Нежная боль

Если бы ещё месяц назад Анечке кто-то сказал, что сердце будет замирать при виде уличного хулигана, она бы покрутила пальцем у виска и смело назвала этого человека сумасшедшим.

Теперь же кажется, будто она сама сходит с ума.

Каждое утро начинается с тяжёлых, почти осуждающих взглядов родителей. Татьяна Ильинична молча ставит дочери тарелку с едой, садится рядом с мужем и демонстративно смотрит в стену перед собой. Молчанка продолжается. Отец за несколько прошедших дней стал мягче, иногда обращает на дочь внимание и говорит, как нужно делать, а как нет — плохо помыла посуду, не везде протёрла пыль, недостаточно хорошо зазубрила материал для экзамена при поступлении. Аня тихонько соглашается, принимая все замечания, и переделывает, желая получить следом похвалу, но в ответ лишь короткий взор.

Занятия по биологии становятся интенсивнее, а Алтыннур Эльдаровна повышает сложность каждого задания в несколько раз. Аня старается успевать за новыми темами, пытается проглотить весь новый материал и овладеть им, но получается из рук вон плохо: генетика даётся с трудом, ботаника на её фоне казалась элементарной, а цитология заставила думать о том, чтобы попросить помощи у отца, но вместо этого Пушкина ночи просиживает за учебниками и дополнительными пособиями, вместо того чтобы обратиться к Илье Макаровичу. Алтыннур Эльдаровна усердия девочки отмечает, родителям по телефону об этом докладывает, но сердитости их это никак не смягчает. Несколько раз бедняжка уснула за столом в мучительных попытках зазубрить процесс восстановления клетки, и только бьющий в лицо свет от настольной лампы заставил распахнуть глаза.

В школе учителя начинают активнее наседать с подготовкой к поступлению в вузы своих учеников. Ильнара Азатовна, выделившая круг ребят, которые решили усиленно готовиться к математике, активно помогает им в усвоении старого материала и нового. Ольга Николаевна с воодушевлением записала в тетрадь имена учеников, которые выбрали для себя литературу как основное направление для подготовки, среди них и Соловьёва. Возвращая учительнице книгу, которую Аня брала ещё давным-давно, женщина обратилась к девочке с вопросом, не хочет ли она обратить внимание на столь изысканный и вдохновляющий предмет. Пушкина губы поджала и взгляд виновато отвела. «Я в медицинский пойду, Ольга Николаевна, мне о биологии нужно думать», — пробормотала тогда и быстренько покинула кабинет, чувствуя хмурый взор спиной.

Ильдар на всю начинающуюся суматоху отмахивается. Ногами болтает, на лавке перед школой сидя, по сторонам глазеет в любопытстве. Аня смотрит на друга и не понимает, как можно относиться к собственному будущему столь безрассудно. Кажется, будто его устраивает та жизнь, которая может быть, — завод. Кто-то бежит со всех ног прочь от этой ямы, упав в которую уже не выбраться, а некоторые легкомысленно и бодрой походкой шагают навстречу и ныряют в неё с головой. Аня знает, что Байцин совсем не глупый парень, это видно в его взгляде. Он словно в облаках летает, на переменах глазки блаженно прикрывает и вздыхает тяжело, будто весь груз мира на своих плечах тащит. Пушкина, наблюдая за одноклассником, себя не сдерживает, называя Ильдара ленивцем и бессовестным, ведь списывать он с каждым разом начинает всё чаще.

Увидеться с Валерой за эти дни удалось всего несколько раз после занятий по биологии, когда Алтыннур Эльдаровна задерживала до позднего вечера. Она заметила его макушку из окна на кухне, когда женщина старалась объяснить разницу между ДНК и РНК. Аня честно пыталась вникнуть в мысль, которую до неё хотели донести, но всё внимание теперь было на Валере. Она каждый раз одёргивала себя, чтобы не выглянуть, стараясь не отрывать глаза от листочка с рисунками и табличками Алтыннур Эльдаровны. На часы зыркала из-под ресниц, следя, как секундная стрелка медленно тикает. Терпение было на исходе, ёрзать на стуле начала. Хотелось скорее скидать все тетрадки в сумку, нацепить пальто и прочь из квартиры вылететь. Но сидеть пришлось до последнего, пока в голове не отложились все новые знания.

От Алтыннур Эльдаровны до дома всего десять минут медленным шагом. Это время оказалось для Анечки лучшим. Тёплая рука Валеры согревала её, обжигая ярче всякого мороза. Прохожих почти не было, будто никто не решался нарушить уединение двух влюблённых молодых людей, чьи сердца только познают друг друга и себя самих. Они говорили немного, чаще всего это Аня делилась всем, что произошло с ней за день. О чём-то болтала с большой охотой и нетерпением, о другом же нарочно умалчивала.

Так опустила подробности об Айсаре, который всё никак оставить бедняжку не может. Деньги, который бесцеремонно отобрал, так и не вернул, а она и не вспоминает, чтобы Валеру лишний раз не беспокоить и с Енаклычевым не связываться. Слова его про то, что Туркину не нужна, отгоняет от себя куда подальше. Но этот малолетний бандит сам нашёл её в коридоре школы и решил, что пройти мимо не может.

— Оп-па, денежки принесла? — брякнул он, руки по карманам брюк спрятав.

За спиной двое друзей-подпевал, а сам нос задирает к потолку. Аня сумку к себе только сильнее прижала, но глаза от него не отвела. Чувство собственного достоинства не позволило. Товарищи парня похрюкивали от удовольствия, наблюдая за тем, как девчонка медленно отходит в сторону, начиная подрагивать от страха.

— Я тебе ничего не должна. Можешь и мне не возвращать. Но если продолжишь преследовать и клянчить деньги, я буду вынуждена всё рассказать Турбо. Ясно? — старалась уверенно говорить Аня, но было слышно, как голос вот-вот готов сорваться.

— Всё никак не угомонишься, — цокнул Айсар, резко шагнув к Пушкиной.

Она спиной бьётся о стену. Ловким движением Енаклычев зажал её, а друзья его умело заслонили их от любопытных глаз учеников. На некоторых даже пришлось зыркнуть угрожающе, чтоб неповадно было. Аня смотреть на Айсара категорически отказывалась, стреляя взглядом куда угодно, только не на него.

— Ты пожалуешься, защитник твой решит со мной поговорить, а я потом сделаю так, — он рукой от лица по шее вёл, заставляя девочку вздрогнуть, — что тебя по всей улице пустят. Ясно? — передразнил он, блеснув очами.

Объяснил достаточно просто и ёмко, Аня быстренько все уяснила, решив про весь их разговор умолчать и забыть как страшный сон. Валера пытался узнать, вернул ли обидчик деньги, но Пушкина ловко перевела тему, Турбо и моргнуть не успел, как оказался втянут в иной вопрос обсуждения. Об этом вспоминать больше не приходилось за прошедшие дни, да и Валера был занят совсем другими делами, о которых рассказывать не собирался.

Неделя пролетела так быстро, что Аня и оглянуться не успела, как наступила солнечная и тёплая суббота. Выходя вчера с занятий по биологии, она надеялась увидеть на лавке поджидающего её Туркина, но на месте никого не оказалось. До дома шла быстрее обычного, оглядываясь по сторонам и вздрагивая от каждого шороха. В квартиру залетела подобно пули, в комнате спряталась и в учебниках зарылась. Она в них точно в домик заперлась, чтобы никто не отвлекал. Думать ни о чём не хотелось, а усердное повторение структуры клетки отвлекало. Перед тем как позволить себе уснуть, отдавшись темноте, Аня вдруг отметила, что должны были быть танцы в ДК, Валера говорил, что они каждую пятницу. Неужели пошёл без неё?

Суббота начинается с приятного аромата свежеиспечённых оладьев с изюмом. Рядом своё почётное место занимают блюдца со сметаной и мёдом, а на плите свистит чайник, заставляя отвлёкшуюся Татьяну Ильиничну ахнуть и подскочить с дивана в гостиной. Женщина не обращает никакого внимания на показавшуюся из-за двери своей комнаты дочь. Аня терпит это уже достаточно долго, чтобы начать злиться. Она не сделала ничего ужасного, чтобы родители позволяли себе негодовать. Лишь высказала собственное мнение, на что решалась до сего момента крайне редко. Но изменить уже что-либо нельзя, ей необходимо смириться с участью и адаптироваться к новым особенностям поведения мамы и отца.

