Глава 4
Я разложила наточенные карандаши по левую сторону от себя. Когда я расположила лист бумаги на подставке, настенные старинные часы в углу класса пробили пять вечера. Я окинула комнату взглядом: ничего необычного. На стенах висят строгие портреты известных художников, два книжных шкафа заполнены книгами по искусству живописи и графического рисунка. А в темном закутке, из-за старых мольбертов, выглядывает бюст Давида. Ребята разделены на несколько групп, каждая из них оживленно обсуждает то, что произошло за сегодняшний день. Есть и одиночки, которые так же, как и я, готовят свои инструменты к предстоящей работе. Мы все сидим полукругом, так, что каждый из нас видит, что делают другие.
От этого становится одновременно и страшно, и спокойно. Страшно, так как каждое твое действие, любое мельчайшее движение, а уж тем более проступок, разумеется, будут замечены всеми, и один Бог только знает, к каким последствиям это приведет. Это и есть причина, почему я больше предпочитаю рисовать в одиночестве, или когда, по крайней мере, на меня не смотрят с десяток пар любопытных глаз. Особенно если самый настырный обладатель одной из них стоит над душой и внаглую пялится на то, что происходит на моем листе.
Но в то же время, мне спокойно, поскольку в такой тесной компании чувствуешь единство с коллективом, осознаешь себя частью чего-то целого и неделимого. С этой точки зрения мы как улей: каждый из нас занят тем, чем предпочитает заниматься в данный момент. Если прислушаться, то можно услышать шелест бумажных листов, басовитый полушепот ребят и кокетливое хихиканье девушек; как кто-то очень быстро, в порыве чувств, чиркает карандашом очередной набросок, даря чистому листку новую жизнь. Работа кипит, как и у пчёл, но в художественной школе даже гул стоит особенный, а воздух пропитан страстным желанием творить и созидать.
Я повернула голову в сторону окна. Стало темнее на оживленных улицах небольшого города. Тусклый свет тонкоруких фонарей создавал загадочную атмосферу, будто вырисовывая в полутьме извилистую дорожку, по которой в далёкое никуда уходит сегодняшний день. Он не проронил ни слова на прощание. Ещё час - мрак поглотит город полностью, и только эти фонари останутся свидетелями ухода теплого октябрьского дня.
И вот вошёл учитель. Александр Александрович. Мужчина средних лет, высокого роста и с темными волосами, в которых уже пробивалась легкая проседь. Он приземлился на стул, стоящий в центре полукольца учеников, и одним жестом попросил тишины.
- Тема сегодняшнего занятия - автопортрет, - коротко объявил он.
Преподаватель дал каждому из нас по небольшому зеркалу и пояснил:
- Поставьте это зеркало рядом с листом на подставку. Тщательно всмотритесь в своё лицо. Я уверен, что вы смотритесь в зеркало каждый день, - он сделал небольшую паузу, бросив серьёзный взгляд на дурачащихся девчонок: они строили губки своим отражениям. Девушки прекратили эту затею и с виноватым видом продолжили слушать учителя. - Тем не менее, внимательно изучите свои черты лица и не забудьте об особенностях: шрамы, веснушки, родинки и тому подобное. Я это проверю, как только вы закончите.
Он перевел взгляд с класса на окно.
- Настоящий художник всегда обращает внимание на детали, неважно, приятны они ему или нет. Максимальная откровенность и честность с самим собой - ключ к тому, чтобы вы могли как можно более точно передать на бумаге те кусочки мира, что вы желаете изобразить.
Все ребята, без исключения, внимательно слушают преподавателя. Каждый из нас, как один, сейчас обдумывает одну важную вещь: принятие себя. Например, Мишка Васнецов всегда старался скрыть свою рассеченную в детстве бровь отросшей чёлкой. В то же время миловидная Анфиса Колосова каждое утро мучается с тем, чтобы спрятать свои веснушки с помощью косметики. А жаль, ведь что у одного, что у другой очень замечательные особенности, которые делают их только краше.
Я опустила глаза на своё отражение. Оно уголками губ улыбнулось мне.
Во мне не было таких особенностей, как у Миши или Анфисы. Однако это не меняет того факта, что моё лицо такое же привлекательное. Я окинула взглядом всех ребят: именно в этот момент, когда подростки сосредоточенно созерцают в отражениях свои лица, они прекрасны по-особенному. Есть один приём, к которому прибегают фотографы: иногда они не просят своих моделей имитировать эмоции, а создают ситуации, которые вызывают самые разнообразные настроения. Любители прибегают к иной тактике: они также фотографируют человека в минуты сильных эмоций, но не создают условия для их рождения, а ловят подходящий момент. Подобно охотникам на диких птиц, многие фотографы запечатлевают на камеры секунды искреннего смеха ребёнка во время игры, томный взгляд влюблённых перед сладким поцелуем, расслабленное лицо человека, погрузившегося в свои мысли с помощью любимой музыки...
- Каждый из нас по-своему прекрасен. - продолжил учитель. - Когда вы примете свою красоту, это сделает вас на шаг ближе к тому, чтобы видеть всю красоту окружающего мира, в каждом его проявлении. Итак, приступайте к работе.
