Нежная боль

Покрывало аккуратно накинуто на тело Туркина по пояс, открывая накачанную грудь. Тонкий солнечный луч беспощадно бьет по глазам, заставляя медленно потянуться на кровати и разлепить веки. Найти ясность внутри себя невероятно трудно, чтобы подняться. Перед глазами мелькает образ Анечки, что решила довести его до сердечного приступа ночью. Держать себя в руках, в то время как девчонка своими бедрами обхватила его, невероятно сложно. Почти невозможно, может сказать Валера. Он и сам не понимает, как сумел выстоять перед явным и активным напором Пушкиной, у которой была только одна цель — свести с ума.

Прикосновения были страстными и нежными одновременно, словно Турбо пытался передать свои чувства через каждый взгляд, поцелуй. Он ощущал тепло Аниного тела, запах волос, слышал дыхание, которое становилось все более быстрым и глубоким. Весь мир исчез в тот момент, оставляя только их двоих. Казалось, что дикое желание и возбуждение завладели его разумом и отбросили всякие приличия, требуя от Анечки только одного. Мозг кричал ему «Не сегодня!», но, когда кровь прильнула к члену, голова почти отключилась. Видеть ее такой нежной, маленькой, готовой на все было невероятно. Глаза блестели. Он был похож на злодея из детских сказок, готовый украсть и чахнуть над своим златом. Ее мягкие губы мазали по его шершавым, и это было сродни бальзаму на душу после сложного дня. Взгляд зеленых глаз согревал.

Вставать совсем нет желания. Но ровно до тех пор, пока дверь в комнату не раскрывается, а на пороге не появляется уставшая и крайне удивленная мама. Где-то за ней мелькает любопытная Катюша, желая послушать, о чем будут вестись разговоры. Аню не видно.

— Что мне следует думать, Валера? — сразу же спрашивает женщина, прикрывая за собой дверь и отправляя дочь поиграть.

Тяжелый вздох Валеры разбивается о тишину комнаты. Он все понимает. Пушкиной рядом нет, а перед ним на стул присаживается взволнованная мама, и ее лицо, исполненное тревогой и недоумением, заставляет напрячься. Вот и познакомились.

— Ничего, — без лишней эмоциональности отвечает Туркин. — Мы встречаемся, на этом все.

Женщина прячет лицо в ладонях. Трет сильно, будто пытается отделаться от налипшей грязи. Смотрит на сына устало и недоверчиво.

— Ты никого не приводил до нее. — Бьет куда нужно. — А тут «Валерина красотка», как выразилась Катя. У вас с ней все серьезно? Взрослые отношения?

Валера ухмыляется. Эта осторожность и тактичность в разговоре его забавляет.

— Мы с ней не спали, если ты об этом.

— Это и к лучшему, — тихонько выдыхает мама. Она точно скинула один из грузов со своих плеч. — Вы еще так юны, — пытается объяснить, будто Валера ничего не смыслит. — Сколько ей? Дай Бог пятнадцать.

— Мам, мне не пятнадцать, — почти стонет Валера, непроизвольно хмурится и выдыхает раздраженно. Присаживается на кровать, спуская ноги на прохладный пол, и натягивает домашние штаны, вытянутые в коленках и с мелкой россыпью дырочек на боку. — Детей никто заводить не планирует, можешь не переживать.

Женщина недоверчиво фыркает. Турбо смотрит и видит перед собой серые круги под глазами, плотно сжатые губы, сведенные к переносице брови. Это хмурое выражение лица он знает наизусть. Несмотря на всю доброту и мягкость материнского сердца, она умеет быть строгой. Знает, как показать детям, что расстроена или рассержена. Он не маленький мальчик и понимает тревогу, которая поселилась внутри матери, но слова, которые ему должно сказать, застревают где-то в горле. Она и сама обязана это осознавать.

— Они появляются и без планирования. Мне-то не знать, — говорит тихо, но недостаточно, чтобы Туркин не услышал.

Женский голос, как правило мягкий и успокаивающий, сейчас звучит хрипло, будто по нему пробегает волна боли. Она поднимает глаза, и Валера видит в них отражение своей собственной, с той лишь разницей, что ее взгляд наполнен тоской, а не гневом.

Он знает это. Быть незапланированным ребенком то же самое, что быть внезапным несчастьем на всю оставшуюся жизнь. Оно преследует тебя, тенью перемещаясь за тобой, напоминая о том, что ты — ошибка, случайность, не вписавшаяся в идеально составленный план двух влюбленных людей. Валера не знает, как и что было, когда его родители узнали о нем. Он помнит только холод, пустоту и этот глухой страх, который осел в его душе липким комком в семь лет, когда изо рта отца вырвалось пьяное «Надо было аборт делать, а не щенка этого рожать». Но щенок оказался волчонком. Он втянут в мир, где красота и любовь уступили место жестокости и беспросветной тьме. А сам он уже давно не побитый и брошенный родителями мальчик, а одинокий волк, блуждающий в поисках тепла и любви, которой ему всегда не хватает.

Валера выходит из комнаты, натыкаясь на прижавшуюся к двери Катю. Он останавливается, и его взгляд встречается с невинными, изумленными глазами девочки. Ее небольшие губы слегка приоткрыты, словно она вот-вот заговорит, но слов не находится. Валера смотрит на нее с укором, но безо всякой злости. Только пальцем по-детски трясет, заставляя сестру широко улыбнуться. Туркина светится от радости, и Валера чувствует укол нежности, упорно пытаясь подавить его.

На кухне Анечка комнату шагами из стороны в сторону мерит, губы недовольно поджав. Пальцы беспрестанно стучат по плечу, словно в такт невидимой мелодии. Она все в той же его футболке, которую можно принять за платье, если не вглядываться. Валере нравится, как она выглядит: без косметики, натуральная красота кружит голову. Прядку закрученных волос, похожих на золотую пружинку, наматывает на палец, словно стараясь укротить беспокойство, закипающее в ней, как вода в чайнике. Пушкина замечает Валеру, присевшего за стол.

— Твоя мама…

— Моя, — перебивает Турбо. Его голос хотя и грубоват, звучит мягче обычного. Он видит в Аниных глазах заботу, смешанную с некоторым страхом. Рукой он приманивает девочку к себе и сжимает в не крепких, но теплых объятиях. Маленькое тело дрожит, но не сопротивляется, позволяя Валере притянуть ее к себе. Турбо чувствует аромат волос, улавливает легкий трепет дыхания. Это заставляет его ощутить ответственность за эту хрупкую жизнь, за безопасность его девчонки, за ее будущее. Он аккуратно поглаживает девичью талию, словно пытается успокоить не только ее, но и себя. — Не такое знакомство должно быть, я понимаю. Но что поделать? Может, лучше позавтракаем?

— Я ей не понравлюсь, — еле раскрывая рот, шепчет Аня. Ее голос звучит совсем тихо, словно она боится нарушить то самое хрупкое равновесие, которое установилось в комнате. Она смотрит на Турбо с такой же тревогой, с какой человек видит бурю, что вот-вот разразится над горизонтом. — Конечно, приперлась здесь, вся растрепанная, в какой-то растянутой футболке, — она застенчиво поправляет волосы, пытаясь пригладить их. — Еще и школу сегодня пропустила, родителям сообщат…

Валера останавливает словесный поток, прижав палец к ее губам. Его рука, обычно твердая и уверенная, становится нежной, точно боится испугать. Он смотрит на девчонку с улыбкой, пытаясь успокоить.

— Понравишься или нет — дело второстепенной важности. Главное, что я думаю, разве нет? А мне ты нравишься и даже очень. Будь это не так, ты бы сейчас здесь не стояла, верно?

Аня согласно кивает — верно.

Так и садятся за стол, чтобы позавтракать. Валера мастерски нарезает хлеб, его движения точные и плавные, будто он делает это как настоящий кулинарный мастер. Нож скользит по корочке, срезая тонкие ломтики, которые выглядят идеально ровными и аккуратными. Он складывает их на небольшое блюдце со сколом. На центр стола ставит почерневшую доску. Она пахнет деревом и старостью. Валера чуть кивает, предлагая Анечке поставить на нее сковородку с яйцами. Они еще шипят от раскаленной плиты. Аня неловко улыбается, словно прося прощения за простую еду, но Турбо только кивает в ответ.

Прибежавшая на кухню Катя не захотела оставаться в стороне и нашла занятие для себя — набирает воду в чайник. Ей приходится тянуться на цыпочках, чтобы достать до крана. Она делает все осторожно, будто боится натворить что-нибудь не так. Ее глаза полны интереса и невинности, она смотрит на Турбо с таким же восхищением, с каким дети смотрят на волшебников. Старший брат доволен младшей сестренкой. Катя с усилиями поднимает тяжелый чайник и ставит на еще горячую конфорку.

Когда на кухню входит уже переодевшаяся в домашний халат мама, все сидят за столом. Аня и Валера с одной стороны, а мать с Катюшей на коленях с другой. Валера чувствует напряжение, повисшее в воздухе.

— Меня зовут Антонина Сергеевна, — улыбаясь, представляется женщина. — А ты Аня, верно? Катя рассказала про тебя немного.

Валера выдыхает.

— Да, Антонина Сергеевна. Извините, что застали меня в таком виде…

— Все нормально, все мы были молодыми. Лучше расскажи о себе. В каком ты классе?

