Нежная боль

Шаг, и Соловьева попадает в ад. Воздух в квартире густой и едкий, словно его наполнили смогом из горящего серного болота. Впереди — море огня, в котором клубятся языки пламени, вылизывая черную землю. Черт из преисподней носится с красными глазами и когтистыми лапами. Он визжит, хрипит и кричит, как свинья, которую тащат на убой.

Кухня напоминает поле боя после сражения. Разбитая тарелка, осколки которой разлетелись в разные стороны. Стол покрыт пятнами от разлитого вина и обильно украшен остатками недоеденных овощей. Разбросана морковь. В углу стола, в пустой рюмке, еще витает дух крепкой водки, а вокруг запахи уксуса и прогорклого масла, создающие мерзкий и неприятный аромат. В воздухе висит тишина, нарушаемая лишь негромким тарахтением холодильника и мерным тиканьем часов на стене. Она гнетет, словно предвестник новой, еще более масштабной битвы, которая вот-вот должна начаться в другой комнате.

Из родительской спальни раздается пронзительный женский крик, такой резкий, будто кто-то рвет на части кусок шелка. Он пронзает тишину дома, заставив кровь стынуть в жилах. Мгновение, и крик обрывается, уступив место глухому, ударному шлепку. Света вздрагивает. Она знает этот звук наизусть, до мельчайших волн. Он знаком девушке так же хорошо, как и бабушкины пирожки с яйцом и луком, — отец бьет мать. Дрожь пробирает Соловьеву до костей. Она должна быть сильной, ноги не слушаются. Опускается на стул, рука инстинктивно тянется ухватиться за деревянную поверхность, как за спасательный круг, лишь бы не рухнуть без сил, лишь бы не пойти ко дну. Слышно, как Настасья Федоровна стонет от боли. В тишине, пронизанной страхом и беспомощностью, Света улавливает женские всхлипы. Тихие, не утаенные, полные отчаяния, не сопровождаемые никакими упреками или обвинениями. Чистая боль от несправедливости и безысходности.

Настасья Федоровна никогда не сдерживает слезы, она не умеет этого делать.

«Поднимайся!» — голос отца звучит резко, как удар молотка по наковальне.

Света знает этот тон — приказ, не терпящий возражений. Профессиональная деформация. Годы службы в милиции, где каждый — винтик в бескрайнем механизме правосудия, закаляют, вытачивают из человека стальной, безжалостный инструмент. Григорий Кириллович привык отдавать приказы, видеть мир черно-белым, где нет места для сантиментов. В глазах дочери он не человек — тварь, которая скрывается под маской знакомого всем обличья. Она видит, как он превращается в чудовище, когда напивается, как его глаза наполняются зловещим блеском, а голос, привычно грубый, становится угрожающим, словно рык дикого зверя. Ей не нужно напоминать звук его кулаков, бьющих по хрупкому телу матери. Невозможно стереть из памяти крики, которые раздирают тишину дома. Она видит, как он ломает все, что попадается ему под руку, как он превращает квартиру в поле боя, где нет места любви и состраданию. В сердце тлеет ненависть — горькая, всепоглощающая. Она ненавидит его. За то, что заставляет ее чувствовать себя маленькой, ничтожной, точно пылинкой в огромном, жестоком мире. И эта ненависть, словно угли в очаге, согревает душу, дает силы бороться и выживать.

Шорох одежды — халат Настасьи Федоровны. Хриплый голос, усталый и безжизненный. Это больше не та женщина, что смеется с дочерью в парке. Не та, что поет ей колыбельные. Этот голос — лишь жалкое эхо прежней жизни. Скрип матраса, резкий и неприятный, как скрежет ржавого металла. Соловьева слышит достаточно, чтобы представить, как мать повисает над кроватью, как кукла, лишенная воли. Отец бросает ее на постель безо всяких нежности и заботы.

«Нет, Гришенька, пожалуйста…» — мольба Настасьи Федоровны звучит жалобно, как шепот ветра в осенних листьях. Света уверена — она не стремится отстраниться от мужа, ее руки, тонкие и хрупкие, тянутся к нему, словно мольба о пощаде. «Не хочу, Гриша!» — еще одна попытка, но слова, будто капли воды, разбиваются о каменную стену мужского равнодушия.

Удар. Резкий. Грубый. Женское тело сотрясается от боли. «Заткнись!» — раздается хриплый голос Григория Кирилловича, полный ярости. Он заставляет жену умолкнуть. Возня. Водоворот шума. Шуршание хлопкового постельного белья проносится по квартире. Всхлипы Настасьи, тихие и беззащитные, как шепот пустыни. Мужское тяжелое дыхание, перебиваемое глухим стуком изголовья кровати о стену, оглушает.

В голове Соловьевой — каша из страха, злости и безысходности. Она уже не помнит, когда в их доме последний раз царила тишина, когда не слышались крики матери, а воздух не висел тяжестью отчаяния. Каждые удар отца по Настасье Федоровне, всхлип, проклятый звук — гвозди, вбиваемые в детство, в душу. Ей хочется заткнуть уши, закрыть глаза, стереть все это. В голове роятся мысли: «Сбежать. Куда-нибудь, где не пахнет кровью и не слышно криков. Где не нужно прятаться, где не нужно бояться. Куда-нибудь, где есть мир и спокойствие». Это желание, перетекающее в необходимость. Тонкая девичья душа уже не выносит этот мрак. Она устала от беспомощности, от того, что не может защитить мать, не может остановить этот ужас.

Света, словно загипнотизированная, смотрит на дверь в гостиную. За ней, в темноте, скрывается сейф — стальной ящик, хранящий в себе не драгоценности или деньги, а оружие, которое может положить конец этому аду. Она видит, как ноги несут ее к этой двери, как рука проворачивает ключ, холодный металл ручки обжигает, как щелкает замок сейфа. Внутри лежат два охотничьих ружья, черные и грозные, как волки в темноте. Ее руки дрожат, но не от страха. Она чувствует прилив ледяной решимости. Представляет, как заряжает ружье дробью, как направляет на отца, как выстрел разрывает тишину их дома, как крик матери затихает навсегда. Это тяжелый груз, который будет освобождением. Уроки стрельбы в тире не пройдут зря — она попадет в десятку, поймает самого жирного кабана.