Зайдя на кухню, Пушкина крадёт оладушек с общей стопки и возвращается в комнату, пока Татьяна Ильинична бежит отвечать на зазвонивший телефон. Часы на стене показывают почти одиннадцать, над городом играют солнечные лучи, заглядывая в чужие квартиры, а по улице начинают бегать мальчишки и девчонки, радуясь теплу. Они прячут руки в рукавицах, лепят снежки и гоняются друг за другом с воплями и криками. У магазинчика останавливается машина с яркой надписью «Хлеб», а через мгновение слышится недовольный мужской возглас «Әх син!..» (Да ты ж... в пер. с татарского). Наблюдать за тем, как живёт окружающий мир, оказывается для Ани крайне любопытно, она чуть ли нос из окна не вытаскивает, когда замечает, как компания мальчишек идёт в сторону коробки. Узнать среди них Лампу и Минуса не составляет для неё никакого труда. Они спорят, толкают друг друга в снег. Минус получает подножку и брюхом валится на землю, заставляя друзей расхохотаться в голос. Аня сама смешок не сдерживает.

Удар по окну приходится резко и неожиданно, Пушкина подскакивает на месте. Снежок прилетает точно в стекло. Сердце от испуга готово выпрыгнуть прочь, оставляя девочку одну. Но хватает короткого взгляда, чтобы заметить знакомую улыбку. Окно, утеплённое ватой, распахивает быстро и безо всяких сожалений о возможном продуве и холоде в комнате. Аня совсем не думает об этом, когда дёргает ручку со всей силы и чуть ли не переваливается на улицу. Появляется перед Валерой как есть: в ночной сорочке из хлопка и накидке, с растрёпанными в разные стороны волосами, заспанными глазами, но с искренней улыбкой на устах.

Холод под одежду проникает, тельце девичье в своих ледяных объятиях сковывая. Аня замечает новую кожаную куртку на плечах, голубую кепку, которую сейчас носят все пацаны, — их личный писк моды. Валера расслабленно стоит, руки спрятав в карманы и ногу отставив. Буквально показывает, насколько он спокоен.

— Выходи, — легко бросает Туркин, головой в сторону махнув. — Погода — песня, — улыбается легонько, точно радость свою скрыть пытается.

Аня смотрит на свой внезапный подарок судьбы в лице Турбо. Понимает, что не может просто сорваться и покинуть дом, когда родители установили над ней тотальный контроль. В среду она задержалась всего на пятнадцать минут, а получила серьёзный взгляд от матери и осуждающую реплику от отца. Губа непроизвольно дрожать начинает. Неприятное режущее по груди чувство заставляет девочку потупить взгляд и нахмуриться. Это та жизнь, которая должна у неё быть? Что такое счастье? Она живёт и не знает ответ на данный вопрос.

— Не могу, Валер. Родители не пустят, — произносит, как бы обидно и тяжело ни было.

— Я билеты на каток в центре достал, Ань, — вытягивает из кармана две небольших бумажки и машет ими. — Скоро закроют ведь...

Аня окно затворяет, когда слышит недовольный голос матери и шаги. Нельзя, чтобы Валеру заметили. Проблем не оберётся девчонка тогда. Щеколду успевает задёрнуть перед тем, как дверь открывается и на пороге комнаты со сложенными на груди руками и полным недовольства взглядом появляется Татьяна Ильинична. «Тебя Ильдар к телефону», — сквозь зубы выговаривает женщина и, развернувшись на пятках, уходит прочь.

Аня к телефону бежит сломя голову. За трубку хватается и к уху крепко прижимает.

— Ильдар, ты зачем звонишь? — торопится Аня. Перед окном её ждёт чуть более важный человек. Сейчас она чувствует именно это.

— Анька, будь другом, выручай! Я за математику сел, а тут ата-ас, — протяжно стонет Байцин. — Ни шиша не понял, а если в понедельник Ильнаре Азатовне долги не сдам, то хана мне. Убьёт бабка.

В голове Анькиной складывается всё, как решение элементарного уравнения, где Х — это каток, 2 — помощь другу с математикой, а 4 — разрешение от мамы надолго уйти. Ответ сам всплывает перед Пушкиной.

— Мам, — достаточно громко, чтобы Татьяна Ильинична точно услышала её, говорит Аня, — Ильдар предлагает задания по математике вместе сделать. Он немного не понимает, а я ему объясню и сама повторю. Можно мне к нему? — нагло врёт, ни капли не краснея.

Тишина длится недолго. Из гостиной женщина показывается достаточно быстро. Облокачивается на стену, уперев руки в бока, взор с дочери серьёзный не спускает. Без всяких слов Аня понимает, что хочет сказать мама. Она видит напротив себя непреклонный кусок камня, который никак не поддаётся огранке. «Точно к Ильдару?» — прищурившись, спрашивает Татьяна Ильинична. На дочь смотрит, как на виновную в ужасном преступлении девочку. Аня трубку телефонную матери протягивает, но та лишь отмахивается, скрываясь обратно в гостиной.

— Так ты придёшь? — не сдерживается Байцин.

— Нет, прости, не смогу, — шепчет она, прикрываясь ладошкой. — В другой раз обязательно, но сегодня никак. Извини.

Разговор на этом заканчивается, и Пушкина в комнату обратно забегает. Окно растворяет и высовывается из него. «Сейчас спущусь», — успевает только вымолвить и тут же закрывает. Собирается впопыхах: колготки с начёсом натягивает, пытаясь волосы в причёску собрать; юбку бордовую фланелевую выбирает и водолазку в рубчик. Одевается по последнему слову моды, Татьяна Ильинична такой выбор не оценит, если заметит, поэтому пальто накидывает в комнате, а приколотые заколочки под шапкой скрывает. В коридор выпархивает, точно крылья несут её. Сапоги тянет что есть мочи, шарф вязаный вокруг горла обматывает, пряча его в тепло. С чугунного радиатора рукавицы стягивает и за дверь вылетает. Пока вниз по лестнице бежит, мелочь подсчитывает — ровно рубль. Не так много, как хотелось бы, но вполне хватит на проезд и горячий чай с шиповником.

Губы в улыбке сами собой растягиваются, когда она на Валеру натыкается. Стоит весь из себя крутой, руки по карманам, кроссовки чёрные от снега уже промокли.

— И как же тебя отпустили? — с ухмылкой спрашивает, с девочки взгляда не сводя.

— Я у Ильдара математикой занимаюсь, — пожимает плечами и хихикает, не в силах эмоции спрятать. Не хочет этого.

Аня в окошко поглядывает, высматривая, не следят ли за ней. Никого не находит и выдыхает спокойно, утягивая Туркина подальше от дома. Валера, пока до остановки идут, о своей поездке в Москву рассказывает, как раз всю пятницу там провёл, пока Анечка его в ожидании томилась. Про красоту столицы вещает так, что девочка на происходящее вокруг внимания уже не обращает, только на губы парня смотрит, следит за их шевелениями. Он про Красную площадь упоминает, про мавзолей, где Ильич покоится. Про Ленинские горы говорит с таким восторгом, будто на Эверест забрался и непокорённую ранее другими альпинистами вершину присвоил. Всё в Москве другое: воздух, люди, дороги, еда и многое иное. Дышать там легче, будто свобода, какой здесь, в тесной и душной Казани, никогда не сыскать. Люди злые, точно акулы, плывущие за своей жертвой, — хотят кусок пожирнее оттяпать и желательно с кровью, чтобы подобным себе показать, какую добычу им удалось отловить в этом мире убийц. Дороги будто пропитаны роскошью: молодежь в дорогой, импортной одежде, машины выстраиваются в пробки, автобусы чистые и приходят к остановке каждые пять минут. Еда определённо вкуснее, чем на родине. Даже не внушающий доверия беляш на вокзале оказался дешевле и насыщеннее в своём вкусе, нежели родной и привычный перемяч.