За разговором завтрак пролетает незаметно. Валера с удовольствием наблюдает за Аней: как она прячет искреннюю улыбку за ладошкой, краснея от смущения, как откидывает голову назад от заразительного смеха, когда Антонина Сергеевна болтает о непоседе Валерке, когда он был маленьким. «И песком завтракал, и землей обедал, все подряд в рот тянул», — отмахивается женщина, отпивая чай из стакана. На ее лице проступают милые морщинки, а взгляд становится добрым и теплым. Валеру это никак не трогает, его больше приятно удивляет расслабленное состояние его девчонки, которая через двадцать минут уже смогла расположить к себе изначально скептически настроенную маму Туркина. Аня, кажется, чувствует себя как дома: она непринужденно болтает с Антониной Сергеевной, рассказывая о любви к книгами и биологии, о планах на будущее, о подготовке к поступлению в медицинский. Ее глаза светятся, а голос становится тихим и нежным, когда вспоминает их первую встречу — «Это было почти как в книжках». Валера не читает подобную брехню, но сейчас готов на все, лишь бы Аня всегда так ярко горела, точно звездочка. Турбо, наблюдая за ней, невольно улыбается. Ему приятно видеть, как Аня легко и непринужденно общается с мамой, как она чувствует себя комфортно в его доме. Возможно, волк больше не так одинок, как ему это кажется?

Аня помогает убрать со стола, ее движения ловкие и уверенные. Она моет посуду с удивительной легкостью, а волосы слегка колышутся от сквозника, что проникает из-за открытой форточки. Валера с улыбкой наблюдает за ней, любуясь девичьей грацией и заботой. После того как Аня прячет остатки завтрака в холодильник, Антонина Сергеевна, с благодарностью улыбаясь, переводит глаза на сына. Валера знает этот жест — одобрительный кивок. «Вы отдохните лучше, мы с Валерой сами со всем справимся», — просит Пушкина, ее голос звучит тепло и мягко. Валера полностью поддерживает слова своей девушки, понимая, что женщине нужно расслабиться после долгой смены. «Да, мама, не беспокойся, мы справимся», — говорит он.

Валера спокойно выдыхает, когда Антонина Сергеевна с Катюшей на руках покидает кухню. Мама с дочерью исчезают в коридоре, и по лицу Валеры проходит волна умиротворения. Он остается со своей девчонкой наедине, в этом одиночестве он находит спокойствие после нервного утра. Как будто вся Вселенная сжалась до размеров их кухни, и в ней уже нет места никому, кроме них двоих. Туркин смотрит на Аню, которая стоит у раковины, вытирая руки о полотенце.

— Мне уже пора домой… — вдруг слышит Турбо, когда Анечка возвращается к нему. — Родители, наверное, с ума сходят.

Валера делает ловкое движение, притягивая Аню к себе. Он чувствует ее мягкость, нежность кожи, легкость, как будто она соткана из воздуха и солнечного света. Он быстро усаживает ее на колени, и она оказывается так близко, что он улавливает прерывистое дыхание, громкое биение сердца. Кажется, будто девочка совсем ничего не весит, точно пушинка, которая легко опускается и еле ощущается. Или все внимание парня концентрируется на девичьих ногах, тонких и изящных, и на полуоткрытых губах, которые словно манят его к себе. Валера не может оторвать от них взгляд, завороженный красотой. Он чувствует жар тела через тонкую ткань, а сладкий запах облаком окутывает его. Хочется прижать Аню еще крепче, зарыться в ее волосы, заблудиться в зелени глаз. Он чувствует, что может сделать все, что захочет, и она не откажет ему ни в чем. Поэтому смело проникает рукой под футболку, поглаживая ту часть бедра, которая считается слишком личной. Пушкина только ближе прижимается.

— Ты ведь знаешь, что можешь остаться? — Глаза в глаза. Смотрят друг на друга со всей серьезностью и внимательностью. — Мама против не будет. Катя только счастлива, ты ей очень понравилась. Отец проблем не доставит.

Аня мягко улыбается.

— Так нельзя, — качает головой Пушкина. — Неправильно.

— Кто решает, что правильно, а что нет? Мы сами это делаем. Боишься, что родители вновь могут ударить? Этого не будет. Я твоему отцу руки переломаю, если он попробует их поднять.

Аня несдержанно и недоверчиво фыркает.

— Он может меня ударить, а ты его нет. Никогда, запомнил? — ее пальчик упирается в широкую голую грудь парня. — Его я рано или поздно прощу за все, потому что он мой отец, но тебя — нет. Если с ним что-то случится, виноват в итоге будешь только ты. А мой отец — не мальчишка с другого района, которого можно избить, и никто ничего не сделает. Тебя посадят за малейший синяк на его теле, а он сотворит что угодно для этого.

— Будешь носить мне передачки? — пытается пошутить Турбо, но умолкает, когда встречается с серьезным взглядом Ани. — Ладно, Анют, я понял. Тупая шутка была. Но и ничего не делать, когда тебя бьют, я не могу. Что мне прикажешь?

— Любить.

Тишина опускается на них тяжелым покрывалом, словно в этом маленьком пространстве между ними больше нет ничего, кроме их дыхания и биения сердец в унисон. Валера не может оторвать от нее взгляд, Будто Аня — единственная красота во всем этом огромном мире. И вдруг он чувствует, как сердце бешено бьет по ребрам. Больно. Эта боль сладкая, жгучая, она пронизывает его до мозга костей, заставляя забыть обо всем.

— Да я уже…

***

Солнце щедро рассыпает по парку золотые блики, озаряя каждый листок, каждую травинку. Воздух наполнен свежестью, ароматом пробудившихся цветов, что раскрываются навстречу небесному свету. Пруд, точно зеркало, отражает синеву и деревья, стоящие по его краю. На гладкой водной поверхности плавает утка, с величественным спокойствием перебирая лапками и изредка издавая мягкие, благозвучные кряканья.

В парке кипит жизнь. Дети, словно маленькие лучики солнца, бегают по аллеям, за ними следуют взрослые. Влюбленные пары, рука в руке, неспешно бродят по тропинкам, а на лицах улыбки сияют от счастья. Старые друзья, встретившись на лавке, весело болтают, увлеченно жестикулируя, а их смех заразительно доносится до ушей прохожих. Каждая ветка деревьев шелестит от нежного дуновения ветра, будто рассказывая свою историю о прошедшей зиме и о надежде на светлое и теплое лето.

Алена, словно бабочка, порхает по парку, ее тонкий бежевый плащ трепещет на ветру. Каждое движение наполнено грацией, легкостью, как у танцовщицы на сцене. Короткие полусапожки из темной замши с толстым невысоким каблуком нежно стучат по асфальту, создавая приятную мелодию ее прогулки. Волосы, распущенные и сверкающие на солнце, окаймляют лицо с тонко очерченными чертами и проницательными глазами. Алена сияет, губы немного приоткрыты, словно она хочет впитать в себя каждую нотку воздуха, наполненного ароматом цветов и свежестью дня. Несмотря на то, что Ильдар опаздывает, Алена не теряет радостного настроя. Она знает, что их прогулка будет незабываемой. С нетерпением ждет встречи, чтобы поделиться своим настроением, чтобы погрузиться в атмосферу любви и счастья. В ее сердце поет мелодия ожидания и трепета, и эта мелодия раздается вокруг нее, заряжая всех вокруг своей легкостью. Алена прекрасна в своей невинности, как первый цветок весной, и эта красота привлекает к себе все взоры.

Алена, шагая из стороны в сторону, мысленно перебирает в своей голове образы подруг, проводя некоторые параллели. Света с Кащеем вызывают у нее нескрываемое беспокойство. Мужчина, по рассказам девушки, с его грубыми манерами и постоянно темными глазами, страшит. Она боится за Светку, представляя, как ее жизнь может превратиться в бесконечный кошмар рядом с таким человеком. Ляйсан со своим пацаном вообще не смотрелись как пара, которая могла бы построить счастливое будущее. Он был из той же категории, что и Кащей, только помоложе и чуть поприличнее в манерах, но такой же наглый, бескомпромиссный. Алена не завидует Ляйсан. Она считает, что спокойной и счастливой жизни рядом с такими людьми не сыскать никогда и никакая любовь их не изменит.

Ильдар далеко не идеален. Он не богат, не имеет блестящей карьеры, даже перспективы не слишком радуют — их почти нет. Но он добрый и верный. Искренний и как будто не способен на предательство. А это самое главное для Алены. Она ценит в нем человечность, его готовность заботиться о ней, его верность и преданность. Ильдар может стать ее опорой, спокойствием в бушующем мире. Алена улыбается, отдаваясь мечтам о славном будущем, которое может у них быть. Ей важно, чтобы в их отношениях всегда царили мир и покой.

Из-за поворота показывается Ильдар, словно вихрь, срывающий листья с деревьев. Он мчится, волосы взъерошены, лицо раскраснелось от быстрого бега, глаза горят нетерпением, ищут единственную цель — Алену. Одежда его, как всегда, несколько неряшлива — растрепанная рубашка, на которой видно пару застиранных пятен, и немного помятые штаны, но в руках он крепко сжимает маленький букетик цветов, купленных у бабушки в переходе в спешке. Нежные ромашки и васильки, словно символ его нежных чувств, колышутся от ветра.

— Прости-прости, опоздал! — Ильдар, запыхавшись, останавливается перед Аленой, вытирая пот со лба. — Ты не представляешь, как я спешил! — он протягивает ей цветы, смущенно приподнимая уголки губ. — Вот, для тебя!

Алена, глядя на Байцина, не может сдержать тихий смех.

— Ты, как всегда, все в последнюю минуту, — она хихикает, хватая букетик. — Но зато цветочки прекрасные! — она берет его за руку и тянет за собой в глубь парка, куда проникают лучи дневного солнца. — Пойдем, я тебе хочу показать одно место!