В голове вихрь противоречивых чувств. Страх, отвращение, гнев, безысходность — все это переплетается в клубок, сдавливающий горло. Убить? Неужели она способна на это? Она, маленькая девочка, которая всегда боялась даже мух, должна взять в руки оружие и лишить жизни, пусть даже этого жестокого человека, который превратил их дом в ад? Перед глазами ружье — не как орудие убийства, а как инструмент освобождения. Как средство, чтобы вырваться из западни, чтобы наконец-то успокоить крики матери, чтобы наконец-то обрести покой.

Из сумки на стол плюхается полупустая пачка Мальборо. Соловьева заполняет кухню никотиновым дымом, закуривая без стеснения.

Света сидит за столом, сгорбившись, пытается спрятаться от собственных мыслей. Сигарета в пальцах тлеет, дым вьется вверх, образуя причудливые фигуры в полумраке. Она затягивается, пробуя заглушить внутренний хаос. В воздухе запахи гари и горечи — то ли от смоляной палочки, то ли от самой жизни. Она чувствует себя загнанной в угол. В голове бьется барабанный ритм страха, и она понимает — терпение на исходе. Секунда, и все рухнет, как карточный домик. Либо она сорвется и сделает то, чего никогда не простит себе, либо ее мир развалится на части под тяжестью этого кошмара. Соловьева медленно открывает сумку, словно ожидая, что из нее выпрыгнет какой-то ужас. Но на дне только ключи, которые ей недавно вручил Паша. Она смотрит на них, на холодный блеск металла.

Подорвавшись на ноги, бросает бычок в раковину и покидает собственную квартиру, громко хлопнув дверью. Пусть тварь знает, что дочь — свидетель его грехов и преступлений. Капитан милиции Соловьев Григорий Кириллович насилует свою жену с периодичностью и большим желанием.

Соловьева ощущает хрупкость еще прохладного воздуха, пропитанного влажностью. Небо, затянутое серыми тучами, — плотный полог, скрывающий звезды, но в нем все же проглядывают бледные отражения городских огней. Тишина царит над городом. Кажется, что в этой ночи сходятся вместе последние дыхания зимы. Света выскакивает из подъезда, будто выстреливший из пушки снаряд, и почти бегом бросается к дому Паши. Ноги сами несут ее по асфальту, не давая остановиться, словно гонимые невидимым ветром. Холодный воздух хлестает лицо, но она не чувствует его, только бешеный стук собственного сердца, который отдается в висках. В голове образ отца. Ей чудятся его шаги за спиной, тяжелое дыхание, злобные слова.

Света сжимает в руке ключи от квартиры, как амулет, который должен защитить ее от этого кошмара. Нужно спрятаться, укрыться хотя бы ненадолго. Добегает до подъезда Кащея, пальцы дрожат, едва удерживают связку. Соловьева пытается отворить дверь, но не получается попасть в замочную скважину. Тычет по сторонам, не в силах сфокусироваться на месте. Железное препятствие волшебным образом растворяется, а на пороге Кащей.

— Солнышко? — зовет он Соловьеву. — Свет, че за хуйня? Нажралась, что ли? — заваливает он ее вопросами, лицо его искажается раздражением, брови двигаются к переносице. Все мимо.

Два шага вперед — Соловьева оказывается в теплых руках парня. Он, даже не задумываясь, подхватывает ее и осторожно усаживает на пол под вешалкой, заваленной старыми вещами. Дверь, за которой покоится ночь, прикрывает, изолируя их от внешнего мира. Кащей опускается напротив, стараясь встретиться с ее взглядом. Но Света, словно избегая его, смотрит в пол. Только когда она с видимым усилием поднимает голову и пересекается с ним глазами, Паша осознает. В ее глазах нет страха — лишь пустота, глубокая, как бездна, и полная отчаяния. Этого хватает, чтобы понять — дело дрянь.

— Я его чуть не убила… — шепчет Соловьева.

— Кого? — без промедления спрашивает Кащей.

— Отца.

— Он тебя тронул? — почти сквозь зубы. Он знает, каким капитан может быть.

Соловьева машет головой — не тронул.

— Маму. Опять, — молвит Света. — Я уже была готова достать ружье, лишь бы это прекратилось…

Паша прижимает вялую, обессиленную Соловьеву к груди, словно стараясь укрыть ее от ненастья и жестокости мира. Его крепкие руки обвивают ее, создавая уютную защиту. Он гладит ее волосы с нежной, почти родительской заботой. Паша наклоняется и целует ее в лоб, оставляя на коже горячий след, который проникает в душу. Света закрывает глаза и наслаждается моментом, словно во сне. Она чувствует, как сердце Паши бьется в унисон с ее собственным, ритм которого наполняет ее жизнь силой и уверенностью. Света знает — никто ничего ей не сделает, пока рядом Паша. Его присутствие словно металлический щит, защищающий от любых угроз. Она ощущает, как забота и сила, исходящие от него, проникают в каждую клеточку тела, заставляя забыть о страхах и тревогах.

— Я-я, — ее голос дрожит, — могла его убить? Патроном в голову.

— Тише, солнышко, не думай… — пытается поддержать Паша, но выходит скверно.

Соловьева перебивает, зарыдав надрывно:

— Не говори мне не думать об этом!

Женское тело сотрясается от нахлынувших эмоций. Слезы катятся по щекам, превращаясь в горячие ручьи, застилающие взгляд. Лицо горит, а горло сжимается от отчаяния. Вздох, вырывающийся из груди, пронзает до костей. Света не контролирует себя, не владеет своим телом, она полностью поглощена бурей, разразившейся в ее душе. Каждый вдох, каждая слеза пронизаны болью, отчаянием и безысходностью. Она точно тонет в море собственных эмоций, не находя выхода, не видя света в конце туннеля.