Аня замечает, с какой нахлынувшей радостью Валера рассказывает о своей поездке, обходя главный вопрос — зачем он туда ездил? Билет в одну сторону стоит порядка четырнадцати рублей за место, а ещё обратно. Что такого этот парень мог делать в столице, что покрывает его затраты на поездку? Пушкина боится предполагать самостоятельно, вдруг надумает лишнего и только сама накрутит себя. Она осознаёт, что, когда на улицах такая делюга, каждый сам за себя и в Москву пацаны ездят не на мавзолей смотреть — Валерка говорит красиво, но правду ли? Аня не успевает пискнуть, как он хватает и тянет её к подъехавшему на остановку автобусу. «Шевелись быстрее, Анька! Уедет же!» — смеётся Туркин, размахивая свободной рукой, пытаясь привлечь внимание водителя. В салон забегают, и двери тут же закрываются. Пушкина уже хочет за проезд заплатить, как Туркин её одним взглядом останавливает и на сиденье присесть заставляет, давая понять, что сам всё сделает. Рассчитывается за двоих.

До центра едут быстро и безо всяких пробок. Дороги, несмотря на субботний день, абсолютно свободны. Аня замечает взгляд бабушки с соседнего кресла, и он совсем не тот добрый взор приятной женщины, которая вздумала полюбоваться парой. Она глядит с осуждением и некоторой злобой, от которой по спине у Пушкиной мурашки бегут, когда они пересекаются глазами. Что вдруг пошло не так, девочка не знает, но внимание Валеры к этому не привлекает, слушая, как они в поезде ехали из столицы. Про пожилого мужчину рассказывает, как тот в нарды Валерку обыграл и тумаков всем наставил. Но «по-чесноку всё было, никаких предъяв деду». Упоминает, как Маратка, совсем без брата страх перед старшими потерявший, чуть проблем им в культурной познавательной экскурсии по Москве не нажил, но дружок его, Пальто, ситуацию спас, хоть сам в руки к ментам загремел. Ане это кажется странным, пытается наводящие вопросы задать, но Валера умело не уходит, а убегает от ответа.

Выпрыгивают на Кремлёвской, точно напротив главного университета республики. Люди стекаются к Чёрному озеру: школьники кучками рвутся ко входу в парк, чтобы на пони посмотреть и на коньки побыстрее вскочить; взрослые совсем маленьких детишек за руки тянут, чтобы с картонным Дедом Морозом сфотографировать и в рамку вставить после проявления ленты; парочки не спеша плывут к ёлке и чтобы после в булочной спрятаться и отогреться в прикуску с творожниками и ягодным чаем. Валера Анечку за руку держит, сквозь толпу за собой ведёт. Медленно шагают к Арке влюблённых у центрального входа, где по углам попрятались парочки, шепча друг другу на ушко нежные и страстные признания.

— Как красиво, — восторженно тянет Аня, проходя мимо украшенной деревянными игрушками и яркими огоньками ёлки.

— То ли ещё будет, — ухмыляется Туркин и через белую арку их проводит, рук не расцепляя.

Несмотря на озаряющее солнце, красота парка неоспорима. Вдоль широких прогулочных тропинок женщина ведёт серого пони, запряжённого в маленькие сани, специально для привлечения внимания маленьких ребятишек. У стремящейся ввысь ёлки собрались почти все посетители парка, головы вверх задирая и звезду на её макушке пытаясь разглядеть. У продавца с горячими напитками очередь из давно продрогших до нитки детей выстроилась, бедняга только и успевает разливать по стаканам то чай, то шиповник. Валера Пушкину тащит к прокату, где женщина бальзаковского возраста в толстой фуфайке и сером фартучке с несколькими карманами упросит уточнить размер ног. В обмен на билеты Аня под свою ответственность получает поношенные людьми и измотанные временем фигурные коньки, а Туркин шустро меняет кроссовки на «коробки»Вид хоккейных коньков, на которых катались в СССР и помогает девочке со шнуровкой. Опускается перед сидящей на холодной лавке Аней и приподнимает её ногу, начиная перекручивать шнурки. Затягивает крепко, чтобы нога не болталась.

— Ты хорошо катаешься? — спрашивает Пушкина, когда они подходят к катку, и она не особо умело пытается встать на лёд. В это время Валера ногами ловко перебирает и скользит рядом так, словно стоит на коньках с рождения. Аня от удивления рот раскрывает. Не этого она ожидала.

Туркин вокруг неё несколько оборотов делает, за руки хватает и вперёд тянет, заставляя и без того неуверенно стоящую Аню задрожать и чуть ли не повалиться на твёрдую поверхность. Валера, подхватив девочку, избегает неприятности. Вокруг них не менее радостные и счастливые лезвиями коньков рассекают лёд, парочки держатся друг за друга, а совсем юные участники катания в санках бороздят пространство и задорно хохочут. Из динамиков на фонарях вдоль катка играет ненавязчивая песня Жени Белоусова «Девочка моя», которой тихонько подпевает почти вся женская половина отдыхающих.

Аня аккуратно катится за Валерой, который уже успел навернуть несколько кругов. Надевать юбку оказалась самая глупая идея, какая только могла прийти в голову, но теперь уже ничего не попишешь, и Пушкина вынуждена страдать.

— Цепляйся, — говорит Туркин, появившись из-за спины. Он ловко встаёт перед девочкой.

— Не уверена, что это хорошая идея, — негромко отвечает, смотря на свои подрагивающие от волнения коленки.

— Доверься мне, всё будет хорошо, — утверждает Валера перед тем, как Аня кладёт руки ему на плечи.

Они катаются не быстро, но достаточно, чтобы девочка поняла, что держаться следует посильнее. Аня чувствует то, что давно не ощущала, — радость. Сердце начинает биться быстрее, когда парень придерживает её, чтобы не набила синяков. Пушкина наслаждается каждой секундой, проведённой с Туркиным. Возникает лишь одно глупое и детское желание — хоть бы эта прогулка никогда не заканчивалась. В её зелёных глазах сверкает огонёк, точно лучи солнца над цветочным полем, а улыбка не сходит с лица ни на минуту. Они умело обгоняют малышню, что пытается гонять шайбу по отведённому для них квадрату, обходят успокаивающую своего ребёнка мамочку и оказываются точно в центре катка, когда Аня всё-таки не справляется с равновесием и падает. Подставляет руки в надежде смягчить удар, но вместо этого зарабатывает дополнительный ушиб на локте.

— Сильно больно? — хмурится Валера, помогая Ане подняться на ноги. Она лишь отрицательно машет головой.

Катаются ещё совсем недолго. Буквально несколько кругов, и они возвращают коньки женщине, получая обратно свою обувь. В сапогах первое время непривычно, но всё ворочается на свои места, когда они покидают парк. Пушкина понятия не имеет, куда Валера её ведёт, просто следует за парнем. Пока идут, Аня рассказывает, как мечтает Ленинград посетить. По Летнему саду погулять, на Зимний дворец посмотреть, а если удастся, то и сфотографироваться в нём. «Говорят, на Желябова самые вкусные пышки во всей стране», — мечтательно протягивает Аня. Петропавловскую крепость девочка очень хочет посмотреть, на Исаакиевский собор и побродить по скверам, мостам, знаковым литературным местам. Бывать в столице Ане приходилось, но не сравнимы её красота и величественность с могучей силой и великой историей, какие хранятся на территории Ленинграда. Она настолько увлечена тем, о чём рассказывает, что не замечает, как с особой внимательностью Валера вслушивается в каждое слово, что вылетает из её уст.

По улице имени Пушкина вверх поднимаются к площади Свободы, где памятник великому Ленину установлен. Кажется, будто все жители города покинули свои тесные и душные квартиры и вырвались на свежий воздух в надежде на веселье и радость. Мужчины и женщины, дети и старики. Улицы полнятся людьми, кафе и рестораны принимают новых посетителей, билеты в кинотеатрах распродаются с небывалой скоростью, а на дорогах образовываются пробки из спешащих по своим очень важным делам казанцев. На фасаде Театра оперы и балета имени Мусы Джалиля развешаны брошюры к грядущим представлениям. Аня, заметив своё имя на одной из них, ловко минует сугроб, чтобы побыстрее оказаться у листовки и узнать всю информацию. Валера не отстаёт.