Алена легко бежит по тропинке, заставляя Ильдара ускорить шаг, чтобы не отставать. Ее смех, звонкий и светлый, как перезвон колокольчиков, раздается среди деревьев, сопровождая их путь к пруду, который прячется среди деревьев, словно драгоценный камень в изумрудной оправе. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь только распускающуюся листву, рисуют на тропинке светлые пятна, и Спицына, словно игривая маленькая девочка, пытается поймать их своими ботинками. Она подпрыгивает, радуясь теплому свету.

В какой-то момент их руки случайно соприкасаются, и оба отдергиваются, как будто совершили что-то неприличное. Ильдар смущенно краснеет, а Алена, заметив это, улыбается ему и мягко говорит:

— Извини, я не хотела…

Но Ильдар, набравшись смелости, снова берет ее руку, и Алена не сопротивляется. Их пальцы переплетаются неловко, с нежностью, точно два цветочка, что только что распустились.

Ильдар, чувствуя тепло в своей хватке, с трудом находит слова.

— Ты красивая, — шепчет он, с застенчивой улыбкой глядя на нее.

Спицына, смущаясь, отводит взгляд, но щеки становятся еще краснее.

Они разговаривают о чем-то незначительном: о погоде, о книгах, о смешных случаях, которые произошли у них за день. Но каждый взгляд, каждое нежное слово, легкое прикосновение говорят окружающим о том, что между ними что-то еще, нечто значительно большее, чем просто крепкая дружба. В их глазах отражения друг друга, в сердцах — нежная мелодия влюбленности, в душах — тайный язык, который понимают только они.

Перед ними появляется пруд. Вода в нем спокойна и зеркальна, отражает небо и кроны деревьев. Алена останавливается, завороженно глядя вперед.

— Красиво, правда? — спрашивает она.

— Да, — отвечает Ильдар, с нежностью глядя на нее. До пруда ему нет никакого дела. — Очень.

Дойдя до края воды, они останавливаются, зачарованные тихой красотой этого места. Солнце окрашивает небо в яркие светлые пятна, отражаясь в спокойной глади. Спицына, словно завороженная, смотрит на танцующие на воде блики. Ильдар мягко тянет ее за руку к небольшой поляне с густой травой, которая располагается прямо на берегу. Они осторожно присаживаются, не разрывая крепкой хватки.

— Этого спокойствия порой так не хватает, — тихонько выдыхает Алена. Ильдар слышит в ее голосе нотку грусти, которая так нехарактерна для девушки. Байцин нежно сжимает руку Спицыной в своей. — Эти вечные учебники, лекции, домашка… Неужели нельзя жить хорошо без всего этого? Кажется, будто это длится уже вечность и никогда не кончится. И даже выходные не приносят никакого отдыха. Только усталость.

— Я понимаю тебя, — Байцин аккуратно проводит пальцем по костяшкам Алены. — Ты умна и старательна, это обязательно принесет свои плоды.

Спицына негромко фыркает.

— Какие плоды, Ильдар? Поступление в Ленинград? Да гори оно огнем, и без него прекрасно.

Ильдар чуть хмурится, но его голос остается мягким:

— В Ленинграде будет огромное количество возможностей для тебя. Об этом ведь можно только мечтать, — он улыбается. — Все, кому ты важна, останутся с тобой. Ты всегда можешь вернуться в Казань после учебы.

— Да, об этом можно только мечтать, и какое-то время я это делала, — отвечает Алена, покачивая головой. — Но теперь кажется, что это становится тяжелым бременем. Вся эта гонка, стремление доказать что-то себе и всем окружающим… Это утомляет.

— Но ты так близка к цели, — говорит Ильдар, и в его голосе слышится убеждение.

— Да, — вздыхает Спицына. — Но я устала бежать. Хочется остановиться, оглянуться вокруг, понять, куда я иду, зачем я это делаю.

— А ты и не бежишь. Ты идешь своим путем. И у тебя есть я, который всегда будет рядом и поддержит тебя. Да, я не самый умный, не самый крутой парень, о котором обычно мечтают, но я очень волнуюсь за тебя и готов на все, чтобы сделать тебя счастливой…

— Ильдар, — перебивает девушка, с нежностью глядя на своего парня. — Ты лучший. Это самое главное.

— А ты, цветочек, — отвечает Ильдар, сам не замечая ласкового слова, — самая умная, красивая и замечательная девушка на свете. О большем я и мечтать не смел.

Он целует ее в щеку, и Алена чувствует, как сердце наполняется теплотой и радостью. Она счастлива, что у нее есть Ильдар, который всегда поддержит ее, даже когда ей кажется, что все окружающие отвернуты от нее.

— У тебя ведь скоро день рождения, — вдруг вспоминает Спицына, отбрасывая все прочие мысли прочь. — Это обязательно нужно отметить. Где-нибудь в «Елочке», там не очень дорого.

Байцин вдруг перестает улыбаться.

— Боюсь, у меня нет столько накоплений… У нас в семье сложно с деньгами, поэтому праздники обычно проходят дома. Накрываем стол, развлекаемся как можем.

Спицыной не нужно повторять дважды. Она все понимает.

— Ничего, вечер дома — это тоже прекрасно! Отметить можно так, как хочется. Не нужно тратить много денег на это. Главное — быть вместе, правильно?

— Конечно! Отец готовит отличное мясо, пальчики оближешь!

Алена смеется, прижимаясь к парню.

***

Вечер четверга плавно перетекает в пятницу, а она, словно не желая уходить, растянулась на субботу. Аня, сама не замечая, как быстро летит время, остается у Валеры.

Утром четверга она планировала провести у него всего пару часов, пока проснется и соберется домой. Но потом она неожиданно оказалась втянута в непринужденную беседу, которая перетекла в просмотр фильма, а фильм — в задушевные разговоры о жизни, о том, как они проводят свободное время, о мечтах и страхах. И вот уже вечер, а они, сидя на кровати, укутавшись в плед, обсуждают, как провести предстоящие выходные.

Аня, оглядываясь на прошедшие дни, вдруг осознает, что не помнит, когда последний раз так легко и непринужденно проводила время. Валера своими спокойствием и теплом словно создает вокруг нее защитный кокон, в котором она чувствует себя в безопасности. Ей хорошо, и, несмотря на то, что в душе шепчут тревожные мысли об учебе и беспокоящихся родителях, она не может себя заставить уйти. Впервые за долгое время ей хочется отложить все и просто жить моментом. Так незаметно одна ночь превращается в три дня, и Аня, погруженная в уютную атмосферу Валериной квартиры, с удивлением отмечает, что не думает о домашних проблемах и вовсе.

Вечера в компании Валериных друзей становятся для Ани приятным временем. Они собираются уже в привычном месте — на коробке, куда затаскивают несколько лавочек с ближайших подъездов. Аня с удовольствием прижимается к Валере, опираясь на его теплый бок. В воздухе витают ароматы весны, теплоты и яркости жизни. Они болтают о пустяках, делясь впечатлениями о проходящих днях. Радио рассказывает о новой подработке на складе, Настя — о том, как ее кот снова устроил погром на кухне, а Зима с улыбкой вспоминает забавные анекдоты, которые прочел в газете ранее. Чем дольше сидят, тем разговор становится глубже: Васька и Сутулый спорят о политике, Настя и Оля обсуждают значимость красоты в жизни девушек. Аня с увлечением включается в разговор девушек, с удивлением открывая для себя новый взор на уже знакомых девочек. Пушкиной нравится чувствовать себя частью этой компании, с которой ее ничего, кроме притихшего рядом Валеры, не связывает.

В субботу Туркин приносит домой почти пятьдесят рублей и тащит свою девчонку в магазин, желая купить чего-нибудь вкусного на вечер. Аня сама не понимает, как вспоминает о Кате и ее желании о молочном супе. Вместе с Валерой они идут в гастроном, который находится в двух кварталах от квартиры Туркиных. Аня с блеском в глазах выбирает самые свежие и вкусные продукты. Валера с нежностью наблюдает, как Аня увлеченно ищет сладкую булочку. После, уже дома, Аня с Валерой готовят вместе суп. Валера, как настоящий хозяин, включает радио и пританцовывает с Аней по кухне, как бы стыдно ему это ни казалось в самом начале. Аня смеется, наслаждаясь простой радостью бытия, и чувствует, как между ней и Валерой укрепляется невидимая связь. Им хорошо вместе. Эти обычные, повседневные моменты — совместный поход в магазин, приготовление ужина, вечерние прогулки с друзьями — становятся для Ани маленькими кусочками счастья, которые делают ее жизнь ярче и полнее. Она наслаждается каждой минутой, проведенной с Турбо, и уже не может представить, как ее жизнь пойдет без этой простой и прекрасной радости быть вместе.

Вечерний свет субботы, проникающий сквозь занавески, окрашивает комнату в мягкий розовый оттенок. Аня сидит на кровати, опираясь спиной на высоко поставленную подушку, и зачитывается книгой, которую нашла в трюмо в гостиной. Книга старая, с пожелтевшими страницами и загнутыми уголками. Валера лежит рядом с ней, прижавшись головой к ее плечу. Он прикрывает глаза и вдыхает девичий аромат — хозяйственное мыло, смешанное с запахом вымытых волос. Аня с удовольствием чувствует его тепло, проникающее сквозь тонкий трикотаж футболки.

Тишина в комнате пронизана только шумом переворачиваемых страниц и нежным биением их сердец. Аня с удовольствием отмечает, как время течет медленно и плавно, не торопя их никуда. В этот момент ей кажется, что они могут так сидеть вечно, погруженные в эту умиротворенную атмосферу. Пушкина с улыбкой поглядывает на Туркина. В ее глазах отражается счастье просто быть рядом, наслаждаться тишиной и друг другом.

