Маргарет

Утро выдалось хмурым и сыроватым, как будто весь Лондон накрыли серым шерстяным покрывалом. За окнами лениво моросил дождь, перемешанный с редкими снежинками — те таяли, едва коснувшись земли, но в воздухе витало обещание настоящей зимы.

Маргарет проснулась рано — задолго до того, как служанки начали двигаться по дому. Её комната была наполнена холодным светом, пробивавшимся сквозь шторы. Лёжа в постели, она слышала, как ветер потрескивает в окнах, как капли ударяются о подоконник. Внутри неё жило странное, лёгкое волнение — будто сердце тихонько стучало быстрее обычного.

Сегодня она уезжала. Всего на три дня.Но ощущение было такое, будто она вырывается на свободу.

Когда она села на кровати, ноги коснулись ковра, ещё холодного после ночи. Вскоре в комнату вошла Кэролайн — как всегда мягко, почти неслышно, но с готовностью и лёгкой улыбкой.

— Доброе утро, мисс. Всё уже готово. Я велела подать чай в комнату. Чемоданы собраны. Осталось лишь надеть дорожное платье.

Маргарет кивнула, на губах появилась тихая улыбка.

— Спасибо, Кэролайн.

Они не говорили о цели поездки. Кэролайн знала, что сегодня мисс Синклер — не просто леди, воспитанница своей бабушки. Сегодня она — юная девушка, едущая туда, где её ждут.

Пока Кэролайн помогала ей заплести волосы и выбрать брошь для плаща, Маргарет смотрела в окно. Сад был серым, промокшим, безжизненным, но где-то там — за этими каплями дождя — её ждала Эмилия. Ждала настоящая, живая встреча.

Когда всё было готово, Кэролайн накинула на плечи Маргарет тёплый розовато-серый плащ, завязала шёлковый шарф, и они вместе вышли в холл. У входа уже ждал экипаж. Чемодан аккуратно погрузили. Кучер держал в руках поводья, лошади перебирали копытами по мокрому камню. А на верхней ступеньке крыльца, точно как вчера, стояла Агнес.

Агнес стояла прямо, будто бы сама была частью мраморного портика. На ней был тёмно-синий шерстяной плащ, застёгнутый под горло, и плед, перекинутый через плечо. Рядом никто не стоял — ни дворецкий, ни служанки. Лишь она и утро. Маргарет сделала несколько шагов вперёд. Сердце заколотилось чуть сильнее. Всё было готово: чемодан закреплён, Кэролайн ждала у дверцы экипажа, а дождь тонко звенел по козырьку.

— Ты знаешь, что я не одобряю этой поездки, — произнесла Агнес, не глядя на неё. Говорила она спокойно, будто констатируя погоду. — Но если уж ты едешь, — ты обязана помнить, кто ты.

Маргарет кивнула.

— Да, бабушка. Да, я знаю.

Их взгляды встретились — словно две воли на секунду скрестили шпаги. Но в глубине глаз Агнес мелькнуло нечто другое — тонкое, почти незаметное… как тень заботы. Она не произнесла: береги себя, не сказала: будь счастлива. Но всё это было в том, что она стояла здесь, на ветру, под холодным дождём, сама, без сопровождения.

Маргарет слегка наклонила голову.

— Я вернусь вовремя.

Агнес не ответила. Лишь едва заметно кивнула, позволяя.

Маргарет поднялась в экипаж. Кэролайн закрыла за ней дверцу. Лошади тихо всхрапнули, кучер дал повод, и карета тронулась — медленно, с тяжёлым глухим стуком колёс по мокрым камням. Через окно Маргарет видела, как бабушка всё ещё стоит там, прямая, как ствол кипариса, взглядом провожая её в дорогу.Внутри экипажа было тихо и тепло. Шторы чуть покачивались от движения, отражая тусклый свет серого утра. На противоположном сиденье молча устроилась Кэролайн, сложив руки на коленях. Она, как всегда, не навязывалась — лишь иногда бросала короткий взгляд на Маргарет, чтобы убедиться: всё в порядке. А Маргарет смотрела в окно. За стеклом проносились улицы Лондона — мокрые мостовые, полупустые площади, кареты, спешащие прохожие под зонтами. Казалось, весь город ещё не проснулся окончательно, а только кутался в пальто и втягивал голову в плечи от ветра. Но внутри неё всё было иначе. Там бушевала жизнь. Она ехала к Эмилии. К настоящей, знакомой, дорогой. К той, кто обнимала её посреди зала, кто смеялся, не пряча голос, кто не судил.Маргарет чувствовала, как губы её расплываются в улыбке — лёгкой, почти детской. Её пальцы сжали край плаща, и от этого прикосновения она ощутила, как дрожь прошла по запястьям — не от страха, нет.