— Это же Большой театр приезжает, Валера! — восхищается Аня. На глянцевой бумаге в самом центре артистка балета Екатерина Максимова в изящном и дорогом платье, а над ней каллиграфическими буквами «Анюта». Известный балет. Все софиты на неё направлены. — Ты представляешь, какая это красота? Девушки на пуантах, музыка живая, декорации... — она предаётся мечтам. Девочка говорит обо всём без задней мысли, а Туркин думать всё активнее начинает. Если бы она пригляделась, то заметила, как он брови к переносице сводит, глаз от брошюры не отрывает и пытается запомнить всю важную информацию: когда, во сколько. Первого марта в семь вечера. Через две недели. — Я бы так хотела сходить.

Она смотрит на него только сейчас, когда на лице у парня осталась только лёгкая улыбка.

— Сходим, — уверенно произносит и тянет девчонку дальше вверх по улице.

***

Атмосфера в качалке весёлая, Кащей понимает это сразу, как только начинает спускаться в неё. Из радиоприёмника вылетает Ласковый май и их «Белые розы», пацаны не подпевают, но крайне весело переговариваются. Несмотря на тусклый свет нескольких голых лампочек, ему хватает этого, чтобы разглядеть парочку новых лиц среди скорлупы, которых привели познакомиться со старшими. У Паши к этому никакого интереса, он пришёл сюда с конкретной целью, которую после осмотра помещения не находит. Турбо среди присутствующих нет.

Пацаны, как только видят его, здороваются, шустро руки пожимая. Он встречает их безо всякого энтузиазма, но в ответ ладони жмёт. Не по-пацански это, своих без отклика оставлять, тем более когда они всё ещё Универсам. Времени терять здесь не хочет, поэтому обводит взглядом всех ещё раз, размышляя, у кого про Туркина спросить можно. Вахита рядом с Сутулым находит, лёгким кивком указывает на свою каморку и скрывается в ней. На диване вальяжно располагается, подол пальто раскинув в стороны. Запах в комнатке стоит, бьющий под рёбра, — терпкий. Высокоградусный алкоголь, самая дешёвая водка в соседнем магазинчике, душок рыбных консервов и табак. Никакого мерзкого чувства нет, Кащей привык.

Зима заходит следом. Дверь за собой прикрывает и на кресло напротив старшего садится. Паша видит, как он мучается от незнания, зачем вызван на индивидуальный разговор. Такое происходит нечасто, Кащей не имеет привычки выяснять всё тет-а-тет, склоняясь больше к тому, что если и говорить, то при всех, секретов от пацанов быть не должно. Этот раз становится исключением.

— Турбо где? — не увиливает, спрашивает в лоб.

Зималетдинов брови к переносице сводит, задумывается. Паша знает, что дружок Валеркин в курсе, где тот ошивается, раз не со всеми. Турбо вообще не из тех, кто тусуется где-то, помимо качалки и коробки.

— С девчонкой своей сегодня, сборов же нет.

Кащей видит, Вахит не врёт. Говорит спокойно и уверенно, смотрит в глаза, поза его открытая.

— Чё за девчонка?

Зима плечами пожимает.

— Обычная. Батя у неё важный какой-то, не вникал.

— Говори, что знаешь, — напирает Кащей, понимая, что лучший друг Туркина ведает куда большим, чем рассказывает. Не врёт, недоговаривает. — Всё, — выходит сквозь зубы. — Где учится, сколько лет, кто отец? Если человек важный, то полезный.

— Да обычная девка, в школу ещё ходит, в десятую. — Светка там же учится, вспоминает сразу. Хорошая информация ему прилетает в руки, дамочка его знакома если не со всеми, то многими, а уж Турбо с серой мышью встречаться не стал бы, Паша его достаточно знает. — К поступлению бесконечно готовится, умная типа. Вообще, она такая, — Вахит слово подходящее подбирает, — порядочная.

— Ясно, — Кащей пачку сигарет достаёт из кармана и закуривает, спичкой чиркнув. Комнатка наполняется дымом, никакой вентиляции нет, поэтому оседает тяжело на присутствующих и мебель. — Значит, запоминай, Зима, — важно продолжает старший, ногу на ногу закинув. — Турбо найти, где бы ни был, и сказать, что я жду его здесь. Чем дольше жду, тем злее становлюсь. Понял? И чтоб никого в качалке не было.

— Ага, — кивает Зималетдинов. Выходить не спешит. Видно, как думает усердно. В итоге выдаёт неуверенно: — А он чё, натворил чего?

Паша пепел под ноги себе стряхивает, весь дым выдыхая в сторону Вахита.

— Да ты не переживай, Зима. Дружок твой вспыльчивый, конечно, но не косячный. А ты, — Паша указывает на него, зажав тлеющую сигарету, — ещё немного посидишь и натворишь. Я тебе что сказал делать?

«Понял», — бросает Вахит и подрывается с места. Скрывается за дверью.

Кащей сука та ещё. Он не думал, что такая тактически важная информация подвернётся ему столь вовремя. Рассчитывал брать авторитетом и словами о перспективном будущем, хоть и понимал, что на такое только дурак поведётся. Турбо в их число, к сожалению, не входит. Он парень далеко не глупый: умеет отличить добро от зла, смекает, что нужно делать и говорить, чтобы проблем не схлопотать, догоняет, как молодёжь воспитывать, чтоб она жила в правильном для улицы направлении. Кащею хватило секунды, чтобы понять, что девка Валеркина из семьи состоятельной, под стать Светке его. А Турбо иного склада. И ни денег, ни перспектив развития у него нет. Примут ли родители такого ухажёра? Никогда.

Он поможет стать Валере успешным женишком. По крайней мере, ему есть что предложить.

***

Ильдар выходит из дома, когда солнце поумерило свой пыл, а небо над головой стало кристально-голубое. Отправленный в киоск на соседней улице, он медленно шагает вдоль тропинки, смотря себе под ноги и играя в кармане несколькими монетками. Задания по математике высосали из него все силы, на лице отпечаталась усталость, а перед глазами цифры проплывают, заманивая бедного мальчика за собой. Думается, будто это сама Ильнара Азатовна наслала на него проклятие, чтобы проучить бедного школьника, что всё нужно выполнять вовремя. Но даже если планета остановится и начнёт вращаться в другую сторону, Байцин своего отношения к жизни не поменяет. Он из той касты людей, которые ко всему относятся с лёгкостью и призывают к этому других.

Он лицо к солнечным лучам задирает и жмурится. Прекрасная погода, которая заставляет его радоваться. Понимает, почему Анька мать вокруг пальца обвела и воспользовалась другом, как щитом перед родителями. Он бы и сам так сделал на её месте. Последние дни девочка усердно занималась, не обращая внимания ни на что, смотрела только в книги, читала и переписывала конспекты, чтобы наверняка усвоить новую информацию. Пушкина обладает такими силой воли и стремлением, что невольно Ильдар иногда испытывает чувство зависти, крайне светлое и не злое, а вполне дружеское. Но вспоминая, почему его подруга такая, тут же благодарит кого-то свыше за ту жизнь и тех маму и папу, которые ему достались. Отец хоть и бывает строг, а мама не теряет надежд на то, что её сын когда-нибудь обязательно добьётся успехов в учёбе, они не наседают, а дают время. Не гонят мальчика по дополнительным занятиям. За это он им благодарен.

До бело-синего киоска с яркой красной надписью «Хлеб» доходит быстро, потратив на весь путь около десяти минут. Небольшая очередь из пожилых и детей заставляет его остановиться. Выглядывает на витрине любимые маковые булочки, но выложены только хлеб и сахарный рогалик, по виду уже давно засохший. Дети впереди берут булку белого и убегают, разрывая её на части, — нет ничего вкуснее свежеиспечённого мягкого мякиша, а хрустящая корочка отлично сочетается с вареньем. «Доченька, ну не додала сдачи! Обмануть меня удумала?» — доносится впереди, но Ильдар игнорирует. Влезать в какие-либо передряги или проблемы ему не нравится. Последний раз он готов был пойти на защиту Ани, но быстро понял, кто именно годен на это. И далеко не сам Ильдар. В Валере чувствуются сила и мощь, одним мимолётно брошенным взглядом он способен заставить сжаться от страха и подмять колени. Тягаться против Енаклычева Байцину было бы бессмысленно, только тумаков насобирал бы — и отправили бы дружки его куда подальше, чтоб под ногами не мешался. С Валерой такого сделать не получилось. Кажется, он решил ситуацию с первого раза — в любом случае Ильдар про Айсара больше ничего не слышал.