— Не устала еще читать? — тихонько спрашивает Валера, не желая нарушать устоявшуюся в комнате тишину.

Аня варварски загибает уголок на странице, аккуратно откладывая книгу в сторону.

— А ты что-то хочешь мне предложить? — она почти хитро, будто лисичка, приподнимает уголки губ.

Валера медленно распахивает веки, точно пробуждаясь от глубокого сна. Его глаза встречаются с Аниными, и в них отражается такое нежное и глубокое чувство, которое Аня как будто никогда раньше не видела. Он смотрит на нее словно на драгоценность, которую никому и никогда не отдаст. В его взгляде Пушкина видит бесконечные нежность, заботу и глубокую привязанность. Он глядит на нее с силой, что у Ани перехватывает дыхание. Она ощущает, как щеки пылают румянцем, и она невольно отводит взгляд. Но Валера не отрывает от нее глаз. Он продолжает внимательно изучать, будто пытается запечатлеть в своей памяти каждую черту лица, каждый изгиб тела.

Аня кажется себя беспомощной перед этой мощью чувств.

— Меня пригласили на открытие одного места. Хочу сходить с тобой.

— Что за место?

— Ресторанчик в центре. Ничего особенного. Красивое местечко, куда сольются на один вечер многие важные шишки. Кащей будет со своей, — Туркин подхватывает пружинку волос Ани и накручивает ее на палец.

Аня хмурится. С каких пор ее парня, обычного уличного хулигана, приглашают на открытие ресторана, куда съедутся не последние люди города? Еще несколько месяцев назад он убегал от милиции с раненой головой, а теперь сидит и зовет в место роскоши, куда таким, как Валера, нет входа. Таким, как Лев или она сама, да, но мальчишке с улицы — нет. И самые неприятные мысли лезут в голову. А вопрос вырывается из уст быстрее, чем Аня успевает его обдумать:

— Во что ты ввязался? — Не заметить смены выражения лица Туркина невозможно. Уголки губ опускаются, взгляд становится суровым и серьезным. Тяжелый вздох срывается, от мягкого и нежного Турбо почти не остается и следа. — Не смей мне врать. Лучше расскажи сам сейчас, чем я узнаю после от кого-то.

— Ань, — он почти закатывает глаза. От мягких объятий ничего нет больше. — Какая разница? Не нужно строить из себя дурочку, ты ведь не такая. Ты знала, кто я и чем занимаюсь. Это вообще не имеет для тебя никакого значения. Я работаю, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а сейчас просто прошу тебя пойти со мной.

— Я ни в чем не нуждаюсь, Валер, — стоит на своем девчонка. — У меня все есть и без твоих сомнительных заработков. Я уже поняла, что ты ни хрена не на заводе трудишься. Просто скажи, что это не что-то ужасное.

— Ужасное, — фыркает Турбо. — А что это для тебя? Бить людей, как я делал, для тебя не что-то ужасное?

Эти слова пронзают Аню насквозь. Она замирает, словно окаменевая. В ее голове мелькают образы прошлого, образы Валеры, который был не всегда добрым и светлым даже для нее. Она помнит его ярость, его кулаки, его желание доказать свои силу и власть. И становится страшно. За саму себя. Она не знает, что ответить. Пушкина понимает, что Турбо прав. Бить людей, унижать их, делать им больно — это кошмар, который он творил даже на ее глазах.

— Бить и убивать — это разное, — находит что ответить Аня.

Валера аккуратно касается лица своей девчонки, поглаживая щеку.

— Анечка, ну ты ведь не слепая была, когда решала, хочешь ты быть со мной или нет. И сейчас ты сидишь в моей квартире, на моей кровати и в моей одежде. Поэтому не нужно задавать мне вопросы, ответы на которые тебя расстроят. Просто наслаждайся тем, что я тебе даю. Молча.

— Я хочу знать правду, Валера. Или мне уйти?

Валера сжимает челюсть. Аня понимает, что злит парня своими настойчивостью и упертостью. Он делает глубокий вдох и резко выдыхает, прежде чем ответить:

— Анечка, не нужно. Просто наслаждайся. Мои дела тебя не касаются. Я рассказываю тебе все, что считаю важным и необходимым. Если ты чего-то не знаешь, то тебе это и не нужно, не лезь.

Слова Валеры звучат как удар хлыстом — звонко и больно. В них она узнает всех тех людей, которые всегда пытаются ее ограничить, спрятать от правды, от мира. И в эту минуту Аня понимает, что больше не хочет быть куклой в чужих руках. Она смотрит на Валеру, на его почти равнодушное выражение лица, на которое без обиды уже не может глянуть. Она кажется себе потерянной, точно корабль без штурвала в бушующем море. Хочется кричать, драться.

— Я буду лезть туда, куда сама посчитаю нужным.

Туркин смешок не сдерживает.

— Ого, у Анечки голос прорезался? — через мгновение от этого не остается и следа, а Валера выглядит самым серьезным человеком на свете. — Слушай и запоминай, Ань, я дважды повторять не буду: ты либо со мной молча и тихо, либо нет. Выбирай сама. А вот эти драмы, дешевые мыльные оперы оставь для кого-то другого.

Аня отрешенно машет головой. Она не понимает.

— Почему просто не сказать?

Турбо принимает защитную позу — руки на груди складывает, плечи расправляет, грудь вперед выкатывая. Он смотрит на Пушкину с нескрываемой злостью. Аня видит, как на его лице отражается все то негодование, которое он переживает из-за этого разговора, все то раздражение. А Пушкина продолжает сидеть на кровати, свернувшись в маленький комочек. Она выглядит беспомощной, будто ожидает удар, как это всегда бывает дома. Ей необходимо закрыть глаза, хочется не видеть этого противостояния. Спрятаться, как маленькой букашке где-нибудь под камушек, пропасть для всех.

— Потому что мои дела — только мои. Твои дела — наши. Лучше читай дальше и подумай, в чем пойдешь в ресторан. И пойдешь ли вообще.

Он выходит из комнаты, аккуратно прикрыв дверь за собой.

Аня смотрит перед собой. Вмиг ощущается холод. Он проникает в девочку, как змея, извиваясь по венам, сковывая движения. Он кажется едва заметным, легким дуновением ветерка из приоткрытой форточки, но постепенно становится злым и колючим, пробираясь под одежду, к самому сердцу. Мурашки пробегают, легонько покалывая кончики пальцев, но резкая тяжесть бьет по груди. Дыхание становится частым. И несмотря на отстраненность и враждебность Валеры, Аня принимает его как неотъемлемую часть ее новой жизни. Она чувствует его в глубине души, в нежной дрожи рук, в бледности щек. Он — её спутник, неразлучный друг, с которым она учится существовать в новой реальности. Она знает его более глубокие тайны, холодные поцелуи, ласку, которая окутывает ее в прохладную пелену. Анечка уже любит его шепот, присутствие рядом. И в этом ледяном объятии она находит свое убежище. Она уверена, что холод может быть не только разрушительным, но и спасающим, что он может убить в ней все ненужное, оставить лишь самое важное, истинное.

Или она просто маленькая наивная девочка.

Аня поднимается на ноги и натягивает теплые потрепанные тапочки. В коридоре слегка приоткрыта входная дверь, а за ней на бетонных ступеньках Валера с тлеющей сигаретой в руках. Он сидит на газетке, а пепел стряхивает в банку из-под шпрот. Советская подъездная романтика.

— Зайди обратно, холодно, — бросает Турбо, замечая Аню.

Но девчонка его не слушает. Шуршит тапочками по подъезду и рядом присаживается, под руку парня обнимая.

— Не злись на меня, — просит она. — Я ведь как лучше хочу.

— Я тоже, — Туркин затяжку делает, выпуская сигаретный дым в сторону, подальше от Пушкиной. — Поэтому прошу тебя не лезть туда, где я сам еще не разобрался. Тебя волнует, откуда деньги? Заработал. Честным ли образом? Да нихуя. Я че, на честного и добропорядочного гражданина похож? — Аня молчит. Потому что в самом деле не похож. — Знала ведь, Анечка, кого от ментов прикрывала, так что не нужно теперь носом передо мной крутить, умницу-разумницу строить. Я сразу тебе сказал, кто я и чем живу. Так что либо принимай, либо будем прощаться.

Аня мысленно пытается сопротивляться услышанным словам, отчаянно старается найти оправдание, хоть какую-то лазейку, чтобы избежать ожесточенной правды. Но сказанное, точно упрямый сорняк, прорастает в глубине девичьего сознания, вытесняя все прежние иллюзии и оставляя после себя только горький привкус реальности. Хочется закрыться от этой боли, спрятаться в глубине собственного сердца, но это невозможно. Валеркино понимание жизни прочно оседает в Анькином сознании, и избавиться от этого невозможно. И хотя слова из уст Туркина — правда, принять их без боли и чувства глубокой несправедливости Аня не может. Ей кажется, что мир раскололся, будто от удара молнии, и она стоит на краю пропасти, не зная, куда шагнуть: назад к распланированной и безопасной жизни или вперед — в пучину темноты, неизвестности, но с любовью в сердце.

И Аня делает свой выбор. Принимает холод и темноту рядом с собой.

— Так, — тихонько тянет девочка, — какое платье мне лучше купить? У меня есть рублей десять отложенных…

Валера тушит бычок.

— Я дам тебе и на платье, и на туфли, и на салон красоты. Останешься со мной — ни в чем не будешь нуждаться, поняла? — Валера аккуратно заключает прохладные Анины руки в свои, пытаясь отогреть. — Я, конечно, не сыночек шишки из министерства, но кручусь-верчусь. Сколько сейчас платье в ЦУМе стоит? Сотки хватит?