От предвкушения.

Где-то вдалеке слышалось ржание лошадей, гул базара, голоса — всё, что делало город живым. И в этот раз она не боялась его. Не пряталась от него. Сегодня Лондон был не враждебным, а широко распахнутым — как двери дома, в котором её ждут с горячим чаем и искренними разговорами. Кэролайн чуть кашлянула, собираясь что-то сказать, но, увидев лицо Маргарет — спокойное и светлое, — промолчала. Иногда тишина говорит больше слов.

Маргарет откинулась на спинку сиденья.

«Три дня. Лишь три дня. Но, может быть, этого хватит, чтобы вспомнить, кто я».

Экипаж замедлил ход, и сквозь тонкую утреннюю дымку начал проступать он — особняк семьи Харпер. Маргарет не удержалась и прижалась к оконному стеклу. Задышала чуть чаще, словно в груди вдруг стало тесно от восхищения.

Дом был величественным. Широкий фасад из светлого известняка отливал жемчужно-серым в свете раннего утра. Высокие, арочные окна — с резными рамами, украшенными резьбой, — словно смотрели на приближающихся с безмолвным достоинством. Белоснежные колонны, обвитые увядающим плющом, поддерживали балкон с коваными перилами. Над входом — фронтон с гербом семьи, вырезанным из камня с такой точностью, будто сам мастер вложил в него частичку души.

Особняк был не просто богатым — он был прекрасным. Эстетичным. Продуманным до мелочей. Он будто говорил: «Здесь ценят вкус. Здесь живут с уважением к красоте».

И всё же — в отличие от особняка Агнес — в этом доме чувствовалась жизнь. На террасе горел фонарь, в окне кухни мелькнул чей-то силуэт, а по садовой дорожке ветер рассыпал последние жёлтые листья. Здесь не прятались от мира — здесь жили в нём, с достоинством и теплом.

— Он словно со страниц художественного альбома, — прошептала Маргарет. — Такой красивый…

Дождь уже почти закончился, только редкие капли падали с голых ветвей. Из-за тумана всё казалось чуть размытым, как на акварели.

И вот — фигуры у ворот. Она. Эмилия.

В розовато-кремовом пальто, с распущенными, чуть влажными от воздуха волосами. Рядом стояли её родители — высокая женщина с тёплым взглядом и мужчина с седеющими висками, обнявший жену за плечи.

— Она приехала! — воскликнула Эмилия, и, не дожидаясь, пока кучер остановится, бросилась вперёд.

Дверца экипажа едва открылась, как Маргарет, позабыв про манеры, почти выпрыгнула на дорожку — прямо в объятия подруги. Их объятие было крепким, почти детским, полным чего-то старого и нового одновременно. Словно все месяцы разлуки в одно мгновение исчезли.

— Ты наконец-то то тут  я так рада, — прошептала Эмилия, отступая, но не выпуская её рук.

— Я тоже, — ответила Маргарет, сдерживая слёзы. Но улыбка всё равно прорвалась — тёплая, настоящая, как в детстве.

Кэролайн вежливо поздоровалась с родителями Эмилии, а те уже кивали Маргарет, радушно. Маргарет, отпустив Эмилию, поспешила к её родителям. Лицо уже горело — от радости, от волнения, от влажного воздуха.

— Мистер, миссис Харпер… — выдохнула она, но её перебили прежде, чем она успела добавить что-либо ещё.

— Да полно тебе, — с тёплой улыбкой сказала миссис Харпер, распахнув объятия. — Подойди-ка сюда.

Маргарет шагнула ближе, и тут же оказалась в крепких, надёжных объятиях. Мягкий запах духов, нотки лаванды и чего-то хлебного — всё напомнило ей те вечера, когда она ещё совсем девочкой приходила к ним после уроков с Эмилией, и миссис Харпер приносила горячие лепёшки с медом. Мистер Харпер сдержанно, но тепло пожал ей руку — он никогда не был слишком сентиментальным, но его глаза говорили больше слов.

— Мы скучали по тебе, Маргарет. Эмилия считает дни с тех пор, как вы расстались на балу. И мы оба — рады, что ты у нас. Дом теперь снова полон.

— Я тоже скучала, — честно прошептала она. — Очень.