— Извините, — доносится до Байцина знакомый голос, — а хлеб свежий? Сегодняшний?

— Только привезли, — отвечает кто-то недовольно.

Обернувшись к стоящим позади покупателям, Ильдар замечает миловидное личико. Алёна Спицына стоит в самом конце очереди между грузным мужчиной средних лет и маленькой девочкой в тонкой зимней курточке. Голова укрыта светлым шерстяным платком, только несколько прядей виднеются из-под него. Коричневое пальто подпоясано, а ботинки припорошены снегом. Она похожа на снегурочку, щёки покрыты нежным природным румянцем, а глаза блестят зеленью и солнцем. Он никогда не обращал на неё должного внимания — Алёнка лишь тихая подружка Соловьёвой, которая никак не привлекает парня. Хорошо учится, но не гонится за успеваемостью, как Пушкина, не старается выделиться своей симпатичной внешностью, как Света, не цепляется острым языком, как Гаршина. Она тихонько смотрит на всё со стороны и умело обходит неприятности, которые встречаются ей на пути.

Неоднократно Байцин задавался вопросом: «Зачем она написала ему ту записку?». Ответ в своей голове так и не сыскал, но никакого значения придавать не стал. Его чувства к Соловьёвой больше напоминают о беззаботном и задорном детстве, когда она казалась ему примером женственности и красоты, а на её дрянной характер он не обращал никакого внимания. Теперь же понимает, что не смог бы встречаться с такой дамочкой, но что-то приятное и тёплое внутри него к Светке осталось: воспоминания о том, как караулил после школы, чтобы проводить, как подглядывал за ней на уроках. В его мыслях всё чаще эта девочка всплывает как образ, к которому он рад вернуться в час особой нужды и тоски по прошедшим годам. Будущее его безумно пугает, всё больше происходит страшных вещей, в которых участие принимают молодые люди. Какая жизнь их ждёт? Это куда выше школьных предметов, в которых ему требуется разобраться.

Решает позвать Спицыну к себе. Хочется у неё уточнить насчёт записки, ходить вокруг да около Ильдар не любит. Вновь оборачивается к однокласснице и зовёт её достаточно громко, чтобы она неуклюже начала озираться по сторонам. Натыкается на Байцина и удивлённо хлопает ресницами. Он машет ей, призывая к себе. Несколько людей выражают своё недовольство неодобрительными стонами и возгласами, но Ильдар говорит достаточно чётко и ясно: «Не убежит от вас ваш хлеб». В ответ прилетает грубое «Сопляк!» от бабушки чуть позади, но он не обращает на это внимания. Алёна тихонько извиняется, пока идёт к Байцину.

— Спасибо, — благодарит она, пряча глаза. — Но они не особо рады твоему решению... — бормочет, пальцами теребя авоську.

— Да и ладно, — отмахивается он, не оглядываясь.

Неловкое молчание повисает между ними. Спицына носки сапог разглядывает, асфальт ковыряя. Ильдар замечает её нервозность и некоторое волнение, будто она боится, что может произойти. Сам же чувствует себя странно. Так хотел спросить про дурацкую записку, которую из головы долго выкинуть не мог, а теперь переживает, как мальчишка. Слов подобрать не может. Очередь постепенно двигается, времени на разговор остаётся всё меньше, ведь затем они разойдутся в разные стороны. Решается, когда перед ними в очереди стоит всего несколько человек.

— То послание на уроке английского... — начинает Ильдар, но Алёна быстренько его перебивает.

— Не подумай ничего лишнего, — просит девушка. — Не хотела, чтобы ты принимал слова Ляйсан близко к сердцу и боялся. Она много говорит, но ничего не делает, просто развлекается так.

Байцин молчит. Кивает, как болванчик, осмысливая услышанное. Очередь до них быстро доходит. Он жестом пропускает Спицыну вперёд, а та без раздумий пользуется возможностью. Покупает три булки хлеба и даёт денег ровно, без сдачи. Ильдар приобретает всего одну. Пока возится с покупкой и деньгами, не замечает, как Алёна удаляется, не оборачиваясь. Только собирается предложить ей до дома сопровождение, голову поднимает и в сторону отходит, как понимает, что и след девчонки простыл. Будто здесь её никогда и не было. Оглядывается, среди снующих мимо прохожих пытается отыскать, но не получается. Деревья от ветра лёгкого шумят ветками, под ногами снег хрустит, а до ушей доносятся незнакомые голоса. Он замечает всё вокруг, но только не её. Видит, как девочка маленькая плачет, идя за уставшей матерью, отмечает двух спорящих мужчин недалеко на лавке, бросает взгляд на смеющихся школьников неподалёку.

Вокруг зима, до весны ещё далеко, а в душе вьюга.

***

Кафе, в котором Валера и Аня решили согреться после прогулки, небольшое, но уютное. Мебель деревянная, светильники переливаются, посуда начищена до блеска, а в уголке проигрыватель крутит виниловую пластинку, разнося посетителям чарующий мужской голос. Они занимают столик у окна — самое то для двух влюблённых. Официант вежлив и тактичен, быстро приносит меню и удаляется, чтобы вернуться через несколько минут. Аня держит в голове свой рубль и глазами бегает по позициям. Казалось, что это заведение не такое дорогое по сравнению с другими, но только чай стоит в три раза дороже проезда на автобусе. «Сегодня блюдо дня — вафли с ягодным джемом и мороженым, очень популярное среди наших посетителей», — уведомляет молодой человек, когда подходит, чтобы принять заказ.

— Давайте два, — закрывая меню, говорит Валера, избавляя Аню от мучительных размышлений, что лучше взять, чтобы сохранить хотя бы половину бюджета. — И чай.

«Конечно», — улыбается официант. Забирает меню и удаляется. Аня смотрит на Валеру, но краснеет и отводит взгляд, когда понимает, что глаза в глаза глядят, — смущается. Парня это только забавит, уголки губ тянутся вверх. Пушкина видит в нём искренность. Возможно, он уступает другим в мягкости, нежности, но то, что он отдаёт всего себя сейчас для одной-единственной Ани... она знает это. В этом нет никакого сомнения. По его внешнему виду заметно, что денег в семье немного, одежда выглядит поношенной и подпорченной временем, но при этом он оплачивает за неё проезд, самостоятельно выбирает не самое дешёвое блюдо из ассортимента, покупает билеты на каток.

— В пятницу на танцы пойдём? — спрашивает Валера. Смотрит внимательно, взгляд не отводит.

— У меня всё так же занятия по биологии, а родители в прошлый раз узнали, что прогуляла, и... — Аня не уверена, стоит ли делиться с Валерой тем, что происходит за закрытой дверью квартиры Пушкиных. — Ругались.

— Радио с Рукой передали, что девочки, Оля с Настей, про тебя спрашивали, когда придёшь в ДК.

— Нет, не могу, — тяжело вздыхает девочка. Очень хочет, но пропускать занятие больше не решается, полотенцем может не отделаться. — Я бы правда с радостью, танцы были весёлыми, но не в этот раз.

— Неужели ничего нельзя придумать? — хмурится Туркин.

Нужно ли это вообще? Кажется, будто родители в любом случае прознают обо всём и плохо будет только ей. Очередное наказание, которое надолго засядет в памяти как унижение собственного достоинства. Разве шестнадцатилетняя девочка заслужила это? Нет. Аня помнит каждый удар, с какой силой он был совершён и куда прилетел, что оставил после себя и как надолго. Кто-то назовёт это хорошей памятью, другие злопамятством, третьи обидой. Но смысл в том, что это совокупность одного со вторым. Пушкина не попрекает этим родителей, не вспоминает им этого, но сама в глубине души прекрасно осознаёт, как отвратительно они поступают.