— ЦУМ? — Аня глаза выпячивает от удивления. — Да на рынке можно купить не хуже, но гораздо дешевле…

Валера нежно касается губами заключенных в его руки Аниных костяшек. Пушкина забывает все, о чем хотела сказать.

— Мы наконец-то идем не во двор на лавку с пацанами, а в ресторан, где будут люди, с которыми иметь знакомства очень престижно. Поэтому пойдешь в ЦУМ и выберешь себе самое красивое платье.

— И туфли?

Туркин фыркает так, будто Аня сказала какую-то очевидную глупость.

— Конечно.

Вот и обещанное платье.

***

Соловьева шагает по ЦУМу точно манекенщица по подиуму, в длинных до колена демисезонных сапогах, которые сейчас честь любой модницы. Гладкая кожа блестит, отражая свет подвесных люстр, а высокий каблук отстукивает уверенный ритм по плиточному полу. Легкий, почти невесомый плащ, свободно ниспадающий до колен, подчеркивает стройность фигуры. В руках она несет кожаную сумочку, увесистую и дорогую, с блестящим золотым замком. Света красавица. Ее глаза, яркие и смелые, стреляют по витринам, не обращая внимания на мужские взгляды, которые следят за ней. Она идет с гордостью, ощущая свои независимость, красоту и даже некоторую власть.

Вокруг нее кипит жизнь. Громогласные голоса покупателей, звон кассовых аппаратов создают хаос. Аромат парфюма, смешанный с запахом свежего хлеба из булочной на первом этаже, витает в воздухе, заполняя пространство некой неуловимой ностальгией. В витринах блестят импортные товары, недоступные простым людям. Но Соловьева к ним не относится. Она останавливается у витрины с косметикой, пристально рассматривая яркие баночки и флаконы, словно ища что-то особенное, что подчеркнет ее красоту. Ей не нужно ни в чем себе отказывать. Она из тех, кто уже успел занять свою нишу в новой реальности, кто уже не боится жить в роскоши, в изобилии, в этой мозаике перемен, где старое еще не ушло, а новое уже пришло.

Света замирает, словно зачарованная, перед витриной, где среди ярких и броских моделей выделяется оно, простое и элегантное. Точно ждет ее, призывая к себе. Платье цвета вечернего неба, глубокого и насыщенного, сшито из струящегося атласа. Сквозь тонкий материал просвечивает нежная бархатная ткань подкладки, создавая эффект глубины и тайны. Лиф, облегающий грудь, подчеркивает изящество фигуры, а юбка, расширяющаяся к низу, плавно обнимает ноги, как волна морского прилива. Света успевает представить себя в нем: как оно выделит тонкую талию, утонченные руки и шею. Как будет играть на свету атласная ткань, создавая иллюзию движения, даже когда она будет стоять неподвижно. Ее взгляд задерживается на детали — тонкая золотая цепочка, подчеркивающая линию живота.

— Консультант! — успевает крикнуть Соловьева, прежде чем к ней подбегает молоденькая девушка в голубой рубашке. — Принесите мне это платье в примерочную.

Света задирает нос. Кружится, охваченная восторгом. Она чувствует себя словно бабочка, порхающая в лучах солнца. Платье переливается в свете лампы, то затухая, то вспыхивая новыми оттенками. Соловьева замирает, завороженная игрой бликов на ткани. Она едва уловимо шелестит, приоткрывая тайну нежной бархатной подкладки. Света прикасается к ней, желая почувствовать ее мягкость. Лиф, облегающий грудь, подчеркивает женскую фигуру. Света улыбается, восхищаясь своим отражением. Она чувствует себя женственной и грациозной. С каждым оборотом она все больше нравится себе в этом платье. В зеркале отражается не просто девушка, а прекрасная дева, сошедшая с картины старых мастеров.

Светка, словно мотылек, вылетает из примерочной, сердце ее трепещет от восторга. Ощущение собственной красоты, возникшее в уютной, закрытой от посторонних глаз примерочной, не покидает ее и, словно крыльями, несет по светлому бутику.

Взгляд останавливается на привычной копне белых кудряшек, что так ярко выделяются среди полок. Пушкина аккуратно перебирает платья в углу бутика. Она неторопливо отделяет понравившиеся модели. Соловьева бросает платье на стойку и, брякнув продавщице лениво «Упакуйте», двигается к Ане, которая уже прихватила две вешалки с весьма посредственными тканями.

— Пушкина, если вкуса нет, то продавщица тут специально для тебя ходит, — бросает Соловьева, подойдя к Ане и выхватывая у нее из рук вешалки. Света не глядя кидает их обратно.

Анька от удивления замирает на месте.

— Соловьева? День только начался, а ты его уже портишь своей недовольной мордой. Тебе чего надо от меня? И так увидимся скоро… — нехотя выдавливает из себя Анька.

— Язычком работать научилась, что ли, Пушкина? — с усмешкой фыркает Светка. Перебирает новую коллекцию, ценники на которой стартуют от ста рублей. Аня, замечая это, нервно сглатывает, хоть и в сумочке кошелечек ломится от бумажек с нулями на конце. — М-да, Валерка твой уже ни для кого не тайна. Слышала, ты дома уже несколько дней не появляешься.

— Откуда?

— Так папенька твоя моей звонил. Расспрашивал. Вдруг я знаю что, — Светка к однокласснице поворачивается и со всем имеющимся ехидством уведомляет: — А я ведь знаю.

Анька, рассматривая очередную вешалку с платьем, бровь задирает и прыскает со смеху. Платье цвета фуксии с невероятными рюшами, блестками и вышивкой, которую, кажется, делали не иголкой, а ложкой. Оно кричит о своей безвкусице и вызывает невольную улыбку. Оно не подходило ни к какому событию, кроме костюмированного карнавала. Соловьева на ответную реакцию Ани даже внимания не обращает. Света привыкла к постоянным колкостям Аньки, к ее нескрываемому презрению, которое та пытается замаскировать под улыбочкой воспитанной девочки. Соловьева уже давно разглядела эту дешевую маску и относится к ней с холодным равнодушием. С каждым днем настоящая Анна Пушкина становится все яснее. И слово «морда» очередное тому доказательство.

Продавщица бутика крутится рядом с девочками, как пчела вокруг цветка. Она то поправляет вешалки, то подносит к ним новые платья, то пытается предложить свою помощь, но ни одна, ни другая на нее не обращают внимания. Света с презрением глядит на девушку, которая, по ее мнению, не должна быть так навязчива. «Иди вешалочки на складе посчитай, нечего над душой стоять. А то мы ведь и уйти можем, бутиков хоть ложкой жри», — выплевывает Света, пытаясь продемонстрировать продавщице, что она здесь не указ. Девочка, словно уколовшись, отшатывается и поспешно удаляется.

— И как тебе оно? — вдруг спрашивает Света тихонько.

Аня выдыхает. Они понимают друг друга без лишних уточнений. Они — две противоположности, которые оказались куда более похожи, чем думали всю жизнь. Их сердца объединяет одна страсть — страсть к опасным людям, которые живут на грани, к тем, кто притягивает своей недоступностью. Обе знают, что любовь к ним — это игра с огнем, что за нее придется платить высокую цену. Но ни Света, ни Аня не могут отказаться от этой игры, от ощущения эйфории, которое заставляет их дышать глубоко и ярко чувствовать жизнь.

— Тяжело, — с пониманием выдыхает Пушкина. — Ты знаешь, чем они занимаются? Не верю, что такие деньги они на асфальте поднимают… А Валера не говорит.

Соловьева опирается на витрину, глаза в потолок устремляя. Устала вешалки перебирать.

— Ну ты и зелень, Пушкина. Турбо тебе ничего и не скажет. Мне Паша-то через раз что растреплет, а тут старший ему язык вырвет. Это если по понятиям, — Светка продолжает на полтона тише: — А если любовь… Ты если что-то знаешь, то автоматически под прицел попадаешь. Андестенд? И в случае чего будешь целью номер один против Турбо. Здесь только так.

— Я просто хочу знать, что он не занимается чем-то страшным…

Соловьева смеется. Да так, что заставляет продавщицу выглянуть и убедиться, что все в порядке.

— Ты реально такая наивная дура? Потому что если нет, то тебе не в мед, а в ГИТИС или Щуку. Думаешь, твой Валерка человека никогда не убивал? Ну, если тебе от этого легче, то думай так дальше. Но все это чушь, Пушкина. Они руки свои в крови марают лет в пятнадцать, и это еще в лучшем случае.

— У меня хватает мозгов, чтобы понять, что я не с Робин Гудом связалась, Соловьева, — Анька с психу бросает очередное платье прочь. Ходить начинает взад-вперед, руки на груди сложив. — Я просто хочу знать, чего бояться. Трупа ночью в лесу или героина в шприце. Понимаешь? Ты, видимо, знаешь хоть что-то…

— Знаю только, что с Москвы хер какой-то важный прикатил. И Кащей Турбо в работу взял. Все. Старшим его хочет поставить заместо калеки какого-то.

Светка видит непонимание в зеленых глазах напротив.

— И что это значит?

— Значит, что Валерке твоему жопу лизать будут младшие, а если не дурак, то и среди старших рядом с Кащеем встанет. А возле Паши мой отец. — Аня все понимает, это видно по ее выражению лица. — Бабки будет зарабатывать. И ты не с уличной шпаной ходить будешь, а с серьезным человеком встречаться. Чувствуешь разницу?