— Сколько еще это будет продолжаться? Он не лучше обычного насильника, блять, — сквозь слезы выдавливает Света. — Что мама ему сделала? За что он так с ней? Обиделся мужик, женщина ему не дала, — она презрительно фыркает, сопли пузырем, — так он решил силой взять. Урод… Прикончить его надо было и жить легче было бы и мне, и маме. Отмазалась бы состоянием аффекта, не каждый день наблюдаешь за тем, как твою мать трахают насильно.

Кащей смотрит всего несколько секунд на трясущуюся Соловьеву, его взгляд тяжелый, словно камень, брошенный в бездонную пропасть. Он точно видит хрупкую, трепещущую птичку, попавшую в ловушку, не понимая, как ей помочь. Потом резко, как от невидимого толчка, поднимается на ноги и исчезает в комнате, оставляя девушку с ее горькими слезами. Проходит какое-то время, измеряемое капанием воды из крана в ванной и глухим стуком сердца Соловьевой. Кащей возвращается, неся в руках обыкновенную аптечку. Он переворачивает ее вверх дном, как будто в поисках чего-то утерянного. Из нее высыпаются на пол бинты, йод, зеленка, анальгин. И вот наконец он находит то, что ему нужно, — упаковка ампул атропина. Пара ловких движений, и в руках у Кащея шприц с нужной для расслабления дозой.

Кащей, видя перед собой тонущую в собственных чувствах Свету, хватает ее за подбородок, задирая голову вверх. Соловьева только хочет застонать «Больно», как Паша говорит:

— Слушай и запоминай! — строго и четко. — То, что я сейчас сделаю, — первый и последний раз. Ты придешь в себя, я обещаю. Но запомни — не смей трепать языком со своими телками об этом, ни с кем вообще.

Паша хватает Светку за руку, его жест резкий, но не грубый, словно он боится раздавить хрупкий хрусталь. Он задергивает ее пальто. Взгляд, тяжелый и цепкий, скользит по бледной коже, где просвечивают кровеносные сосуды, тонкие, как нити, готовые вот-вот лопнуть под его глазами. Находит вену и, игнорируя зажмуренные глаза девушки, вводит иглу. Движение точное, уверенное, без лишних колебаний. Паша вводит атропин, зная его наизусть. Он периодически поглядывает на притихшее солнышко. В его глазах читаются беспокойство, схожее с тревогой родителя, и жесткая решимость — он принимает на себя ответственность за ее жизнь и смерть.

— Это что? — шепотом спрашивает Света. — Успокоительное?

— Именно, солнышко, успокоительное…

***

В груди Ани ледяной ком. С каждым шагом к дому он становится тяжелее, давя на легкие, сжимая сердце. Она ступает рядом с Туркиным, не видя дороги, не слыша шороха прошлогодних листьев под ногами. Мысли кружатся, не давая возможности ухватиться за какую-то одну ясную. Чем ближе они подходят к дому, тем больше Пушкиной кажется, что стены его становятся выше, а окна — темнее. Каждая плитка тротуара, ведущая к входной двери, словно маленькое испытание, которое нужно преодолеть. Она видит перед собой суровые лица родителей, в ушах звенят их гневные слова, разочарование. Анечка знает, что не сможет им объяснить, что случилось, что заставило ее поступить так, как она поступила. Они никогда не сумеют ее понять и принять. Пушкина хочет исчезнуть, раствориться в воздухе, стать невидимой. Но это невозможно. Она должна вернуться домой, встретиться с гневом и осуждением единственных родных людей.

Девичьи пальцы, ледяные от предстоящей встречи, сжимают руку Валеры, словно цепляясь за последнюю надежду. Тепло его кожи, обычно такое знакомое, такое успокаивающее, теперь проникает в нее, как луч солнца сквозь заснеженный лес, давая лишь крохотный проблеск веры. Он идет рядом, его рука твердая, и он сам выглядит крайне уверенным, будто готов выстоять перед любой бурей. Туркин здесь, рядом, чтобы поддержать, чтобы разделить ее груз, пусть даже не полностью.

Но, несмотря на его присутствие, в ее сердце остается острый лед страха, от которого не спасает даже тепло Туркина. Аня знает, что Валера сделает все, чтобы защитить свою девчонку, чтобы поддержать, смягчить удар волны. Но его поддержка не может полностью унять этот ужас, который сковывает Пушкину изнутри. И эта дрожь, что пробегает по ее телу от каждого телодвижения, принадлежит только ей. Никто не в силах забрать ее.

Аня чувствует, как ноги невольно замедляют шаг, будто упираются в невидимый барьер, отделяющий ее от дома, от тех, кто должен быть опорой, но кажутся угрозой.

Валера, заметив, как Анина кожа становится неестественно бледной, с беспокойством хмурится. Он аккуратно зажимает ее в своих объятиях, заглядывая своей девчонке в глаза, и спрашивает:

— Ань, все хорошо?

Зеленые глаза, обычно светящиеся озорством, теперь кажутся тусклыми и полными беспокойства.

— Не хочу туда… — еле слышно шепчет она, голос слегка дрожит, как осиновый лист на ветру. — Будет не ссора, а настоящая война.

Валера, чувствуя, как Пушкина обхватывает его в ответ, старается успокоить свою девчонку:

— Я могу пойти с тобой, — предлагает он, надеясь, что его присутствие хоть немного утешит ее.

Аня горько усмехается.

— Это сделает только хуже, — говорит она, звуча чуть более уверенно. — Ты для отца как красная тряпка для быка.

— Так, может, пора сказать твоему отцу, что, как бы он ни хотел, я никуда не денусь? — Валера, словно защищая свою крепость, держит девчонку в объятиях. — Не брошу тебя и тем более не отдам в руки этого идиота, — добавляет он.

Аня, вздрогнув от его слов, сглатывает. Она не может смотреть ему в глаза, потому что видит в них столько любви, решительности, что ее собственный страх становится еще более острым. Нет, она слишком труслива для этого. Валера занимает огромное место в ее сердце, но идти против родителей в открытую, бросить вызов их гневу, их авторитету — это для нее все равно, что кинуться в ледяную воду. Анечке не хочется создавать еще больше трещин в и без того непростых отношениях с родителями. Она боится их реакции, переживает, что их гнев обрушится на нее, как лавина, похоронив ее под собой.