— Не знаю, — легонько пожимает плечами.

В этот момент к столику подходит официант, неся аккуратно поднос с вафлями и чаем. Расставляет всё согласно правилам и удаляется, пожелав приятного аппетита и хорошего дня. Пара благодарит, но не обращает на паренька должного внимания, чем заслуживает несколько косых взглядов в последующем.

— Это ведь ненормально, Ань, — серьёзно произносит Туркин, на девочку глядя в упор. Она не дрожит, глаза не отводит, стойко выдерживая его напор. — Они заперли тебя в квартире, точно канарейку в клетке, и ходят, хвастаются всем, какая ты хорошая, покладистая, домашняя. Тебе же самой это не нравится. — Она смотрит на парня с некоторым осуждением. Зачем Валера поднял эту тему? Они ведь наслаждаются временем вместе, к чему весь этот разговор? Аня не понимает. Никакие вафли в рот не лезут теперь. — Ты сбежала, когда они решили подложить тебя под этого барчука, а теперь боишься пойти на танцы?

— Ты не понимаешь, — тут же перечит Пушкина. — Это другое.

— Ага, — бросает резко Валера, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. Никому вафли уже не нужны, они благополучно остывают, а мороженое начинает таять. Из чайничка уже не идёт пар. — Ань, ты дуру из себя не строй. Не такая ведь.

— А что мне нужно сделать, по твоему мнению? — искренне не понимает она. — Вновь прикинуться больной, чтобы на танцы буквально сбежать, а потом получить так, что сесть будет невозможно? — под властью эмоций выдаёт девчонка. Доходит, что ляпнула лишнего, уже в самом конце, но слов назад не вернуть. Глаза прячет от стыда.

Туркин молчит. Он всё прекрасно осознал, каждую фразу воспринял так, как и должно. Сказать в ответ нечего, потому что слова подобрать ему крайне сложно, никогда не приходилось этого делать. У Ани будто сердце замирает. Вроде бы ничего ужасного не ляпнула, не солгала, но чувство неприятно на душе скребёт, будто предала всё своё семейство. Никогда никому не рассказывала об этом, считая данную тему запретной даже для разговоров с Ильдаром. Раскрывать Валере это сегодня она точно не планировала, а идеально было бы вообще никому об этом не говорить, но всё получилось как раз наоборот.

— В тот раз тоже били? — только и успевает спросить Валера, как в кафе врывается запыхавшийся Лампа. Посетители косятся на мальчишку, на которого намело снега, покрывая плечи и шапку тонким слоем. Он быстро находит старшего взглядом, а Турбо хватает секунды, чтобы понять, что произошло что-то неладное, раз скорлупу отправили на его поиски. Бедненький запыхался от продолжительного бега, ботинки насквозь мокрые, а на щеках румянец. К столику подходит, пытаясь отдышаться. — Ты чё тут делаешь?

— Кащей ждёт. Срочно.

Аня не успевает глазом моргнуть, как Валера на ноги подрывается и куртку начинает наспех натягивать. Бросает скорлупе, чтобы на улице ждал, Лампа тут же подчиняется, и через несколько секунд в кафе никакого напоминания о нём не остаётся. Валера деньги начинает отсчитывать, когда Аня пытается его остановить и спросить, что это значит. Сама догадывается, конечно, кто и зачем зовёт Турбо, раз прислали другого участника группировки, но хочет услышать это из первых уст. Неужели он вот так нагло оставит её и пойдёт по своим делам, когда ей ради него пришлось обмануть мать, с которой отношения в последнее время и так довольно напряжённые? Парень только говорит, как это важно и что он никак не может проигнорировать. Кладёт пять рублей на стол и негромко произносит:

— Поешь, пожалуйста, хорошо, а домой доедь на такси, здесь должно хватить.

Аня только в щёку поцеловать успевает, как от парня и след простыл. Ушёл так же резко, как и появился.

***

В качалку Валера входит один. Лампа ушёл на коробку, куда ему велел шагать после Зима. В комнате никого, и только из каморки Кащея доносятся звуки. Туркин проходит вглубь и останавливается у дверного проёма. Старший на диванчике вальяжно раскинулся, пальто в сторону метнул, а на деревянном столике бутылка Лимонной, консервы и кирпичик серого хлеба. Парень понимает, что все эти изыски собраны специально для него, ведь сейчас они с Кащеем здесь одни. На лице напротив едкая ухмылка, которая говорит сама за себя.

— Ты звал, Кащей, — отмечает Турбо, садясь в кресло.

— Было дело, — отвечает тот, беря со стола водку. Разливает по гранёным стаканам и протягивает Валере, но тот отказывается. Ему достаточно отца, который лакает алкоголь как кошка молоко — с большим удовольствием и усердием. — Да ты расслабься, чё такой дёрганый? Злишься, что от подружки твоей оторвал? — он обратно на спинку дивана откидывается, чувствуя себя королём в сложившейся ситуации, ведь он сам её придумал и воплотил. Не хватает только короны на голове и державы со скипетром в руках. — Никуда не денется она.

— Чё хотел? — не сдерживается Валера. Говорить с ним об Ане он не собирается, да и долго находиться с ним нет никакого желания.

От одного вида, как Кащей стакан залпом опустошает, ни разу не поморщившись, у Туркина внутри что-то неприятно колет. Ему противно. В голове сразу всплывает, как Вахит о слухах говорил, и именно сейчас Валере кажется, что они абсолютно правдивы. Со стороны старший не выглядит как человек, который по вене пускает или нос марает, однако нет дыма без огня. Паша алюминиевой вилкой рыбку из банки подцепляет и в рот. Жуёт с большим наслаждением, будто отведал нечто изысканное и необычное.

— Ты как вообще живёшь, Турбо? Как семья? Батя так и бухает? — Кащей взгляд бросает, но в нём нет никакой искренней заинтересованности.

— Нормально всё, — не ответить Валера не может, поэтому выдаёт дежурную фразу.

— А девчонка твоя? Дочка главврача, верно? — будто невзначай кидает старший. — Знатная особа! — цокает он. — Требовательная, поди? И в кафе своди, кино покажи, колготки купи, серёжки подари...

Валера никогда об этом не задумывался. Конечно, он понимает, что их разница в социальном и материальном положениях даст рано или поздно о себе знать. Чтобы сегодня побывать на катке, в кафе и дать Ане на такси до дома, парню пришлось хорошенько покошмарить богатеньких москвичей: заставить их выворачивать карманы и кошельки, у особо обвешанных драгоценностями позаимствовать: то колечко, то серёжки, зажиточные студенты у МГУ поделились стипендией. Его Анечка никогда бы не поняла этого, всё это показалось бы ей вандализмом, чем-то запрещённым и недостойным. Поэтому пусть думает, что в столицу он съездил интересной экскурсии ради. Туркин сейчас осознаёт, что Пушкина привыкла к другой жизни. Её платье на танцах выделялось хорошей тканью и приличным пошивом, в то время как другие девчонки были одеты в дешёвую, но яркую одежду. Она отдала Енаклычеву семь рублей, а при этом за сегодня он потратил почти столько же. Валере стоит задуматься над денежным вопросом, чтобы не ударить в грязь лицом. Аня симпатична ему не просто потому, что уродилась с милым личиком и мягким характером.

— Ты деньги-то где находишь на барышню свою? Анечка вроде, да? — ухмыляется Кащей.

«Чёртов сукин сын», — мысленно фыркает Турбо. Ему не составляет труда понять, к чему клонит старший. Думает, что сможет вертеть им, как куклой, через Аню.

— У скорлупы трясёшь? Или с чушпанов на улице?

Туркин отвечает неохотно, но без внимания слова оставить не может:

— И так справляюсь, на всё хватает.

— Ну это пока, Валерочка, — хмыкает Паша. Наливает себе водки в стакан. — А потом начнётся: «в ресторан хочу», «платье такое красивое», «на отдых поедем». Она ведь из семьи обеспеченных людей, привыкла жить на широкую ногу, а не каждую копейку считать, чтобы на хлеб хватило.