Света знает, что чувствует. Пушкина только кажется маленькой девочкой, которая верит в радугу и единорогов. Но синяки на хрупком теле говорят громче всяких слов. Соловьевой хватило несколько раз увидеть их во время подготовки к физкультуре, чтобы убедиться, что идеальная картинка семьи Пушкиных такая же, как и ее собственная.

— Мои родители и так в бешенстве, особенно отец. Если он еще и промышляет чем-то, за что уехать по этапу можно, то это будет скандал невиданных масштабов.

— Он промышляет, Ань, — рубит Светка. — Нет никакого «если». Они делают это сто процентов. Остается вопрос, узнаешь ли ты или твои родители. Но мне кажется, правильнее сказать, когда об этом узнаешь ты или твои предки. Однако думать об этом — не жить. Ты за платьем для рестика пришла? — Анька кивает. — Так давай его тебе и купим. А эти пусть своими делами занимаются. Нас они пока никак не касаются.

Светка оживает, будто по щелчку пальцев. Она умеет делать это превосходно. Ей достаточно тряхнуть головой, и негативные мысли выскакивают прочь.

— Ты какое хочешь? Черное или?..

— Не знаю, не думала, — успевает только брякнуть Пушкина, как Соловьева хватает уже несколько нарядов.

Светка выдергивает одну вешалку за другой, заставляя их танцевать в воздухе. Каждая из них, с весом ткани и блеском страз, для нее отдельная история, отдельный образ. Некоторые платья со взмахом улетают обратно, не приходясь по душе девушке, как неподходящие слова в песне. Другие же оказываются в руках Ани, точно волшебные палочки, готовые превратить ее в сказочную принцессу.

Пушкина изучает манекены. Ее взгляд, острый и проницательный, скользит по платьям. Она не спешит выбирать, осторожно щупая ткань пальцами, проверяя ее на качество. Вдруг взгляд падает на лаковые лодочки, увенчанные тонким каблуком. Сверкающие на свету, они притягивают к себе внимание. Аня поднимает их и осматривает с нескрываемым удовольствием. А потом замечает ценник, приклеенный к подошве. Девяносто рублей. Лодочки возвращаются на место. Соловьева забавляется с этого, прихватывая туфли чуть позже, когда подталкивает Пушкину в сторону примерочной с тремя платьями в руках.

Первое платье, словно черное облако, окутывает фигуру Ани. Маленькое, облегающее, оно подчеркивает хрупкость ее силуэта и придает образу строгость, почти траурную. Бархатная ткань блестит на свету, отражая холодный свет ламп, словно черные бриллианты. Аня, повернувшись к зеркалу, прищуривает глаза, оценивая свое отражение. Она легко поворачивается в сторону, демонстрируя платье Светке. В нем Пушкина выглядит как хищная кошка, готовая к прыжку, взгляд ее пронзительный, а губы сжаты в тонкую линию. «Слишком темно», — машет головой Соловьева, а Аня отбрасывает платье в сторону.

Второе, небесно-голубое, будто соткано из облаков, парящих над морем. Легкий шелк струится по фигуре, подчеркивая изящество движений. Голубой цвет делает Аньку более мягкой, нежной, словно она — первая весенняя нежность. Аня, точно танцовщица, плавно кружится перед зеркалом, позволяя ткани окутать ее тело. Пушкина выглядит как хрупкая ваза, которую стоит беречь от каждого дуновения ветра. Ее глаза блестят, как зеленые камешки. Она подходит к Светке, останавливаясь в нескольких шагах. «Слишком мило», — бросает та.

Третье платье, алое, как расцветший мак, ярко красуется на фигуре Ани. Глубокий вырез подчеркивает линию шеи, а ткань с блестками искрится на свету, будто пламя. Пушкина решительно кружится перед зеркалом, стремясь разглядеть свою красоту. Она поднимает руку, показывая блестящий материал Светке. В этом платье Анька выглядит как огненная птица, полная страсти и энергии. Ее глаза горят неистовым жаром. «Слишком ярко», — резко отвечает Пушкина, сбрасывая платье с себя и отходя от зеркала.

Соловьева вытаскивает из глубин бутика и впихивает однокласснице в руки, заставляя примерить еще одно — в этот раз точно последнее. Идеальное платье, словно ночное небо, окутывает Аню глубоким синим цветом. Оно подчеркивает стройность, облегая фигуру, но не сковывая движений. Ткань, шелковистая и приятная на ощупь, переливается, отражая и глубину ночи, и блеск звезд. На бедре платья небольшой разрез, раскрывающий ногу, но делающий ходьбу более грациозной. Аня крутится перед зеркалом, как королева в ожидании своего бала. Платье дополнено черными вставками, которые наполняют образ строгостью и элегантностью. Они выгодно выделяют фигуру, делая ее более тонкой и изящной. Пушкина шагает в сторону и с удовольствием осматривает ноги, обутые в черные лодочки. Туфли идеально подходят к платью, превосходно дополняя. Аня чувствует себя уверенной, красивой и неотразимой. Она глядит на свое отражение в зеркале и улыбается. «Вот это идеально», — говорит Светка, с легкой улыбкой обращаясь к Ане.

— С вас двести шестьдесят рублей, — говорит продавщица, упаковывая платье и туфли в фирменный пакет бутика.

Пушкина расплачивается. Соловьева замечает в кошельке одноклассницы бумажек еще на такую же сумму или даже больше.

— В салон пойдешь со мной завтра? Соберут за несколько часов, — предлагает Соловьева, когда они с Анькой шагают по второму этажу ЦУМа, размахивая пакетами в разные стороны. Молоденькие девочки в прохудившихся пальтишках и сапожках бросают завистливые взгляды.

— В подружки набиваешься? — безо всякой язвы в голосе шутит Пушкина.

— Хочу, чтоб завтра с тобой было не стыдно рядом стоять, Пушкина. А то платье вон какое, а на голове как обычно — гнездо.

— Ну куда уж мне до твоего, — цокает Аня, а сама уголки губ пытается не поднять от растущей улыбки. — Не знаю, это не слишком?

Светка фыркает.

— Нет, конечно. Зря, что ли, у Турбо с Кащеем жопы в мыле? Тут два варианта: либо ради друг друга, либо ради нас. За Пашкой голубых наклонностей не замечала.

Смеются обе в голос. Так и договариваются на выходе из ЦУМа — завтра в обед у салона в центре. А транспорт — водитель, найденный Кащеем, чтобы его солнышко не толкалось в общественном транспорте.

***

Алена с удовольствием болтает ногами, сидя на железной качельке, сапожки скользят вдоль ржавых цепей, которые держат ее высоко над землей. Она смеется, бросая взгляды на Ильдара, который, осторожно подталкивая, помогает ей наслаждаться этим мгновением безмятежности. Ветерок тихо шепчет в ветках деревьев, нежно лаская девичьи волосы, которые развеваются.

Солнце, устав от долгого пути по бескрайним небесам, начинает медленно погружаться за горизонт. Его последние лучи, словно огненные кисти, окрашивают высь в золотисто-розовые и лиловые оттенки. Алена, поглощенная созерцанием, чуть прищуривает глаза, пытаясь поймать последние проблески света, который окутывает ее мягким теплом. Луна, как страж ночи, начинает уверенно появляться на небесном своде, серебристый диск постепенно расправляется на фоне темнеющего горизонта. Звезды, будто музыкальные ноты, пробуждаются, вкрапливаясь в густую синеву, наполняя пространство магией и ожиданием.

Каждый толчок качели отзывается в сердце Ильдара, в его глазах светятся забота и нежность. Он внимательно следит за тем, как улыбка на лице девочки расцветает — это мгновение кажется бесконечным, наполненным безмолвным восхищением друг к другу и окружающему миру. Земля будто замедляет время, даря им возможность насладиться этим волшебным моментом, когда день сливается с ночью, а они остаются лишь в окружении своего маленького мира.

Спицына незаметно останавливается и взглядом показывает Ильдару на другую качель, более широкую, стоящую в нескольких шагах от них. Она быстренько сбегает. Парень следит за ее движениями, с нежностью и удивлением наблюдая за энергией. Алена уже усаживается на сиденье, поджидая его. «Садись!» — говорит она, с озорством блестя глазами. Ильдар улыбается и занимает место рядом. Они скрещивают руки и легко отталкиваются ногами, заставляя качель плавно двигаться вперед и назад.

Ощущения близости, нежности и свободы пронизывают их до самого сердца. Алена смотрит на Ильдара. Ей хорошо рядом с ним. Она ощущает его тепло и защиту. Байцин глядит на луну. Однако идиллия длится недолго, ровно до того момента, пока со спины до их ушей не доносится:

— Аленка? — голос матери, звучный и немного резковатый, прорезает тишину вечера.

Алена вздрагивает, словно очнувшись от сладкого сна. Ее рука, обвитая вокруг Ильдара, резко отдергивается, оставляя в воздухе недосказанность и легкое неловкое шуршание ткани. Она оборачивается, лицо озаряется смесью испуга и радости.

— Мам? — шепчет она, голос немного дрожит, словно она попалась с поличным.

Ильдар нервно сглатывает, руки невольно сжимаются в кулаки. Он смотрит на Алену, ища в ее глазах отражение собственных чувств, но видит лишь недоумение и волнение. Неожиданное знакомство с мамой через неделю после начала отношений… Это как резкий и неприятный холодный душ, сбивающий с толка и заставляющий сомневаться в правильности выбранного пути.