— Ну, идём-идём! — поторопила Эмилия, взяв её под руку. — Дом не покажет себя сам, а чай без нас не будет вкусным!

Они пошли по дорожке, где листья шуршали под ногами, а в воздухе пахло землёй, дымом и каким-то детским, уютным прошлым. Маргарет, шагая рядом с Эмилией, чувствовала, как изнутри постепенно тает то, что накопилось в ней за недели — напряжение, сдержанность, бесконечный долг быть «достойной». Здесь… она просто была собой.

Как только Маргарет переступила порог, её обдало мягким, тёплым воздухом — аромат хвои, воска, пряной выпечки. Холл был высоким, просторным, с полированным дубовым полом, по которому скользили отблески дневного света. Над головой — изящная бронзовая люстра, не громоздкая, но утончённая, с матовыми плафонами, как лепестки лилии. Вдоль стен — резные буфеты с фарфоровыми статуэтками, в углу — высокий старинный барометр. Стена напротив входа украшена большим овальным зеркалом в позолоченной раме.

— У нас тут всё светлое — мама сказала, что мрамор её утомляет, — с гордостью сообщила Эмилия, стягивая перчатки.

Маргарет только успевала за ней, смеясь и стряхивая капли с накидки.

— Кажется, ты совсем не изменилась, — сказала она. — Только стала выше и громче.

— Я предпочитаю слова «грациознее и харизматичнее», — парировала Эмилия и толкнула двустворчатую дверь, ведущую в гостиную.

— Ну, как тебе наш новый дом? — спросила Эмилия, заметив, как Маргарет оглядывается.

— Он прекрасен, — честно ответила та. — Светлый, просторный… и совсем не пугающий.

— Мы старались! Мама настояла, чтобы всё было не слишком строго. Папа сначала хотел колонны в холле, как в банке, представляешь? Но она переубедила его. И вот — наш семейный компромисс!

Они вошли в гостиную, где пахло мятным деревом, яблочным пирогом и немного — чернилами. На подлокотнике лежала белоснежная кошка с пятнышком на носу.

— Это Флоренс. Не тронь её — укусит. Но она выглядит очаровательно, правда?

— Она прям как  ты, когда не высыпаешься, — усмехнулась Маргарет.

Зал был большой, но не вычурный. Два широких окна, обрамлённых светло-зелёными шторами, впускали мягкий свет. У одного окна — рояль с нотной тетрадью, исписанной рукой Луизы. У камина — несколько кресел с вышивкой на спинках, между ними — журнальный столик с вазой живых цветов и кружевной салфеткой. На стенах висели семейные портреты, но не парадные — а живые, тёплые: дети на качелях, Луиза с книгой в саду, Джордж, подкидывающий Эмилию в воздух, запечатлённые акварелью.

— Здесь мы собираемся по вечерам. Папа рассказывает смешные истории, мама вышивает, а я притворяюсь, что слушаю, но читаю книжки, — шепнула Эмилия.

Через стеклянную дверь гостиная соединялась с оранжереей — стеклянным залом с живыми растениями и плетёной мебелью. Маргарет сразу замерла от восторга: лимонное дерево, папоротники, герань, изящные орхидеи и даже несколько кактусов в глиняных горшках. Потолок стеклянный, но закопчённый временем — солнечный свет падал мягко, не ослепляя.

На полке — коллекция раковин, старинная лейка и акварели цветов, выцветшие от солнца. Здесь пахло землёй, мятой и теплом.

— Это мамин любимый угол. И Флоренс тут спит — под лавром, — улыбнулась Эмилия. — Иногда, когда идёт дождь, я просто сижу здесь и ничего не делаю. А кажется — будто живу.

Библиотека с тёмными панелями и высокими книжными стеллажами от пола до потолка. В центре — массивный письменный стол Джорджа, на котором аккуратно разложены книги, чернильница и чайник с чашкой. У окна — кресло с подушкой в цветочек, а рядом — табурет с вязаными носками, оставленными Луизой. В камине потрескивал огонь. Воздух был тяжёлым от запаха пергамента, лаврового мыла и дерева.

— Папа не разрешает мне трогать книги на верхней полке. Думает, что я уроню лестницу. Но я уже дважды их тайно брала. Особенно «Истории о запретных романах Востока», — с заговорщической улыбкой шепнула Эмилия.

Кухня была удивительно домашней: не мраморной и нарочито благородной, а уютной и обжитой. Медные кастрюли висели над плитой, на полке стояли баночки с вареньем и пряностями. На длинном деревянном столе — свежий хлеб, корзина с яблоками и вышитая скатерть. У окна — лавочка с подушками, откуда открывался вид на внутренний двор.