Валера, чувствуя колебания Ани, приподнимает руку своей девушки и оставляет теплый поцелуй на пальчиках, пытаясь передать свою силу, но понимает. Турбо готов бороться за свою девочку, но он не может заставлять ее делать это же в ответ.

— Думаю, родители и сами уже это прекрасно понимают, — Аня, не решаясь смотреть Валере в глаза, отводит взгляд, словно пытаясь найти слова, которые не заденут его, не огорчат. — Но я… — она сглатывает, преодолевая внутренний барьер. — Я никогда не хотела и не хочу их разочаровывать. Мне кажется, что до встречи с тобой я и не жила вовсе, только существовала. Хочу, чтобы они сумели разглядеть то же, что и я. Возможно, тогда они поймут меня.

— Этого никогда не будет, Ань, — Туркин, обхватив девчонку за плечи, слегка отодвигает ее от себя, концентрируясь на грустных глазах напротив. — Наше «мы» возможно только в одном случае — если ты твердо решишь быть со мной и идти против мнения своих предков. Это больно и неприятно, но и терять тебя из-за их неодобрения я не собираюсь и тебе не позволю.

Валера смотрит на Аню. В его глазах столько любви и силы, что она чувствует, как ее сердце отзывается на произнесенные слова. Она понимает, что он прав. Их счастье зависит от ее решения и смелости.

— Я люблю тебя, — признается Аня. — Правда. И отца с мамой тоже. Несмотря ни на что. И их отношение ко мн…

Валера смотрит на Пушкину, видя в ее глазах слезы, в приподнятых уголках губ — боль. Он понимает, что ей трудно, но не может забрать у нее эту боль. Внезапно он хмурится, его взгляд становится недоверчивым, словно он столкнулся с чем-то, что не в силах постичь. Он смотрит с непониманием, растерянностью, будто пытается разгадать сложную головоломку. Он не слышит уже ничего из того, что Аня продолжает ему говорить.

— Ты любишь меня?

— Что?..

— Ты сказала, что любишь меня? — еще раз спрашивает Туркин.

— Да.

Тишина, густая и сладкая, окутывает их, словно нежный кокон. Она не пуста, а наполнена чувствами, немыми обещаниями, которые витают в воздухе, теплом дыханий, переплетающихся с ароматом ночи. Аня, уткнувшись лицом в плечо Турбо, ощущает, как бьется его сердце. Она не хочет нарушать этот момент, этот священный союз молчания, в котором сливаются их души, в котором они находят свой собственный язык любви. Он держит крепко, нежно, как хрупкую вазу. В его объятиях Аня уверена, что в безопасности, защищена от всего мира, от всех тревог и невзгод. Она его, а он — ее. В тишине, полной любви атмосфере, утопающей в свете фонарей и аромате ночного города, зарождается новый мир. Мир их любви.

— Ты не хочешь сказать мне это же в ответ? — решается на вопрос Аня, когда молчание затягивается.

— А тебе нужно подтверждение моих действий? — Валера приподнимает брови. — Анечка, я делаю все, чтобы защитить тебя, чтобы ты ни в чем рядом со мной не нуждалась, понимаешь? — Пушкина согласно кивает — понимает. — Если бы не любил, то в жизни бы не пошел на то, на что в итоге согласился.

— Что это? — цепляется за услышанное Аня. — Поделись со мной, пожалуйста, Валер. Я приму все, что ты скажешь, обещаю.

— Мы это уже обсуждали, Ань, — он отстраняется, беря ее за руку. Тащит медленными, почти семимильными шагами в сторону дома Пушкиных, до которого остается несколько метров. — Я зарабатываю, и это главное. Твои родители могут не переживать, что вместе со мной ты будешь голодать. Накормлю, одену, обую, что угодно сделаю, — нежно оглаживая девичьи пальчики, перечисляет Турбо. — Ты, главное, верь мне и будь рядом.

— А если не буду? — хихикает Пушкина, прижимаясь ближе к парню.

— У тебя нет выбора, Пушкина, — улыбается Турбо. Как будто впервые так искренне за все время их отношений. — Ты теперь только моя. И что бы ты ни думала, ты будешь только моей. Усекла?

— Усекла, Туркин, — смеется Аня и не замечает, как они подходят к подъезду.

Прощание повисает в воздухе сладким сиропом, тянущим за собой шлейф невысказанных слов и нежных прикосновений. Анечка, точно утопая в пучине эмоций, глядит на Валеру. Он, чувствуя хрупкую грусть своей девчонки, наклоняется. Ее губы, мягкие и теплые, трепетно отвечают на его поцелуй. Короткий, как вспышка молнии, но полный силы, будто каждая клеточка ее существа трепещет в ритме его сердца. Поцелуй оставляет после себя легкое ощущение парящего в воздухе облака, от которого еще долго будет витать душа. Это не прощание, а обещание встречи.

Аня забегает в подъезд после короткого «Иди» из уст Валеры. Она понимает, что должна сделать шаг навстречу своему главному страху. Ступени кажутся ей бесконечными. Каждый шаг, дающийся с усилием, тяжелее предыдущего. Сердце колотится в груди. Ладони потеют, она сжимает в них сумочку, пытаясь спрятать в ней все свои страхи и сомнения. Пушкина боится. Что, если родители не примут ее? Их с Валерой связь уже кажется им нелепой, несерьезной, недостойной их дочери. Дойдя до двери, она останавливается. Рука замирает над ручкой, не решаясь нарушить покой собственного дома. Делает глубокий вдох, пытаясь успокоить себя, и медленно поворачивает. Дверь скрипит, и перед глазами родной темный коридор, заполненный тишиной и ароматом свежезаваренного кофе.

Аня осторожно переступает порог, и мир вдруг погружается в замедленное время. Глаза бегают по квартире в поисках родных людей. Успевает только снять пальто и сапоги, как из кухни выходит мама. Плечи непривычно сгорблены от усталости. Фартук, завязанный на талии, напоминает о бесконечном круговороте дел, которые тянутся, забирая последние женские силы. В волосах, заколотых заколкой, путаются пряди. На плече влажное от воды кухонное полотенце. Татьяна Ильинична встречает дочь без энтузиазма, равнодушие на ее лице словно маска, скрывающая под собой усталость и разочарование. У нее нет желания улыбаться или говорить, она просто ждет. Это женщина, которая когда-то была полна энергии и жизнерадостности.