Турбо слушает внимательно, понимает, что старший прав в своих словах. Аня со стороны не выглядит как девочка с богатенькими родителями, но в тот вечер, когда он пересёкся с её матерью и отцом, он осознал, с чьей дочерью связался. Мужчина и женщина были очень прилично одеты, на ней золотые серьги, а на нём — часы с хорошим ценником. Тогда даже Анечка смотрелась дорого. Сам Туркин же на их фоне просто бедный пацан, который только и делает, что мечтает о таких же деньгах, чтобы сестре помочь и мать обеспечить. Но пока он не сыскал для себя подходящего решения данной проблемы, поэтому занимается тем, чем привык, — делит асфальт с подобными себе. Неудивительно, что родители захотели свести Аню с таким, как Лев. Он подходит ей куда больше по своему социальному статусу и материальному положению.

— Деньги в наше время становятся всё важнее. Мир меняется, приоритеты и ценности в том числе. А девочку ты себе, конечно, выбрал не простую. Хорош, — Кащей одобрительно фыркает, стакан поднимая в его честь. Валера понимает, что сам должен сейчас поддержать старшего, поэтому берёт свой стакан и повторяет жест. Водка горло неприятно обжигает, опускаясь вниз по горлу. Бьёт болезненно в лёгкие, заставляя сморщиться. Ему это не доставляет никакого удовольствия, делает это, потому что должен. Стакан чуть ли не кидает обратно на стол, пытаясь как можно быстрее отделаться от него. — Лимонная вкусная должна быть, не выёбывайся.

— Говно это всё, чтоб сдохнуть побыстрее, — выплёвывает Турбо, на спинку кресла откидываясь.

— Но батя твой живой, если не ошибаюсь, — колко замечает Кащей.

Валера ухмыляется.

— Живучий, сука.

Старший смеётся сдержанно, но настолько искренне, насколько способен. Уголки губ тянет вверх, не скрывая. Разговор завязывается сам собой, Валера опомниться не успевает, как оказывается втянут в распитие водки под беседу о родных и близких. Кащей удачно вспоминает о младшей сестре Турбо, уточняет, как у неё дела и не обижают ли на улице, обещая быстро решить вопрос при необходимости. Валера не верит ни единому слову, что вылетает из уст старшего, но благодарит. Паша не из той касты, кто отвечает за свой базар, он вполне легко обводит человека вокруг пальца и отправляет восвояси. У Валеры нет никаких оснований доверять ему беспрекословно. Темы меняются одна за другой, но раскрываться Турбо не спешит. Увиливает от вопроса об Ане и её семье, также умолкает про свою, не считая нужным говорить больше того, что и так известно пацанам и старшим. Бутылка Лимонной постепенно пустеет, Туркин пьёт несколько раз, и каждый последующий стакан идёт легче предыдущего. Рыба быстро исчезает, когда закусывать начинает и он. Из-под дивана тогда достаётся совсем небольшая баночка с солёными огурцами.

О себе Кащей ничего не рассказывает, строя разговор с акцентом на пацанах и самом Турбо. Через какое-то время речь заходит о грядущем. Что с ним будет? К чему приведёт их делёжка асфальта? Валера не отвечает на это, но понимает, что старший прав. Он уже не раз сам задумывался об этом, но делиться этим с кем-либо не решался. В такие моменты он сразу вспоминает о сестре. Хочется, чтобы жизнь девичья была наполнена яркими красками радости и счастья, а не безденежьем и тоской по пьющему отцу. Но пока всё складывается негативным образом.

Валера не замечает, как Кащей начинает говорить вновь об Ане.

— О деньгах нужно задумываться, Турбо. Тем более с такой девочкой, как твоя.

Туркин не сдерживается, делая некий выпад в сторону старшего:

— Хочешь мне что-то предложить? Так говори, а не тяни кота за яйца.

— Могу и хочу, — довольно расплывается мужчина с ухмылке. — Дело такое: нужно среди пацанов наших кое-что распространить. Могут кому-то это толкать или сами, — делает характерный жесть руками, приложив два пальца к вене на предплечье. — Это значения уже не имеет.

Валера быстро смекает, что к чему. Хмурится.

— Я черняшку среди пацанов разносить не буду. Это же говно лютое. Попередохнут все, как тараканы. Или сядут, если поймают.

Паша фыркает. Достаёт сигаретку из пачки и закуривает, выплёвывая в ответ:

— Они в любом случае за решёткой окажутся рано или поздно, а так и тебе возможность хорошие деньги сделать, и им, если мозгов хватит. Думаешь, что сможешь своими силами заработать на хотелки Анечкины? Посмотрит на тебя, такого красивого и бесполезного, и найдёт кого-нибудь под стать себе. А ты и дальше будешь за асфальт, который ни копейки не стоит, кулаками махать, — Кащей вперёд наклоняется и говорит так, будто выдаёт какую-то тайну вселенского масштаба: — Время не идёт, а бежит. Скоро в Казань с Москвы зайдут, и тогда грустно всем будет. Нужно успеть присоединиться к правильным людям.

— И дурь малолеткам толкать? — ухмыляется Валера. Его это злит и забавляет одновременно. Он понимает, что может сколотить на этом деле хорошие деньги, тогда жизнь покажется куда солнечнее, но губить своих же пацанов он не собирается. — Своим же малолеткам? Пацаны верят тебе, равняются на тебя, а ты их же на иглу хочешь? Или чтоб говно за губу прятали?

— Я жить хочу нормально, — шипит Кащей. — Ваш асфальт нахуй никому не сдался. Большими дядями теперь по-другому становятся. Что тебе улица приносит? Кровь на кулаках да куртку новую? Хуйня это всё, понял? — пренебрежительно выплёвывает он. — Сейчас серьёзные люди в бизнес уходят, дела крутят такие, что вам, пацанам, и не снилось.

«Революционер», — едко думает Валера. Теперь он уверен в этом на все сто. Турбо понимает, что и к чему в голове Кащея. Взрыв будет таких размеров, что затронет все ближайшие группировки. И если Вова Адидас вернётся до активных действий или в их момент, то попадёт под расстрел одним из первых.

— Им это не нужно, они здесь за другим, — отвечает Валера, а сам понимает, что лжёт.

Скорлупа мечтает стать суперами, суперы — авторитетами района, а чего желать верхушке, как не власти и богатств? Вот только одни делают это, оставаясь на своём уровне, не выходя за рамки района, группировки, а Кащей метит в разы выше. Турбо не мечтает, наперёд не заглядывает, но речи Кащеевской верит. Потому что сам всё видит. Перед сном множество раз размышлял о своём положении и какое развитие его может ждать в будущем. Хочется лучшего для себя и своих близких.

— Призадумался, Валерка, — ухмыляется Кащей, выдыхая едкий дым. — Ты пораскинь мозгами. Страна меняется, не сегодня так завтра власть падёт. А знаешь, кто будет следующим претендентом на неё? — И Валера понимает. Видит это в надменном и уверенном взгляде напротив. — Я. А пацаны твои и дальше будут асфальт ничейный делить.

Турбо молчит. Смотрит на старшего и доходит до осознания, что есть в его словах доля правды.

— Ты выйдешь тогда, — он находит что ответить. — Тебя отошьют.

Кащей смеётся. Дико и страшно, будто с ума сошёл.

— Да кому улица ваша будет нужна? — бычок швыряет на бетонный пол, носком тушит. — Ты ведь не дурак, Турбо, — его голос вмиг становится серьёзным и напряжённым. — Мозги варят получше многих. Понимаешь ведь, что есть дела куда круче, чем кулаками за асфальт махать? Не, не спорю. Район наш, я за него любому глаз на жопу натяну, у меня батя здесь лежит. Но время идёт. Дела уже другой оборот начинают приобретать. Не тупи, Валерочка, пока можешь успеть стать одним из основных. Или будешь вновь в середине списка болтаться, как хуй между ног у старика.

Турбо смекает. Всё прекрасно понимает. Денег сможет заработать, чтобы ни семья, ни он, ни Аня не нуждались в них. Авторитет приобретёт среди нужных людей.