— Миссис Филдинг — наша кухарка — поёт, когда месит тесто. А ещё позволяет мне вылизывать миски с кремом, когда никто не видит. Но тебя она точно угостит имбирным печеньем.

На второй этаж вели двойные лестницы, симметрично расходящиеся от основного холла — они поднимались мягким изгибом, обитые ковровой дорожкой цвета чайной розы с золотистыми завитками. Перила были резными, дубовыми, украшенные латунными наконечниками.На повороте лестницы висели пастельные пейзажи в лёгких рамах — один из них изображал деревню в Хартфордшире, и Маргарет узнала старую мельницу, возле которой они когда-то собирали ромашки. Верхний холл второго этажа был широким и светлым, с высокими окнами, из которых струился дневной свет. Стены были выкрашены в оттенок бледного сливочного крема, пол устлан ковром с лёгким восточным узором, по углам — этажерки с книгами и фарфоровыми фигурками. С одной стороны открывался внутренний балкон, откуда виднелась гостиная внизу. Отсюда доносился слабый звон часов и негромкий голос Луизы, разговаривающей с кухаркой.

— Папа говорит, что балкон был построен для красоты, а мама говорит — для подслушивания, — с усмешкой заметила Эмилия.

Эмилия торжественно распахнула двери в комнату с двумя партами, меловой доской и высоким шкафом с атласами, учебниками, словарями — это уроковая. На столе — глобус, чернильницы, стопки бумаги и аккуратно сложенные карточки. У стены — фортепиано и шкаф с картами Европы и Британской империи. Возле окна — зонированный уголок для рукоделия: швейная корзина, пяльцы, аккуратные клубки пряжи.

— Здесь я мучилась над латынью и географией. А вон то пятно на полу — след от чернильницы, которую я уронила, когда плакала над сочинением по истории, — призналась Эмилия, прикусывая губу.

Следующей была музыкальная комната — небольшая, но утончённая. В центре — глянцевый рояль цвета слоновой кости, украшенный подсвечниками. У стены — арфа, мандолина и скрипка в бархатном футляре. На подоконнике лежали нотные сборники, а на пюпитре — открытая тетрадь Луизы с аккуратными записями. Воздух был наполнен лёгким запахом лаванды и дерева.

— Мама играет арфу, когда грустит. Папа не выносит звука мандолины, а я притворяюсь, что пою — и все делают вид, что это красиво, — призналась Эмилия с невинным видом.

Еще одна библиотека, Это было уютное пространство с полками от пола до потолка, креслом у окна и мягким абажуром. Здесь были книги о моде, поэзия, романы, философские заметки, дневники. Уголок был словно создан для размышлений и тишины. На столике — ваза с сухими розами, закладки, ароматные свечи.

— А теперь… — сказала Эмилия, делая таинственное лицо, — приготовься влюбиться.

Она схватила Маргарет за руку и с размаху распахнула белые двойные двери.

Маргарет сделала шаг внутрь — и замерла.

Комната была словно из снов — просторная, залитая мягким дневным светом, он проникал сквозь тонкие занавеси и ложился на мебель, как невидимая вуаль. Высокие потолки украшала изящная лепнина — тонкие цветочные узоры, белые, с чуть заметной позолотой по краям. От центра свисала хрустальная люстра — лёгкая, будто капли росы собрались в венец.

Пол был светлый — выбеленный дуб, гладкий, с узкими щелями, блестящий от полировки. При каждом шаге он едва слышно скрипел — уютно, по-домашнему. На нём лежал нежный ковёр — молочно-розовый, с узором из тонких веточек и бутонов.

Стены были выкрашены в тёплый персиково-розовый оттенок, почти сливочный. У изголовья кровати — панно с тонкой, едва заметной вышивкой. Вся палитра комнаты — розовая дымка, сливочное молоко, золото и капля крема.

Вдоль дальней стены стояла кровать — величественная, мягкая, с высоким изголовьем, обитым тканью. На ней — пышные подушки, игрушки, одеяло с рюшами и тонкий полупрозрачный балдахин, ниспадающий с потолочного карниза. Он слегка колыхался от движения воздуха. Кровать казалась таким местом, в котором можно было не просто спать, а утонуть — в мягкости, спокойствии и защищённости.

