Маргарет

Весь день прошёл в разговорах и смехе. Они гуляли по дому, пили горячий чай с пирожными в гостиной, заглядывали в старые альбомы и вспоминали глупости, которые делали в детстве. Эмилия была, как всегда, оживлённой, живой, говорила без умолку, то шепча, то восклицая — а Маргарет просто слушала, напитываясь теплом этих моментов.

Когда за окнами окончательно стемнело, и в камине в комнате Эмилии трещали дрова, девушки уютно устроились на широкой кровати под вышитым покрывалом, забравшись с ногами и завернувшись в мягкий плед. На низком столике у кровати остывал шоколад, рядом лежала коробка с засахаренными лепестками роз, которую Эмилия берегла «на особый случай».

Они переговаривались шёпотом, будто снова были подростками в пансионе и боялись, что кто-то услышит.

И вдруг Эмилия, зарывшись в подушку и повернувшись к Маргарет, мечтательно вздохнула:

— Ох, Маргарит, знаешь… Он другой.

Маргарет чуть приподняла бровь, зная, кого она имеет в виду, но всё равно решила уточнить:

— Он — это…?

— Лорд Эшвуд! — тут же оживилась Эмилия, сев поудобнее. — Ну, вообще-то, Генри Себастьян Альфред Уэлдон, виконт Эшвуд… но ты понимаешь!

Она засмеялась, а потом мечтательно посмотрела в потолок:

— Я же уже говорила тебе про него, — снова подала голос Эмилия, взволнованно поправляя плед на коленях. — Ну, про Генри… виконта Эшвуда. Просто ты не понимаешь, Маргарет, он совсем не такой, как остальные.

Маргарет слегка усмехнулась, уловив, как подруга, сама того не замечая, уже называла его не «лордом», а по имени.

— Я слушаю, — мягко сказала она. — Расскажи, какая его семья?

— Семья… — Эмилия на секунду задумалась.

— Ну, как я уже говорила, древний род. Эшвуды владеют землями в Нортгемптоншире, у них там огромное поместье с садами, озером и даже собственной часовней. Мать — леди Кларисса — настоящая аристократка: строгая, утончённая, держит себя с достоинством. Но не холодная. Я слышала, что она очень заботливая и лично следит за библиотекой в их доме. А вот отец — граф — почти не появляется на приёмах. Он занимается политикой, дружит с министрами и всё время в клубах. Мне кажется, они с Генри не слишком близки.

Маргарет слушала внимательно, наблюдая, как у подруги на щеках разгорается румянец.

— А он сам? Каков он, вне балов?

Эмилия оживилась ещё больше, её голос стал быстрее:

— Он… сдержанный. Такой вежливый, но не надменный. Никогда не говорит лишнего, не сплетничает, не делает грубых замечаний — в отличие от половины Лондона. Он может быть ироничным, но никогда злым. Иногда он будто держит всех на расстоянии, но когда смотришь ему в глаза — видишь, что там… что-то есть. Что он всё чувствует, просто молчит. Наверное, это потому, что он слишком хорошо воспитан, чтобы позволить себе быть откровенным. Или слишком рано повзрослел.

Она закусила губу, на секунду замолкая.

— Я слышала, что у него умер младший брат несколько лет назад. Это было очень тяжело для всей семьи. Может, с тех пор он и стал… ну, немного печальным. Но в нём нет горечи. Он просто будто… один.

Эмилия посмотрела на Маргарет и прошептала:

— Иногда мне кажется, он так же устаёт от всего этого блеска, как и я. И когда он рядом— мне спокойно. Он никогда не заигрывает, не обещает — но каждое его слово, каждый жест… ты чувствуешь, что он говорит искренне.

Она вздохнула — не театрально, а по-настоящему — и снова уткнулась в подушку, прижав её к груди:

— Прости, я слишком много говорю. Но я просто не могу держать это в себе. Никто бы не понял, только ты.

Маргарет молча коснулась её руки и чуть улыбнулась:

— Говори сколько хочешь. Мне нравится слышать, когда ты говоришь о чём-то… настоящем.

Эмилия взглянула на неё с благодарностью, а затем, уже тише, добавила:

— Ты думаешь, он может… когда-нибудь… почувствовать то же, что и я?

Маргарет не сразу ответила. В окне тихо плескался ночной дождь, а в камине осыпался уголёк.

— Если он такой, как ты говоришь, — сказала она наконец, — то, возможно, он уже чувствует. Просто не решается показать.

Эмилия резко оживилась, словно в ней вновь вспыхнул свет.

— А теперь ты! — сказала она с заговорщицкой улыбкой и весело толкнула Маргарет в плечо. — Довольно о моих виконтах и морозных лесах. Рассказывай. Кто он? Тот мужчина, с которым ты танцевала на балу. Высокий, тёмноволосый, с таким… почти холодным лицом. Но взгляд у него был совсем не холодный. Я заметила!

Маргарет чуть отстранилась, неловко поправляя плед.

— Я… не знаю, о ком ты.

— О, ну конечно, — фыркнула Эмилия. — Не будь такой. Он всё время смотрел на тебя. Высокий, в чёрном фраке, с очень правильными манерами. По-моему, он из весьма уважаемой семьи. Я слышала, кто-то называл его мистер Брэдфорд.

— Это Теодор Брэдфорд, — наконец ответила она, чуть тише. — И он для меня ничего не значит, кроме того, что он… странный. Холодный. Высокомерный до невозможности. Будто нарочно хочет унизить — словами, взглядами, паузами. Даже во время танца он не постеснялся задеть меня. Сказал, мол, «по мне сразу видно, что я недавно в Лондоне». Как будто это что-то постыдное.