— А Адидас? Он этого не одобрит.

— Люди с войны не возвращаются, — равнодушно бросает в ответ Кащей. — Даже если остаются в живых. Захочет — присоединится, никто не будет против. А мешать вздумает, так ему быстренько объяснят, что не стоит.

Турбо понимает, что так будет не только с Вовой, а с любым, кто против окажется и решит по-своему пацанов строить. Кащей до нужных людей дорвался, которые ему такую защиту обеспечат при необходимости, что в случае чего он единственным окажется из всей группировки, кто сухим из воды выберется. Идти ко дну с остальными Туркин не хочет. Водки в стакан наливает себе, наполняя почти половину. Пьёт резко и быстро, почти не поморщившись после. Решение принимает так же, вспоминая, как отсчитывал денег Ане чуть ранее, чтобы точно на всё хватило его девочке.

— И чё от меня требуется? — задаётся вопросом Валера, смотря в хищные глаза напротив.

— Я знал, что мы поймём друг друга.

***

Аня голову склоняет над учебником. Родители после ужина спрятались в спальне, из которой изредка доносятся их спокойные голоса. Часы на стене показывают глубокий вечер, время близится к девяти. Она не думала садиться сегодня за книги, но решила освежить знания в голове, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о Валере. Всё ли с ним хорошо? Возможно, у него какие-то проблемы? Она не знает, а неизвестность способна сожрать без остатка. Аня бегает глазами по строчкам, читает про деление клетки, внимательно изучает приведённый в пример рисунок. Любопытных вопросов от матери или отца по возвращении домой удалось избежать, они ни о чём благополучно не догадались или решили умолчать за неимением доказательств. Пушкина все главные условия хорошей и правильной дочери выполнила: вернулась не поздно, посуду за всеми перемыла, за уроками посидела. Татьяна Ильинична может ею гордиться.

Аня замечает Валеру из окна, когда откладывает учебник, решая на сегодня закончить и лечь спать. Он сидит на лавке, как какое-то время назад. Склонил голову и спрятался. На окно её не смотрит, будто и так знает, что увидит и всё поймёт. Она-то осознаёт, догадывается, что он ждёт её, вот только как она может спуститься в такое позднее время? Родители тут же заподозрят неладное, а затем и вовсе могут обнаружить Туркина. Тогда никому несдобровать. Повезло, что окна из родительской спальни выходят на другую сторону и сейчас его наблюдать они не могут. Аня озирается в поиске причины побега из дома. Собирает мелкий хлам из исписанных листов бумаги, использованных салфеток и прочего. Выкидывает это в пакет и пытается набить его прочим барахлом, надеясь, что вынос мусора — достаточно веская причина покинуть квартиру в это время.

На шум из комнаты выходит Илья Макарович, застигнув дочь в перевязке пакета.

— Ты что делаешь? — не понимая происходящего, спрашивает он.

— Мусор хочу вынести. Запах почувствовала, полный, — оправдывается она, невинно хлопая ресницами.

— Заодно глянь в почтовом ящике мой журнал, — не то просит, не то приказывает мужчина вполоборота на выходе из кухни. — Должны были принести сегодня.

«Конечно», — послушно соглашается Аня и мигом оказывается в коридоре, натягивая пальто и запрыгивая в сапоги. Даже не застёгивает их. Хватает пакет и вылетает в подъезд, перепрыгивая по несколько ступенек за раз. Стремится на улицу так, будто там может увидеть самого Горбачёва. Дверь, которая обычно требует приложить некоторые усилия в её открытии, поддаётся чрезвычайно легко, и Аня шустро оказывается под козырьком на улице. Валера тут же поднимает на неё глаза. Встаёт и подходит настолько близко, что она чувствует неприятный запах алкоголя вперемешку с табаком и чем-то непривычно безобразным и рыбным на вкус. Пушкина сразу понимает, что Валера пил.

— У меня буквально минута, — полным сожаления голосом выдавливает она. — Пока выношу мусор. Ты почему пришёл в такое время? — задаёт единственный верный вопрос, который возник у девочки в голове. — Что-то случилось?

— На море тебя отвезу, — вдруг произносит Валера, смотря ей в глаза. Она видит, как он пытается сконцентрировать взгляд на ней, пошатываясь легонько из стороны в сторону. Аня старается придержать его, но в этот момент парень буквально сгребает её в свои холодные объятия. Она боится представить, что с ним случилось. Что заставило его прийти сюда? Почему он такой сейчас? Она не может даже предположить. — В ресторан тебя отведу, платье красивое достану и это... — он запинается в словах, пытаясь что-то вспомнить, — серёжки тебе золотые куплю.

Аня смотрит на него в недоумении. Ей не пять лет, чтобы думать, что деньги из воздуха берутся. Такие парни, как Валера, их отбирают у таких, как Лев или Ильдар, уж никак не зарабатывают на заводах. А море, платья и серьги стоят немыслимых средств. Да и почему он вообще об этом вдруг заговорил? Пушкина не смела даже намекнуть на шаткое материальное положение Туркина, её это в принципе не сильно волнует. Когда он успел придумать весь этот бред? Она не понимает.

— Валерочка, — шепчет она, — ты с чего взял, что мне это нужно? Кто тебе такое сказал?

— Я и сам понимаю, — довольно резко отвечает он, головой в сторону дёргая в попытке от девичьего прикосновения увернуться. Анина рука касается его щеки. — Такой, как ты, не я далеко нужен, а под стать самой. Вон, пидорас тот родительский, куда лучше кандидатура их дочери, — говорит почти обиженно, тон точно маленького мальчика, у которого в любой момент могут отобрать любимую игрушку.

— Забудь о нём, Валера, — просит Аня. — Он — возможность финансирования для отца и хвастовства для мамы. Лев глупый и самовлюблённый человек, недостойный такого прекрасного чувства, как любовь. Думает лишь о себе. Я видеть его не могу, не то что помышлять о нём как о потенциальном ухажёре, — она дух переводит после речи, делает глубокий вдох и резко выдыхает, продолжая: — Мне ты нравишься, понимаешь? — глаза в глаза, она смотрит в серо-голубую бездну и проваливается моментально. Знает ли он, на что способен и как заставляет хрупкое девичье сердце биться быстрее? — Родители могут думать что угодно, но я уже выбрала самого лучшего парня для себя.

— Я плохой человек, Анечка, — выдыхает Валера. Кажется, будто его голова вмиг становится невыносимо тяжёлой, поэтому он упирается своим лбом в Анин. — Очень...

— Не говори так. Ты совершаешь нехорошие вещи, но всегда можешь уйти от этого. Стать тем, кем мечтал, — она легонько пожимает плечами.

— Не хочу уходить, — признаётся он, головой качая из стороны в сторону. — Такой я тебе нужен?

Валера говорит больше, чем хотел бы. Алкоголь даёт о себе знать, развязав ему язык и раскрыв мысли. Аня должна будет забыть об этом, сама понимает, потому что говорить об этом после Туркин точно не захочет, предпочитая опустить подробности своего столь нетипичного поведения.

— Конечно, нужен, — только и отвечает она после недолгого раздумья. Пушкина давно смирилась с тем, что, как глупая маленькая девочка, позволила себе влюбиться в группировщика. Разве может она сейчас, когда сердце при виде него нежно трепещет, а на душе становится тепло, отречься? Нет. Это, возможно, самый глупый её поступок, который повлечёт за собой массу негативных последствий, но кто она такая, чтобы идти против собственных чувств и желаний? — Никто, кроме тебя. Не думай об этом.

Валера глаза закрывает и своими потрескавшимися от холода губами аккуратно накрывает Анины. Она чувствует, как ноги свинцом наливаются от неожиданности. В сердце звучит что-то яркое и горячее, словно пламя, которое вспыхнуло от единственной искры. Валера сильнее сжимает талию, отчего девочка буквально обмякает в объятиях парня. В этот момент она забывает обо всём на свете. Есть только он и она. Сейчас она готова бесповоротно признать его власть над ней. Ей никто другой не нужен. Только в его порой холодном и отстранённом взгляде она видит свою любовь.

Хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Она знает, что это лучший первый поцелуй, о котором она могла только мечтать.