— Проходи, ужин как раз готов, — бросает перед тем, как скрыться вновь на кухне.

Аня, удивленная от столь радушного приема, следует за мамой, попутно заглядывая в гостиную и родительскую спальню — отца нигде нет.

— Мам.

В комнате пахнет борщом. Его аромат, густой и насыщенный, витает в воздухе, смешиваясь с запахами свежего хлеба и травяного чая — Татьяна Ильинична пьет его, когда сильно нервничает. На столе, накрытом вышитой скатертью, маленькая ваза с искусственными подсолнухами. Женщина расставляет тарелки, наполненные супом и ложкой жирной сметаны. Татьяна Ильинична жестом приглашает дочь за стол, указывая на место напротив отцовского.

— Красивое платье, — отмечает женщина, окинув дочь взглядом. А затем вновь возвращается к плите. — Валера купил?

Аня замирает. Отец рассказал ей о Валере.

— Да, — глубокий вдох, и Анечка решается на то, о чем давно думает. — Мам, давай я тебе все расскажу, ты только выслушай меня. Пожалуйста, мам.

Татьяна Ильинична освобождается от фартука. Он бесшумно падает на крючок у двери. Тянет руки к стулу и усаживается рядом с дочерью, не дожидаясь мужа. Аня видит в глазах матери привычные холод и равнодушие. Женщине все равно, где ее любимый муж, что делает. Она давно смирилась с его постоянными задержками, с его вечными отговорками. Ей плевать. Она устала ждать, терпеть и любить. Татьяна Ильинична берет ложку и начинает есть, не обращая внимания на пустующее место во главе стола. Она двигается неспешно, наслаждается вкусом еды, пытаясь найти в нем какое-то утешение, какой-то смысл.

— Знаешь, почему эта ваза никогда не видела живых цветов? — спрашивает Татьяна Ильинична, преломляя кусок хлеба. — Потому что твой отец никогда мне их не дарил.

Вопрос из уст Ани вырывается быстрее, чем она успевает подумать об этом. Пагубная привычка — неумение держать язык за зубами.

— Почему?

— Мне было семнадцать, когда я поступила в наш мединститут. Молодая, амбиции через край, очки розовые на все лицо. Отец твой мне сразу понравился, влюбилась в него, дура. А он за Анькой Хлыниной хвостом бегал, с детства за ней ухлестывал. Любил ее, как никого и никогда. Я за ним, он за ней. Паровозиком так много месяцев и ходили друг за другом. Он к ней, Анька ему по губе треснет, чтоб не раскатывал, а он ко мне потом. Я забеременела. Объяснять, как так получилось, думаю, не нужно. Аборт отправлял делать. А это, чтоб ты знала и иллюзий не питала, все наживую творят, а порой и без анестезии. Кричат так, что без голоса выходят. Боялась так, что словами не описать. Родителям как сказать? Мать весь день по щекам била. А Анька, первый курс еще не кончился, отчислилась и в столицу упорхнула. И остались у твоего отца только я, ты и любовь к одной-единственной Аньке даже спустя почти семнадцать лет.

Аня молчит. Татьяна Ильинична тоже.

Слова матери ударяют по девочке, словно холодный душ. Мир вокруг меркнет, звуки стихают, остается только гул пустоты в ее голове. В сознании возникает картина, не укладывающаяся в ее представлении о семье: отец, которого она знает как ценителя общественных ценностей, вдруг превращается в холодного и бездушного человека, который вынужден играть роль любящего мужа, не чувствуя к жене никаких эмоций.

Анино сердце бьется быстрее, будто пытаясь освободиться от тяжести услышанных слов. Она не в силах понять, как это возможно, как может отец жить с матерью все эти годы, не любя ее, не чувствуя к ней никакой привязанности. В глазах блестят слезы, но она сдерживает их, не желая выдавать свои боль и разочарование. Внутри взрывается бомба, разрушая все представления о семье, любви, жизни. Хочется кричать, задавать вопросы, узнать больше, но она только сидит неподвижно, словно окаменевшая от ужаса и неверия.

— Зачем ты с ним тогда? — тихонько шепчет Аня. На мать взглянуть боится.

— А как? У родителей денег на себя еле хватало. Я без образования и работы. А у отца твоего врачебная династия, понимаешь? Отец его, дед твой то есть, хирургом был, мать гинекологом, дед профессором в мединституте, а бабка — главной медсестрой. У них и квартира своя была, и деньги, и возможности. А главное, любила, — после короткой паузы, которую Татьяна Ильинична решается нарушить, спрашивает: — Ты своего Валеру любишь?

Аня кивает, негромкое «Да» из уст выдыхая.

— А ты уверена, что оно того стоит? Не окажешься ли ты брюхатой на первом курсе, а он с другой бабой в сердце?

— Уверена, — отвечает стойко и быстро, не задумываясь о лишнем ни на секунду. Не дает страшным и ненужным мыслям атаковать ее разум.

Татьяна Ильинична ухмыляется.

— Когда-то я была такой же.

— Мам, меня зовут Аней, потому что так решил отец? Потому что так звали ту женщину?

Из коридора слышится, как открывается дверь. Два тяжелых шага и недовольное «Татьяна!» дают понять, что отец вернулся домой. Молчание матери говорит Ане яснее и громче какого-либо ответа.

Словно подброшенная невидимой силой, Анька вскакивает на ноги, едва не опрокидывая стул на пол. Стук, кажется, эхом отражается в сердце, в котором бушует буря негодования и боли. Не в силах вынести тяжесть услышанного, она покидает кухню с огнем внутри себя. В коридоре, где уже стоит отец, разуваясь и снимая с плеч куртку, ее встречает холодный мужской взгляд. С таким же равнодушием он женился на матери? Аня не знает.