— Эх, молодежь… — мать Спицыной вздыхает, словно устав от бесконечного потока жизни, а потом кидает на детей быстрый взгляд, задерживая его на Ильдаре на мгновение дольше. — Я домой иду, с ужином помочь нужно. Давай недолго, ладно? — женщина не дает дочери и слова вставить, заканчивая свой монолог так же быстро и неожиданно, как и появилась. Ильдар остается в немом оцепенении, в его голове крутится множество мыслей, сбиваясь в беспорядочный вихрь. Он смотрит на Алену, ища в ее глазах ответы на свои вопросы, но видит лишь растерянность и тревогу. — Качайтесь, — бросает мать Спицыной на прощание.

— Неожиданно… — пытается подобрать подходящие слова Аленка. — Ты не бойся, я не думаю, что сейчас лучшее время для знакомства с родителями.

Ильдар улыбается. Она смотрит на него как на инопланетянина, ее брови приподнимаются, она недоумевает, откуда взялась такая легкость. Байцин подхватывает ручку Спицыной, нежно обводя большим пальцем костяшки, словно желая почувствовать ее тепло. Он оставляет сухой поцелуй на коже, ощущая ее дрожь.

— Мне не страшно познакомиться с ними и тебя со своими познакомить тоже. Главное — желание.

В его словах чувствуются спокойствие и уверенность. Он не пытается надавить на нее, не ставит ультиматумов. Он просто говорит то, что испытывает, а Алена находит в этом свое утешение. Она поворачивается к нему, и в ее глазах читается смесь страха и радости.

— Ты серьезно? — шепчет она, словно боясь спугнуть его.

— Серьезнее некуда, — отвечает он, в его голосе звучит уверенность, и он мягко берет ее руку в свою. — Мы вместе, и я готов к любым препятствиям.

Алена чувствует, как в ее груди растет волнение. Она не знает, как реагировать на его слова, на его поддержку. Но в чем убеждена точно — ее сердце бьется в груди быстрее обычного и ей не хочется упускать это ощущение.

— Я не знаю, — говорит она, ее голос не уверен и не спокоен, но он не дрожит от страха, как раньше. — Ты готов ко всем их вопросам, взглядам?

— Ко всему, — отвечает Ильдар и нежно целует ее в щеку. — Мы вместе. И я не боюсь.

Алена чувствует его тепло и поддержку. И впервые за несколько дней она спокойна.

— Хорошо, — говорит она и улыбается, кажется, что в этой улыбке нет ни капли сомнения. — Хорошо.

***

Валера открывает дверь такси, позволяя Ане ухватиться за его руку и аккуратно выбраться из машины. Она делает это с трудом, как будто ее ноги отказываются слушаться, а тело все еще находится где-то в другом месте, погруженное в уютную, но чуждую атмосферу салона автомобиля. Валера, внимательно следя за ее движениями, нежно поддерживает за локоть, помогая устоять на ногах. Его рука теплее, чем она ожидала, и от его прикосновений по спине бежит дрожь. Они оказываются перед рестораном, окна сияют в вечерней темноте, приглашая внутрь. Валера одет в строгий костюм: брюки, белая рубашка с идеально выправленным воротником, темно-синий пиджак в тон Анечкиному платью.

Часы на приборной панели у водителя показывают начало девятого вечера. Небо рассыпано миллионами звезд, а воздух пропитан влажной свежестью после недавнего дождя. В воздухе висят слабые запахи мокрого асфальта и цветущих лип, что создает необыкновенный атмосферный коктейль, который Аня вдыхает полной грудью, пытаясь запомнить этот момент. Валера захлопывает дверь такси, и они оказываются на улице, освещенной ярким светом уличных фонарей. Вокруг гул автомобилей и шум музыки. Аня оглядывается, понимая, что они находятся в незнакомом месте. Ей не нравится эта неизвестность, но в то же время она не может отвести взгляд от Валеры. Он кажется еще более привлекательным в этой необычной обстановке, его черты лица очерчены резче, а взгляд становится более глубоким и проницательным.

«Дары природы» — место с шикарным залом в стиле классических европейских ресторанов. Интерьер, подобно старинному замку, хранит в себе атмосферу ушедших эпох. Высокие своды потолка, украшенные изящной лепниной, напоминают о величественных дворцах, а массивная деревянная мебель покрыта потемневшим от времени лаком. Стены, обитые темно-красным бархатом, обвешаны картинами, изображающими сцены из жизни знати: охота в лесах, танцы в роскошных залах, утонченные беседы за изысканным ужином. Мягкий приглушенный свет, льющийся из массивных люстр, создает таинственную, почти интимную атмосферу. Воздух наполнен ароматами специй, вина и свежесрезанных цветов, а в ушах звучит тихая ненавязчивая мелодия, исполняемая на инструментах в углу заведения. Столы, покрытые белыми скатертями, сияют, как лебединое озеро, а серебряные приборы, расположенные с идеальной точностью, говорят о непоколебимом чувстве стиля, присущем этому месту. Здесь царят изысканность и роскошь, созданная не для каждого, но для тех, кто умеет ценить прекрасное и распознавать истинную значимость утонченного вкуса.

Фуршет в самом разгаре.

Круг политиков Пушкина замечает сразу. Как и Живого с сыном, а они ее. Они стоят за крупным столом с алкоголем в руках. Их лица непроницаемы, но в глубине глаз таятся хитрые искры, говорящие о бесконечных интригах и соперничестве. Беседы ведутся о государственных делах, о будущем нации, но за этим фасадом скрываются личные амбиции и желание власти.

Рядом в небольшом количестве основались юристы. Собрались в углу ресторана, разговоры звучат как юридические дискуссии, испещренные терминами и цитатами из кодексов. В руках холодные закуски, в глазах усталость и желание хорошего вечера. Поэтому все чаще взоры обращаются на дамочек в блестящих платьях и со сверкающими украшениями. Они оказываются замеченными нужными людьми почти сразу, даря им в ответ игривые взгляды и милые улыбки. Болтают о тряпках, брюликах, скандалах звезд.

Современные бизнесмены выделяются ярче остальных. Разбились на маленькие кружочки, каждый со своими братьями, почти молчат о делах, пьют много, едят мало. За поясом у некоторых Пушкина замечает оружие. И все они — политики, юристы, золотоискательницы, бандиты — объединялись в этом месте, в этом оазисе роскоши и неприступности. Они пришли сюда, чтобы заключить сделки, установить контакты, сделать свою жизнь богаче и интереснее. И хотя цели у каждого свои, их объединяет одна неизменная правда — в этом мире власти и денег все играют по своим правилам, а ставки всегда высоки.

Аня и Валера идут к своим. Кащей со Светой находятся в компании незнакомого девчонке мужчины.

— Здравствуйте, — мужчина берет инициативу в свои руки, как только они подходят. — А вы, должно быть, Анечка? — улыбается хитро, со знанием и пониманием. Его глаза, яркие и проницательные, словно пронзают девочку насквозь. Улыбка на мужских губах широкая, открытая, но в ней таится что-то непонятное.

— Все верно, Пушкина Анна Ильинична, — она протягивает руку для пожатия, но получает едва ощутимый поцелуй. Его губы дотрагиваются кожи легким и нежным прикосновением, как лепесток розы, но в этом жесте она чувствует и силу, и власть.

— Боцман Альберт Виссарионович. Можно просто Альберт.

Он произносит свое имя медленно, растягивая слоги, как будто каждый звук имеет свое особое значение. Его рука тяжелая, мозолистая, но движения уверенные и плавные, как у человека, который знает цену своим жестам.

Аня невольно отступает на шаг назад, чувствуя себя неловко под взглядом этого человека, но упирается в крепкую руку Валеры.

— Приятно познакомиться, Альберт, — отвечает спокойным голосом, пытаясь собрать мысли в единое целое.

— Слышал, ваш отец — главврач в центральной больнице? — Боцман подхватывает бокал игристого с подноса официанта. — Шампанского? — Золотистый напиток переливается, искрясь, как звезды на ночном небе.

— Она не пьет, — опережает с ответом Туркин. Аня замечает нахмуренные брови парня, сжатую челюсть. Он словно готовится к бою, его взгляд направлен на Боцмана, в нем читаются недоверие и скрытая агрессия.

Боцман делает небольшой глоток из своего бокала. Он не обращает внимания на Туркина, его взгляд все еще устремлен на Аню.

— Спасибо, Альберт, — она с благодарностью принимает бокал, подносит его к губам, но лишь делает вид, что пьет. Алкоголь так и не попадает в организм.

— Так вы вслед за папенькой? Отцовское место в больнице, предполагаю, вам перейдет? — Боцман наклоняет голову.

Аня смотрит на Альберта не боясь. Она уже понимает, что перед ней не просто человек, а хищник, который чувствует себя комфортно в этом мире интриг и власти.

— Пока не знаю. В медицине все крайне непредсказуемо. Возможно, и не пойду. Как сложится.

Ее голос спокоен и уверен, она говорит твердо, не отводя взгляда. В ее словах слышится не только решимость, но и определенная доля вызова.

Боцман ухмыляется. Его улыбка не доброжелательная, а скорее насмешливая, в ней чувствуется нескрываемое превосходство.

— Да вы со Светочкой прям девочки-припевочки. У одной папа капитан, у другой главврач. Повезло вашим ухажерам.

Аня чувствует укол, она не привыкла к такой оценке. Она не хочет сдаваться под его натиском, но в то же время понимает, что он прав. Ее жизнь всегда была окружена определенными рамками, ее решения были заранее предопределены до недавнего момента. Аня только убедилась, что будет сражаться за свою независимость. И в этом нет ничего романтичного или прекрасного, это жизнь, с ее непредсказуемостью и неизбежной борьбой.

Кащей что-то шепчет Соловьевой на ухо, после чего она хватает одноклассницу под руку и миленько, почти незнакомо для Пушкиной тянет:

— Мы отойдем носик припудрить, а вы тут пока поболтайте, — уголки губ приподнимает.