Напротив кровати — туалетный столик из выбеленного дерева. На нём — фарфоровая шкатулка, духи в резных флаконах, щётки, гребни, аккуратные ленты, круглое зеркало с позолоченной рамой. Всё располагалось с необыкновенным вкусом — не по-аристократически строго, а по-девичьи трепетно.

Слева от кровати стояла изогнутая кушетка — изящная, с округлым бортиком и изогнутыми ножками, обитая розовой тканью с вышивкой. Рядом — маленький столик на трёх ножках, на нём — свеча, томик стихов и чашка с остатками малинового чая.

Но сердце комнаты было — у окон.

Три больших изогнутых окна, украшенные белоснежными тюлевыми занавесками и лёгкими портьерами. За стеклом — сад и серый лондонский день. Прямо у окон, в самом светлом месте, стоял он — рояль.

Рояль был молочного цвета, с округлыми ножками и изящной формой. Его лакированная поверхность чуть блестела в лучах дневного света. Крышка была приоткрыта, будто приглашала прикоснуться к клавишам. На его крышке — нежная ваза с живыми цветами, закрытая нотная тетрадь и маленькая фигурка балерины в светлом трико.

Эмилия стояла в дверях, сияя, как будто только что вручила Маргарет весь мир.

— Ну? — её голос дрожал от нетерпения. — Он правда красивый, да?

Маргарет не отвечала. Она лишь медленно шагнула вперёд, глядя по сторонам — взгляд скользил от потолка к стенам, от кровати к зеркалу, от кушетки к окнам. Всё здесь было теплым, нежным, домашним. Всё говорило о Эмилии — мечтательной, музыкальной, душевной.

Эмилия подошла к роялю и осторожно провела пальцами по его краю.

— Мы выбрали его летом, — сказала она, — Я хотела, чтобы он стоял у окон. Чтобы музыка могла лететь прямо наружу… даже если никто не слушает.

Она села на скамейку и осторожно нажала одну клавишу. Прозвучал чистый, звонкий, прозрачный звук. Маргарет, наконец, повернулась к подруге, в глазах её была тёплая улыбка.

Эмилия подалась вперёд:

— Ну что? Нравится?

И тогда Маргарет рассмеялась — легко, искренне, по-настоящему.

— Это как попасть в сон. Только он тёплый. И настоящий.

Позади туалетного столика, чуть сбоку от кушетки, Маргарет заметила изящную белую дверь, едва различимую на фоне розовато-персиковых стен. Ручка была тонкой, из позолоченной бронзы — будто созданной для прикосновения с изяществом.

Эмилия, уловив её взгляд, подмигнула, подошла к двери и, остановившись на мгновение, обернулась с заговорщицкой улыбкой.

— Итак, любимое моё место во всём доме — моя гардеробная. Та самая, о которой я тебе говорила.

Дверь отворилась, и перед Маргарет раскинулся маленький, но изысканный женский мир, созданный с невероятной любовью к красоте.

Гардеробная была не просто шкафом — это была настоящая будуарная комната, мягко освещённая настенными светильниками и усыпанная теплом, ароматами и цветами.

Вдоль стен тянулись высокие открытые шкафы, каждый с бархатными вешалками. На них — платья самых разных оттенков: от бледно-розового до глубокого винного, от кремового до оттенка фиалки. Ленты, шлейфы, оборки и бисер — каждое платье казалось как картина, как отдельное настроение.

На открытых полках аккуратно разложены шляпы с вуалями и перьями, коробочки с перчатками, бархатные футляры с украшениями. На одном столике — расчески с жемчужными ручками, флаконы с духами, шкатулки с бантиками и пуговицами, маленькие зеркальца, кружево.

На изогнутой банкетке у стены — сложены шелковые накидки, а в углу стояло высокое зеркало в резной раме, в котором, как в портрете, отражалась сама Эмилия — румяная, счастливая, в своем элементе.

Посреди комнаты — невысокий столик с выдвижными ящиками, на котором стояли миниатюрные статуэтки, шкатулки с пуговицами, золотыми булавками и вышивками. Под столиком — небольшая бархатная коробка, в которой аккуратно лежали туфельки на шнуровке, каждая пара — как маленькое сокровище.

В углу — высокое зеркало в овальной раме, перед ним — изогнутая банкетка в пыльно-розовой обивке. Напротив — небольшой туалетный столик, усыпанный флаконами духов, пудреницами, жемчужными заколками и миниатюрными шкатулками.

Воздух был насыщен ароматом ванили, пудры и сухих лепестков роз. И в этой комнате, наполненной пастельными оттенками, света было ровно столько, чтобы всё казалось приглушённым и сказочным.