Она презирает его за страдания, которые он причинил ее матери, за те годы, которые он жил, не любя свою жену, за то, что назвал ее в честь той, которую боготворил, как будто хотел, чтобы она навсегда носила на себе отпечаток его неверности.

Мысли, подобно штормовому ветру, вихрем проносятся в голове, заглушая все остальное. В глазах горит ненависть, направленная на отца. Не из-за боли, которую он много лет причиняет ей, а из-за матери. Две женщины, которые любят. Они понимают друг друга лучше, чем им это может казаться.

— О, пришла, — откликается Илья Макарович, натыкаясь взглядом на дочь. — Нашлялась, замерзла и решила обратно в тепленький домик к родителям вернуться? Или Валерка из своего шалаша попер?

— Да пошел ты, папочка любимый, — шипит сквозь зубы Аня, глаз с отца не сводя. Она видит, как злость застилает его. Но она не останавливается на сказанном, продолжая наносить удары на самые тонкие, болезненные места: — Думаешь, раз место почетное занимаешь, так можно вести себя как скотина по отношению к жене и дочери? Я шестнадцать лет молчала, но устала. Бил меня, как будто я груша боксерская, а не живой человек.

— Ты моя дочь, — находит что ответить Илья Макарович, стоя в нескольких метрах от Ани. Руки в карманах, подбородок к потолку. — И я буду делать все, что посчитаю правильным по отношению к своей дочери.

— Ань, — из кухни в коридор выходит Татьяна Ильинична, — иди к себе, мы с твоим отцом сами разберемся.

— Нет! — повышает голос Аня. — Моему отцу давно пора понять, что он за человек, — Пушкина делает несколько шагов вперед. — Ты не плохой папочка, нет. Ты ужасный человек! Думаешь только о себе и своей заднице, чтоб она всегда была в тепле! И тебе плевать на…

Илья Макарович бьет размашисто. Резко, не задумываясь. Звук удара звучит в тишине коридора точно выстрел. Щека пылает огнем, но не от удара, а от унижения, гнева и негодования.

— Еще раз тронешь меня, — угрожает Аня, — я скажу Валере, и он объяснит тебе, как нужно общаться с его девушкой, понял?

— Ты мне угрожаешь, что ли, сопля? — фыркает Илья Макарович.

— Предупреждаю. Челюсть снесет так, что не один костоправ не поможет.

***

Вечер медленно и неторопливо опускается на Казань. Солнце, уже скрывшееся за горизонтом, оставляет после себя лишь алые полосы на западе, которые с каждой минутой тускнеют, словно угасающие угли. Небо, затянутое фиолетово-синими красками, становится глубже и темнее, предвещая скорую ночь. Улицы, еще недавно полные жизни и шума, постепенно пустеют. Машины, словно уставшие воробьишки, возвращаются в свои гнезда, оставляя после себя едва различимый рокот моторов. Прохожие, спешащие по своим делам, исчезают за поворотами, силуэты растворяются в сумерках, точно призраки. В домах загораются огни — маленькие звезды, светящие в этом большом темном мире. За окнами мелькают силуэты людей, готовящихся ко сну, движения становятся размеренными и спокойными. Город, погружаясь в тишину, словно вздыхает, уставший от дневной суеты. В нем остаются шепот ветра, стук колес транспорта и тихая музыка из открытых окон. Ночь, подобно мягкому одеялу, окутывает город.

Валера сидит в кресле каморки Кащея, глубоко погруженный в мягкую обивку. Тело и черты лица расслаблены, в них читается усталость, накопившаяся за последнее время. В руке, лениво лежащей на подлокотнике, тлеет сигарета, дым от которой поднимается вверх, рассеивая невесомый, таинственный туман. Он делает медленные, размеренные затяжки, вдыхая никотин глубоко в легкие. Взгляд серо-голубых глаз устремлен в пустоту, он не сосредоточен ни на чем — наслаждается моментом, теплой тишиной.

Кащей материализуется в дверном проеме каморки с возгласом «Ебаться-сраться!». В руках небольшой черный пакет, плотно обмотанный скотчем. С глухим стуком перевязка приземляется на стол. Тот, в свою очередь, завален лишь двумя предметами: пепельницей, набитой окурками, и блокнотом Турбо с ежедневными расчетами, отчетами. Кащей с довольной ухмылкой падает на диван. Ноги в черных брюках закидывает на деревянную поверхность. Достает из кармана жилетки сигаретку Донского табака и закуривает, с наслаждением втягивая в себя дым.

— Это че такое? — интересуется Валера, туша бычок. Крутит пакет в руках, но открывать не торопится.

— А это, Турбо, наше светлое будущее, — довольный собой, ухмыляется Паша, — от братьев афганских с любовью. Героин.

Валера сидит напротив, застывший статуей, вырезанной из камня. Его взгляд прикован к Кащею, к улыбке, черному пакету и дымящейся сигарете. Он не шевелится, не отводит глаза, не делает ни единого движения. Словно ожидая удара, он замирает. В руке Валеры все еще лежит сверток. Но он уже не вызывает никакого удивления или страха — в этой пьесе Туркин участник с пониманием происходящего. Кащей, в свою очередь, смотрит на него с ледяным спокойствием, хищным интересом, который не скрывает.

— Героин? — переспрашивает Турбо, голос хриплый от недосыпа и усталости. — Ты уверен? Слишком много риска. Афганцы объебут и все, хуй на ноль умножать можно.

Паша фыркает, глаза прикрывая и голову на спинку дивана откидывая.

— Думаешь, я наивный? — усмехается он. — Товар проверил. Лучше не найти сейчас, а за этот Боцман зарекся. Процентик ему откинем, а остальное себе.

— И сколько здесь? В рублях, — Валера скептически хмыкает, крутя пакет в руках. Бросает его обратно, возвращаясь в удобную позу.

— Чирик с тремя нулямиДесять тысяч рублей , Валерка. А Боцману нужно всего тридцать процентов. Посчитаешь, думаю, быстренько сам. Необходимо лишь организовать доставку чуть ли не до дверей, чтоб точку нашу не сливать. В Москве многие где сидят — там и сдают. Нужно идти дальше, раскидывать или доставлять в руки…

Три тысячи, и в кармане у Валеры будет почти столько же.

