это?!
— Это любовь, Том, — Гарри неловко провёл ладонью по спутанным волосам мальчика. — Это самая великая сила на свете. А я отныне — твоя семья.
Том поднял голову; недоверие в тёмных глазах зримо сменилось восторгом и обожанием. Руки мальчика перестали упираться в грудь Гарри и активно включились в объятие — сначала робкое, потом уверенное.
— А как Вас зовут?
— Я — Гарри. Но я постараюсь поторопиться и быстрее оформить документы, чтобы ты мог с полным правом называть меня отцом.
Помимо документов, предстояло много разных других муторных вещей — например, объяснить Тому, какой сейчас год на дворе и почему, не говоря уже о том, чтобы защитить его впоследствии от разного рода фанатиков, которые пожелают возродить Вольдеморта или, наоборот, исключить возможность возрождения. Наконец, предстояло много возни с самим Томом, потому что первый восторг от золотистого и тёплого схлынет, и вернутся усвоенные за одиннадцать лет привычки.
Но всё это не имело никакого значения, когда в тёмных глазах сверкали золотистые искры впервые в жизни полученной любви.