Маргарет на миг задержала дыхание. Это был не просто гардероб. Это был мир девичества, мечт, тайн и праздников. Она даже не сразу смогла сказать хоть слово — только прошлась взглядом, медленно, будто боялась упустить хоть одну деталь.

Здесь всё говорило о том, что Эмилия жила полной жизнью. Умела радоваться. И умела делиться этой радостью.

— Вот она! — воскликнула Эмилия, вбегая внутрь с сияющими глазами. — Моё любимое место во всём доме! Гардеробная, о которой я тебе говорила на балу! О, Маргарет, ты только посмотри!

Она закружилась на месте, обвела рукой всё пространство, будто представляла зал театра: — Здесь платья по сезонам, вот тут накидки, а здесь мои шляпы! А здесь… — она выдвинула один из ящичков и показала шёлковый платок с вышивкой, — …мне бабушка прислала из Парижа!

Маргарет с улыбкой смотрела на подругу — та вся светилась, глаза блестели, голос прыгал от волнения, словно она снова была той девочкой, с которой они бегали босиком по полю в Хартфордшире.

Эмилия продолжала:

— А ещё тут ароматические саше, чтобы одежда пахла лавандой, а этот угол я мечтала сделать для украшений, но—

Вдруг она резко остановилась, будто вспомнив что-то важное. Улыбка чуть смягчилась, и она повернулась к Маргарет, неловко рассмеявшись.

— Ох… — прошептала она, будто сама себя оборвала. — Я всё говорю: “моя комната”, “мой шкаф”, “мои платья”…

Она резко выпрямилась и виновато посмотрела на подругу:

— А ведь у тебя будет своя комната. Прости! Я так увлеклась…

Она подошла и взяла Маргарет за руку, чуть крепче сжав:

— Я так счастлива, что ты здесь, — схватив Маргарет за руку, стремительно потащила её за собой по коридору. Юбки шелестели, каблучки постукивали по гладкому полу, и Маргарет невольно рассмеялась в ответ — так легко, как давно уже не смеялась.

— Эмилия, подожди… — с трудом выговорила она, стараясь не споткнуться. — Ты ведь как ураган!

— Нет, я — хозяйка! — крикнула та через плечо и подбежала к двери напротив. — Вот! Твоя комната. Гостевая. Но я настаивала, чтобы она была особенной, не как обычная комната для гостей.

С этими словами она распахнула дверь, и перед Маргарет открылась изысканная, светлая комната, словно сошедшая с открытки.

Первое, что она почувствовала — это прохладный аромат свежего белья и лёгкий цветочный запах, будто в комнате совсем недавно расставили свежие пионы или чайные розы. Стены были окрашены в мягкий кремово-молочный оттенок, украшенные тонкими декоративными панелями и изящной лепниной под потолком. На полу лежал вышитый ковёр в розовато-голубых тонах, удивительно мягкий под ногами. У окна — высокая кровать с резным изголовьем, задрапированная лёгким балдахином из полупрозрачной ткани цвета слоновой кости. Подушки аккуратно разложены, покрывало ровное, и всё выглядело так, будто комната ждала только её. Прямо напротив кровати стоял туалетный столик из светлого дерева с овальным зеркалом и маленькими ящиками — на нём уже лежала щётка, флакон духов, несколько заколок. Всё продумано. Возле одной из стен — удобная кушетка, обитая светло-песочной тканью, с изогнутой спинкой и мягкими подушками. Рядом — круглый столик, на котором стоял небольшой серебряный поднос с чайным сервизом и вазочкой с конфетами.А у окна — высокие занавеси из розовато-персиковой ткани, аккуратно перевязанные кистями. Через стекло пробивался мягкий, рассеянный дневной свет. Комната была не слишком большой, но уютной и благородной — как маленький уголок покоя в огромном городе.

Эмилия стояла в дверях, наблюдая за реакцией подруги.

— Я хотела, чтобы тебе было… по-настоящему хорошо. Чтобы, когда ты просыпалась утром, тебе казалось, что ты — не гостья, а житель этого дома.

Маргарет обернулась к ней, в груди разлилось то самое чувство, от которого иногда перехватывает дыхание — благодарность и тихое счастье.

— Спасибо, Эмилия, — прошептала она. — Это… идеально.

Эмилия только подмигнула и шутливо сказала:

— А теперь — распаковывайся, принцесса Хартфордшира. На завтрак — пирожные и горячий шоколад.