Туркин не дятел. Он понимает, почему Кащей влез в этот грязный, опасный бизнес, как и он сам. Старший умело плетет паутину, заманивая в нее все новые жертвы. Легкие деньги, быстрый путь к богатству. Он готов марать руки в крови, грязи, вонючем опиумном дерьме, лишь бы достичь своей цели. Валера и сам знает, как это дело будет выглядеть, думал об этом не раз, когда представлял, как это дельце может разрастись. Найти «бегунков» — мальчишек, обиженных судьбой, оказавшихся на обочине жизни. Таких в Универсаме очень много, бери любого. Почистить их, приодеть поприличнее. Дать по харе, чтоб бежали быстрее и не думали о лишнем. Не глупые, чистенькие, без лишних вопросов — идеальные инструменты сбыта. Десять рублей кинуть им на мороженое и сигареты, счастья у пацанов будет хоть жопой жуй. И менты, заглядывающие на район, даже не подумают на таких.

Валера, погруженный в свои мысли, не замечает ничего вокруг. Внезапно тишина каморки нарушается негромким цоканьем. Кащей, сидя напротив, покачивает головой с хитрой, почти зловещей усмешкой. Взгляд пронзительный, как лезвие, будто проникает в самую глубину Валериной совести. Как жаль, что там никого нет.

— По глазам вижу, что что-то в черепухе крутится. Выкладывай, — почти приказывает, но не так угрожающе, как другим.

Перемены в отношениях между Валерой и Кащеем очевидны всем. Турбо все реже появляется в коробке с остальными, отдав свои полномочия лучшему другу. Зима берет шествие над скорлупой и суперами, не давая им возможности расслабиться. Валера же теперь проводит время в тесной каморке Кащея, вдали от шума и гама. Турбо и Кащей не друзья и даже не товарищи, но среди скорлупы Валеру теперь шепчут «доверенным лицом, помощником старшего». Кащей, в свою очередь, все больше полагается на Валеру и заключает его во многие свои профессиональные планы, поручая важные задачи — подсчеты, раскладку товара, организацию реализации. Туркин видится местному авторитету не просто сильным пацаном, а умным, способности Валеры анализировать, реагировать на проблемы быстро и четко и брать ответственность Кащей мимо себя не пропускает. Адидас же, сидя в своем укромном уголке и заливая горе от потери ноги на войне синькой, следит за всеми этими переменами с горькой ухмылкой. Пацаны мелкие притаскивают новости, как Валера занимает его место. Он знает — Кащей уже не считает его своим главным попутчиком, а Валера становится его правой рукой.

— Пацанов наших мелких отмыть, приодеть поприличнее, чтоб не докапывались, и отправить по городу с посылками, — предлагает свою идею Туркин. — Портфели укомплектовать. В крайнем случае, кому надо — убегут. На карман им отсыпать за честный труд. Думаю, желающих подзаработать будет достаточно. Лампа и Минус недавно Зиме жаловались, что мамкам на работе зарплату уже второй месяц не выдают.

Турбо видит одобрение в глазах и приподнятых уголках губ Паши.

— Согласен, звучит неплохо, — кивает в подтверждение. — Надо сказать Зиме, чтоб за скорлупой следили первое время. А то те, кто по вене гонит, вообще головняк. Капусты нет, а ломка ебашит.

— Таких сюда надо. Пару раз им дать, типа в долг. Они потом в ногах валяться будут, последнее отдадут. Главное — условия повыгоднее им пропихнуть.

— Сечешь, — щелкает пальцами Кащей. — Я слышал, что хадишевские морфин толкают у себя, а герыч из него и синтезируется…

Турбо фыркает, ухмыляясь.

— Хочешь морфинным обезьянкам предложить банан куда крупнее? Хадишевские если прознают, найдут и по тыкве накидают.

— Пусть попробуют. Ко мне вчера один интересный человечек подвалил, приперся и стал расспрашивать, мол, туда-сюда, можем ли мы его пришить. А мы ведь можем. И вот сначала один, потом второй, третий. И так раз, нас не двадцать, а пятьдесят. Тем более у него батя какой-то хуй солидный, профессор. Капитанскую поддержку, в конце концов, никто не отменяет, Соловьев всегда доступен.

— Надо район открывать. Туристов с других запускать. По ДК походить, кайф потолкать. Слышал, что в Северном и Московском большой спрос, косяк можно найти, но не больше. Успеем залететь — возьмем место.

— Надо наведаться туда, — соглашается Паша. — С колес начать или порошка, посмотреть, как товар пойдет. Если все грамотно сделаем, то скоро бабки лопатой загребать будем, расширимся на всю Казань. В пизду этот асфальт.

— Говорят, в Москве сейчас на рынках многие лохов всяких бомбят, фарцовщиков, киоски. Поднимают на этом не хуже нашего. Общак можно вдвое увеличить.

Турбо берет блокнот, открывая пустую страницу. Карандаш, всегда готовый к действию, уже зажат между пальцев. Цифры быстро складываются в его голове, как кубики в пирамидку, соединяясь в единое целое. Он помнит каждую сумму, копейку, процентную долю, которую пацаны получили за сбыт товара в последнюю неделю. Почти тысяча рублей — приличная сумма по меркам обычного советского человека. Турбо быстро записывает: «975р». Это все, что ему нужно знать. Правило одно: шестьдесят процентов его и Кащея, десять — Боцману на «отсев», а остальное пацанам. Турбо нужна пара минут, чтобы провести несложный расчет: общак всего Универсама — это лишь половина от того, что им с Кащеем удалось отложить на «черный день» за месяц.

— По двести девяносто два рубля. За неделю, Кащей. Если выйдем на рынки, то взлетим в два, а то и в три раза выше. Это по пятьсот с лишним в наши карманы. Железо купить, чтоб и слова против сказать боялись. Слышал, что в столице все с тт-шниками шагают.

— Ты кому тут пестики в руки пихать собрался? Четырнадцатилетним соплям, у которых еще молоко на губах не обсохло? — недоверчиво фыркает Паша, ноги со стола убирая. Выдвигается вперед, опираясь локтями на колени.