Я сделала первые наброски, обозначив местоположение носа, губ и бровей. После, остановившись, отвела взгляд от эскиза. С той стороны зеркала на меня смотрела пара уставших карих глаз. Некоторое время я неотрывно смотрела в них, запоминая изгибы миндалевидной формы, пышность ресниц, глубину оттенка радужки цвета виски с колой. Постаравшись запомнить как можно больше деталей, вплоть до плавного перехода теней на веках, я вновь принялась за работу, но уже более основательно.
К тому моменту прошло около полутора часа. Внезапно Гришка - парень, сидящий рядом со мной - вскочил со своего места и направился к столу преподавателя. Он протягивал последнему свой лист, добродушно улыбаясь:
- Сан Саныч, я уже закончил.
Мужчина, не отрывая взгляда от своих записей, взял у молодого человека листок.
- Дайте-ка взглянуть на вашу работу...
Тут он резко изменился в лице. От былой невозмутимости и сосредоточенности не осталось и следа. Его брови резко поднялись. Он поправил очки и вздохнул.
- Семёнов, потрудитесь объяснить, что это значит. - голос Александра Александровича прозвучал сухо, но заинтересованно.
- Понимаете, - начал Гриша, - Это... автопортрет.
Я привстала со своего места и попробовала разглядеть его рисунок. Отчетливо понять, где было лицо, а где - плечи, мне не удалось. Весь рисунок сам по себе представлял гротескную смесь кубов, трапеций и треугольников. Вышло так, что один глаз был на своем месте, а другой сполз ближе к подбородку. Явно не самая простая и однозначная для восприятия картина, особенно для неподготовленного ценителя искусства.
- Я попробовал пойти по стопам Пикассо, - мечтательно затянул парень, - Мне так понравился стиль работ его последних лет жизни, что я невольно погрузился в это с головою. Нарисовать портрет себя любой может: смотри да рисуй. Но о чём думал сам Пикассо, когда создавал свои последние портреты?.. Что если то, как мы воспринимаем себя - обман, и только этот художник на склоне своих лет был удостоен чести лицезреть истинный человеческий облик?
После этого оживленного монолога учитель ещё некоторое время молчал, разглядывая сие произведение.
- Вы ищете себя, - начал Сан Саныч, - оттого вы часто обращаетесь к искусству. Это похвально. Вы ищете то, что необходимо Вам, в благом месте. И поскольку всё то, что представляется в нашем понимании стандартным, а для некоторых - идеальным - скульптура Древней Греции, работы Микеланджело и Рафаэля, например - уже, быть может, вам наскучило, - он перевёл взгляд на парня, который без страха и стеснения - даже смело - смотрел в его глаза, - ваше внимание привлекли неясные и отчасти абсурдные образы.
Постепенно вызов в глазах Гриши сменился удивлением. Парень растерялся, а чтобы это скрыть, сделал неглубокий вдох и затем осторожно кивнул, ни на секунду не отрывая взгляда от Сан Саныча.
Меня всегда поражала точность, с которой Александр Александрович, психолог по первому образованию, может по некоторым моментам, жестам, мимике и даже словам проникнуть в закрытую ото всех душу и прочувствовать природу человека, с кем успел наладить контакт за некоторое время. Его навыки сродни умениям опытного гитариста. Неважно, какую гитару тот возьмёт: электронную, акустическую, а, быть может, его сердцем завладеет заводная трехструнная балалайка или же миниатюрное четырехструнное укулеле - к каждому из инструментов будет найден подход, нужно лишь немного времени. И подобно тому, как в руках музыканта раскрывалось полное звучание того или иного струнного, так же и Сан Саныч понемногу раскрывал наших товарищей, начиная с самых тихих и неразговорчивых по натуре своей, и заканчивая теми, что прячут себя за маской общительности и самоуверенности.
- В юношестве я тоже проявлял бунт подобным образом. Только через литературу; возьмите стихи Маяковского... - Александр Александрович сдержанно улыбнулся Гришке. - Хорошо, Семёнов, я принимаю ваше видение и эту работу. Однако, я надеюсь, что вы всё-таки не воспринимаете себя как набор фигур.
Парень поёжился на месте от услышанного и встряхнул головой.
- Вы - хороший молодой человек со своеобразным образом мышления - подметил преподаватель - Так примите же себя таким, какой вы есть. А это - он указал взглядом на портрет, - пусть будет одной из интерпретаций вашего видения себя, а не будет являться истинным вашим представлением о себе.
Гриша с немой благодарностью смотрел на преподавателя. Последний вернул ему работу с поставленной отметкой.
Занятие уже закончилось, но Семёнов так и остался единственным, кто показал сегодня свой портрет. Остальные ребята, сложив свои инструменты, уже начали расходиться. На месте остался только Гриша, смотревший то на свою работу, то в окно позади меня. Заметив мой заинтересованный взгляд, он довольно улыбнулся, прижав работу к своей груди. Мы кивнули друг другу и каждый занялся своим делом: он торопливо собрал свои вещи и вышел, а я осталась созерцать уже свой портрет.
Вышло неплохо. Как я и хотела, у меня получились очень выразительные глаза. Но, к сожалению, это было единственным, что я успела проработать за сегодня. Остальное я доведу до ума уже дома.
С этими мыслями я, будучи последней, покинула аудиторию, где уже не горел свет, но где загорался свет в сердцах творческих юношей и девушек. Это свет принятия себя и всех своих причуд, какими бы своеобразными они ни были.