— О, как грубо… — прошептала Эмилия.

— А ещё мы виделись снова. На выставке у Рэтклиффов, — Маргарет чуть скривилась. — Я стояла, наслаждалась картиной — морем, штормом… И тут — его голос за спиной. Такой холодный, спокойный, будто он всегда заранее знает, как ты отреагируешь: «Моря всегда опасны, особенно когда не знаешь, за каким горизонтом скрываются рифы». Ну разве не притворно?

— И что ты сказала?

— Мы заговорили. Или, скорее, он начал подколки, а я пыталась держаться. Он — тот тип, кто при каждом удобном случае умничает. Будто вся его жизнь — театр, а он играет роль мудреца, наблюдающего со стороны. Всё время говорит с иронией, с полуулыбкой, и всё будто напоказ. А еще он спросил  запомнила ли я наш танец.

— Но ведь ты…

— Да, я запомнила наш танец. Запомнила слишком хорошо. И всю ночь после бала не могла выбросить его из головы. Но это не даёт ему права так нагло говорить об этом, будто он уверен, что я о нём мечтаю. Как будто всё предсказуемо, и я — просто ещё одна наивная девочка в его игре.

Эмилия чуть улыбнулась, но мягко:

— Так ты всё-таки думаешь о нём.

Маргарет бросила на неё взгляд — почти колкий.

— Потому что он лезет в голову, Эмилия. Как заноза. Его невозможно просто забыть. Он говорит тебе какую-нибудь острую фразу — и ты потом три дня прокручиваешь её в уме, думая: он это сказал со злобой? С интересом? Или просто ради удовольствия наблюдать, как ты мучаешься?

Эмилия тихо засмеялась, но прикрыла рот рукой:

— Ну, Маргарет… ты описываешь мужчину, который либо очень опасен, либо очень интересен. Или и то и другое.

Она перевела дыхание, и в голосе её появилась усталость:

— А потом он сказал… что он человек, который выбрал долг. Не чувства, не желания — долг. Всё с таким видом, будто это делает его благородным. А я… я не знаю. Он вроде интересный, это правда. Но и странный. Очень странный. Словно держит дверь приоткрытой, а потом захлопывает её прямо перед тобой. Он сказал, что я похожа на шторм, — с горькой усмешкой добавила она. — Не знаю, хотел ли он обидеть или… польстить. А может, просто развлекался. Он всегда говорит так, чтобы ты потом ломала голову — что он имел в виду?

Эмилия смотрела на подругу, чуть приоткрыв рот. Потом тихо сказала:

— Ты говоришь так, будто он тебе встал поперёк души.

— Потому что так и есть. Он… заноза. И главное — я позволяю ей оставаться. Потому что не могу вытолкнуть. Не могу не думать. Он путает. Злит. Но притягивает.

— Это и есть самое опасное, — прошептала Эмилия. — Когда ты не знаешь, что в нём — угроза или обещание.

Маргарет откинулась на подушки, устало прикрывая глаза.

— Его остроумие режет, Эмилия. Он говорит будто ласково, а ты потом полдня думаешь, не смеялся ли он над тобой. И каждый раз, когда он подходит ближе — он не приближается по-настоящему. Он всё время «со стороны». Он вечно смотрит с берега. Боится промочить ботинки.

Эмилия молча смотрела на подругу, будто видела, как в ней борются эмоции — раздражение, боль, странное влечение. Но не перебила.

— Но он тебе понравился? — Эмилия улыбнулась краешком губ. — Признайся, хотя бы чуточку?

— Он умеет понравиться, — резко ответила Маргарет. — Потому что говорит как актёр: гладко, вежливо, с идеально подобранной интонацией. Но за этим — нет тепла. Только холодная наблюдательность

Некоторое время они молчали. В комнате потрескивал камин, а за окнами лениво стучал дождь. Маргарет уставилась в одну точку, будто снова проживала тот вечер на выставке, слышала его голос, видела его взгляд…

— Если бы он тебе не нравился, ты бы не говорила о нём так часто, — вдруг тихо, с лукавой улыбкой сказала Эмилия, подперев подбородок рукой.

Маргарет резко повернулась к ней:

— Что? Ну уж нет. Не смей. Это просто… недоумение. Раздражение. Размышления.

— О, конечно, — кивнула Эмилия с самым невинным видом. — Просто твой мозг занят исключительно анализом высокомерия и саркастичности одного господина. Научный интерес.

— Именно, — твёрдо подтвердила Маргарет, но на её щеках уже выступил румянец.

— Ну разумеется, ты анализируешь его поведение, манеру речи, мотивы… и даже выражение глаз исключительно ради выводов. Не потому, что он тебе хоть немного интересен.

— Эмилия, — строго сказала Маргарет, — ты сейчас переходишь границы.

Эмилия расхохоталась и упала спиной на подушки:

— Ах, Маргарет, ты ужасно забавная, когда злишься. Признайся — ты не можешь его выкинуть из головы!

— Не могу выкинуть… потому что он раздражает! — с нажимом произнесла Маргарет, но сама уже едва сдерживала улыбку. — Он невыносимый.

— Ты просто хочешь ещё одну встречу, — закончила за неё Эмилия, прищурившись.

— Замолчи. — Маргарет швырнула в неё подушку, и они обе рассмеялись.

Комната снова наполнилась смехом, лёгким, искренним — таким, каким смеются только те, кто знает друг друга с детства. И хоть имя Теодора Брэдфорда больше не прозвучало, тень его всё равно осталась в воздухе. Теплом в щеках. Странной щекой в груди.

И где-то, глубоко внутри, Маргарет знала — ещё одна встреча точно будет. Хотела она этого или нет.