Боцман не успевает ответить, как Светка уводит ее в сторону.

Двери, ведущие в следующий зал, распахиваются, как крылья гигантской птицы, приглашая в мир, полный таинства и волшебства. Аня и Света выходят из зала с фуршетом, оставив за собой шум разговоров, смех и звук звякающих бокалов. Они оказываются в пространстве, пронизанном бархатным полумраком, освещенном только мягким светом свечей, расположенных в вычурных канделябрах на столах, размещенных по углам зала. В центре плавно кружатся пары молодых девушек и мужчин, их тела соприкасаются в танце, словно облака в бескрайнем небе. Вальс звучит нежно и мелодично, он заполняет все пространство, обволакивая их, как тонкая паутина.

Аня и Света останавливаются в одном из углов, опираясь на узорный столик, покрытый белой скатертью с кружевами. Они глядят на танцующих. Вокруг пахнет цветами, шампанским и духами, аромат старой древесины и кожи исходит от стен зала. Света улыбается. Она вдыхает полной грудью воздух, наполненный ожиданием и неизвестностью.

— Как красиво, — шепчет Пушкина едва слышно.

Соловьева кивает, соглашаясь.

— Ну и козел этот Альберт, конечно, — прыскает Света, беря бокал с шампанским из общего ряда. — Но шишка большая. Паша сказал не перечить ему, где нужно улыбнуться, глазками пострелять… Сука он, одним словом, — добавляет, прежде чем в несколько больших глотков осушить бокал.

Анька, наоборот, отставляет алкоголь в сторону. Она не привыкла к такой грубости, но в глубине души соглашается со Светой. Альберт действительно не производит впечатление хорошего человека. Его взгляд, слова — все в нем говорит о том, что он не из тех, кому можно доверять.

— Да, — шепчет она едва слышно. — Такой точно не за казанский асфальт решать приехал.

— Веришь еще в эту сказку уличную? — Соловьева хихикает.

— Нет, конечно. Я больше поверю в то, что мы подружками станем, чем в то, что они такие деньги на асфальте поднимают. С каких пор кошмарить шпану стало так прибыльно?

— Лучше не думать, как они эти деньги добывают. Любишь его, так люби молча, — Соловьева берет второй бокал игристого. — А надо будет, сама все узнаешь. Тем более надо хоть немного об экзаменах подумать, а то окажемся не лучше мужиков этих и в ПТУ пойдем на вечернее. И прощай Москва.

— Не могу не думать об этом…

Соловьева фыркает. Берет бокал и протягивает однокласснице.

— Так ты реально выпей, легче станет. Алкоголь, че там, сосуды расширяет, кровь гоняет. И все эт самое, ну тебе лучше знать, как будущему медику.

— Да нет, я…

Светка настаивает.

— Надо, Пушкина, надо! — девушка подносит напиток к губам Аньке и чуть ли насильно не вливает. — Тебе полезно будет, ничего, от бокала шампанского еще никто не умирал.

Анька откидывает голову назад. Алкоголь струйкой втекает ей в рот, прохладный и щекочущий, оставляя легкое игристое послевкусие. Пушкина не морщится, хоть и пьет всего второй или третий раз за жизнь.

— Опа, Пушкина. Не успела в высшем обществе и часа провести, как уже алкоголь вливаешь в себя, — сбоку раздается голос Льва. Аня тут же теряет всякий позитивный настрой на вечер. — И вторая такая же. Соловьева, какой уже бокальчик опрокидываешь? Так и до алкоголизма недалеко.

— Блять, Живой, съеби, — ругается Света.

— Анечка, папочка твой звонил. Искал тебя. А ты где пропадала, женушка будущая? — голос парня звучит сладко и приторно, как карамель.

Он наклоняется к Ане, взгляд скользит по ней с головы до ног, как будто оценивая, насколько она соответствует его представлениям о «женушке будущей».

— Хуенушка, — из-за спины Льва, словно из ниоткуда, возникает еще одна тень. Валера, который до этого оставался незаметен в общей толпе, появляется крайне неожиданно. — Потерялся, чтоб я тебя больше не видел. А попадаешься на глаза — убью. Понял? — он звучит угрожающе. — И Живой станет мертвым. Забавно, да? — Валера усмехается.

— Ага, посмотрим, как ты из-за решетки будешь смеяться. Тронешь меня — сядешь, уяснил?

Ане кажется, что она находится в центре какого-то кошмарного фильма, в котором нет счастливого конца. Она не знает, что делать, куда бежать. Ей страшно, особенно за Туркина, кулаки которого уже готовы бить. Пушкина вырастает перед ним, как маленькое препятствие, которое при необходимости Турбо снесет одним махом.

— Валер, не здесь.

Турбо хватает бросить на Пушкину один взгляд, чтобы девчонка его смиренно поджала губы и сделала шаг назад. Валера делает два вперед. Секунда, и идеальный серый ворот пиджака Живого сминается в кулаке Туркина. Соловьева Аньку за локоть придерживает, просит не лезть и сама подталкивает бокал с шампанским. Пытается расслабить.

— Ты че, утырок? Вторая жизнь в запасе? Не посмотрю, что батя твой в министерстве кресло давит — тебя удавлю ща.

— Кажется, твой покровитель тебя потерял, Валерочка, — лыбится Живой, глаза в сторону кося.

Боцман заходит в зал вальяжно, руки в карманы брюк упрятав.

— Турбо, сюда иди. — И он идет. Потому что перечить Боцману нельзя. — И красотку свою захвати, нечего ей рядом с отребьем якшаться.

Альберт все решает за секунду.

***

Кухня, словно корабль, плывет по волнам ароматов. Борщ, густой и наваристый, источает сладковатый дух, перемешанный с пряным запахом свежеиспеченного хлеба, только что вынутого из печи. Свет упирается в высокие потолки, украшенные керамической плиткой, модной еще в шестидесятые. На стенах висят фотографии — юные родители в свадебных нарядах, детишки, улыбающиеся в первый день школы. В центре кухни, словно капитан на мостике, стоит круглый стол, покрытый белоснежной скатертью, с блестящими хрустальными рюмками, налитыми до краев водкой. Рядом, как ожившие картины, красуются блюда домашнего приготовления: борщ с жирной сметаной, пышные пирожки с капустой и жареная рыба, золотистая и аппетитная.

За столом сидят отец и сын. Суворов-старший, с крепкой фигурой и лысеющей макушкой, улыбается доверчиво и радушно, наливая водку. Вова скромно ухмыляется, поднимая рюмку в ответ. Его военная форма отбрасывает тень, напоминая о нелегком пути, который ему пришлось пройти. Мачеха в гостиной занята вязанием. Ее спицы щелкают ритмично и спокойно. Рядом с ней, как будто в ожидании приключений, сидит Марат, поджав коленки.

— Вов, ты пойми, жизнь только начинается, все самое плохое теперь позади, — скрепя сердце произносит Кирилл Александрович Суворов, закинув сыну руку на плечо. — Я это, устрою, помогу. Нечего больше по улице шляться, время уже не то. Станешь человеком с именем, а не кличкой. На заводе работы всем хватает…

— Пап, ну ты че? — отмахивается Вова, рюмку со стуком на стол ставя. — Ты наливай, чего насухую сидеть? — несколько ложек борща опрокидывает.

Кирилл Александрович вздыхает, его рука сжимается на плече сына, но тот отстраняется, неловко поворачиваясь к отцу.

— Я разве на работника завода похож? Я это, крутиться как-то хочу, с пацанами дела вертеть, а не на заводе гайки закручивать. — Рюмки вновь до краев залиты водкой. — Да и Пахан сейчас дела заворачивает нормальные, цивилизованные.

— Вовчик, твой Пашка тебя только до могилы в двадцать лет доведет! — Кирилл Александрович пирожок кусает и с набитым ртом продолжает: — Покрутишь гайки несколько лет, а потом я на пенсию, а ты на мое место…

— Да ну, пап, чего ты? — отмахивается Вова, но в глазах его видна неуверенность. — Пахан не такой. Он…

— Честный? — Кирилл Александрович качает головой. — Как сапожник. Наобещает золотые горы, а останешься ты с дыркой в кармане и пулей в спине.

— Ну хватит тебе, — Вова выпивает водку залпом. — Пахан не такой, он… Ну он же вроде как…

— Вроде как? — Суворов-старший вскидывает брови. — Ты в армии два года был, за это время очень много поменялось. Шапки тащат, сережки с Дилары несколько недель назад сорвали. Не по-человечьи ведь, Вов.

— Ну… — Вова замялся. — Да, конечно.

— Конечно? — Кирилл Александрович бьет по столу кулаком. — Ты голову включи, бестолочь! Мозги вместе с ногой потерял?

— Пап, успокойся, — Вова пытается взять руку отца. — Все нормально будет, я…

— Нормально? — Суворов-старший поднимается, шагами кухню мерит. — А если Пашку твоего посадят? А если по тебе потом пойдут? Ты же знаешь, что они ни перед чем не остановятся.

— Бать, накручиваешь себя.

Кирилл Александрович останавливается, смотрит на сына.

— Вовка, — произносит он, — ты же знаешь, что я тебя люблю больше всего на свете. Я не хочу, чтобы ты… чтобы ты…

— Чтобы я что, пап? — Вова поднимает голову, его взгляд встречается с отцовским.

— Чтобы ты жизнь свою угробил, — шепчет Кирилл Александрович. — Я не хочу, чтобы ты…

Он не заканчивает фразу. В его глазах читается страх, но в то же время надежда на то, что он сможет спасти своего сына от опасности, которая его поджидает.