— Есть супера. Дадим всем, кому восемнадцать. Других отсеиваем.

— Отшить хочешь?

— Нет. Оставим для мелких поручений. У принеси-подай тоже работенки хоть жопой ешь да на хуй наматывай. Выйдем в люди — другие подтянутся, увидят, что на Универсаме реальные дела крутят, а не кулаками за воздух махаются.

— Я смотрю — быстро освоился, Турбо. Так метишь посадить жопу на место Адидаса? — хитро щурится Паша, закуривая сигаретку.

Валера ухмыляется. Он не просто сидит в кресле, которое всегда шло за Вовой — Турбо его занимает. Это не просто место, а символ власти, статус, невидимый трон, на который он взобрался.

Смотрит на Кащея и чувствует, как в жилах струится непривычная сила. Раньше он был просто Валерой Туркиным, одним из пацанов, но теперь он — близкий к Кащею человек, который решает их важные дела. Он ощущает спокойствие, уверенность, как будто у него есть невидимый щит, который защищает от всех опасностей. Турбо в центре всего, держит в руках весь общак Универсама, супера послушно выполняют его приказы.

Он уже не думает о том, что произошло с Адидасом в Афгане, как тот потерял ногу. Валера просто принимает это как данность, как естественный отбор. Теперь он главный, ближе к Кащею, чем кто-либо другой. Туркин ухмыляется, чувствуя вкус власти на языке. Он готов к любым испытаниям, к любой борьбе, потому что знает, что теперь у него есть сила, которая поможет ему выжить и достичь успеха. И любовь, толкающая на многое.

— Я уже, Кащей. И ты это знаешь.

Да, уже. И Паша уверен в этом более чем. Поэтому слушает каждое слово Турбо, словно впитывает его знания, как губка воду. Он сидит напротив, не отрывая взгляда от Турбо, который рассказывает о казанских рынках, об их возможностях и о том, как можно взять их под контроль. Каждая фраза Турбо бьет по мозгам Кащея. Турбо распыляется с такой страстью, с таким задором, что у Паши просто захватывает дыхание. Он чувствует, как его собственные мозги начинают работать в новом режиме, как видит новые ресурсы, которые раньше были от него скрыты.

Турбо рисует в своем блокноте малопонятные схемы, приводит в доказательства примерные расчеты, а Кащей внимательно изучает. Он видит не просто графит на бумаге, а целый мир возможностей. В голове всплывают воспоминания о том, как много лет назад он не обратил внимания на Турбо, не заметил в нем тот потенциал, который теперь становится явно заметным.

Сидят почти до утра, продумывая и доводя схему работы с рынками до идеала. Расходятся, когда в качалку ранним утром заваливает Сутулый, забывший прошлым днем кепку.

***

Солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно, рисует на полу школьного коридора полосу света, точно золотая река. Он струится по стенам, задерживаясь на портретах выдающихся личностей Советского Союза, и, касаясь пыльных рам, играет на них яркими бликами. В этом потоке, словно стайки серебристых рыбок, мелькают младшеклассники, спешащие домой. Их звонкие голоса, переплетенные с шумом шагов, создают яркую мелодию уходящего дня. Старшеклассники, погруженные в свои мысли, не спеша переходят из одного кабинета в другой. Они идут по этажам, будто по сцене — каждый в своей роли. В их движениях, взглядах уже читается взрослая уверенность, и только в небольшом отблеске, зацепившемся за волосы, еще мелькает призрак беззаботного детства.

Аня решительно направляется к лестнице, ведущей вниз в библиотеку. Ее шаги четкие и размеренные, как биение метронома. Ее ждут тишина книжных полок, аромат старых томов и умиротворение, которое дарит только погружение в чтение.

Школа, с ее привычными запахами мела и старых учебников, кажется Пушкиной настоящим спасением от душной атмосферы собственного дома. Она жадно вдыхает воздух, пропитанный не только юностью, волнением, надеждой. Сидя на жестком деревянном стуле, она чувствует себя свободной в своем мирке, где еще недавно все было обыденным, но теперь, после мини-отпуска, таким желанным и ценным. Самая большая радость накрывает ее, когда в кабинет английского входит Байцин. Его появление как глоток свежего воздуха. Парню достаточно пары секунд, чтобы растянуть губы в широкой улыбке и плюхнуться рядом с подругой, чтобы узнать, что с ней произошло за эти дни. Они шепчутся, не обращая внимания на недовольные взгляды учителя. Девчонка, раскрасневшись от волнения, рассказывает о том, как бросила Льва в парке, сбежала из дома, наслаждалась временем рядом с любимым человеком. «Любимым? Все так серьезно?» — спрашивает Ильдар, когда они стоят в очереди за булками с повидлом. Пушкина краснеет, но кивает, подтверждая. В ее глазах зажигаются искры, которые не могут скрыть даже смущение.

Ильдар, словно открывая душу, ведает ей обо всем в ответ: о своем волнении, о случайных встречах с Аленкой, которые казались ему знаками судьбы, о записках. Он говорит о своих чувствах к Спицыной, о том, как они захватили его, точно ураган, сметая все на своем пути. «Она ведь первая», — признается Байцин дрожащим голосом. — «Волнуюсь как никогда». Он рассказывает о прогулках по парку, о том, как умудрился проспать первое свидание и бежал со всех ног, будто гнался за огромным сокровищем, которое в любой момент могли украсть. Аня слушает, затаив дыхание, ее сердце трепещет в груди, сопереживая другу. Ей так жаль, что она не узнала об этом раньше, что не могла разделить его радость и волнение. Она искренне ликует за друга, за счастье, которое он так отчаянно искал, словно драгоценный камень, затерявшийся в песках времени.

Проходя мимо окна, Аня невольно задерживает взгляд. Внимание привлекает занимательная картина на крыльце школы. Ильдар, в обычном своем образе веселого и беззаботного паренька, нежно обнимает Аленку. Та стоит с повернутой головой к его плечу, на лицах искрятся улыбки. Они выглядят так гармонично, почти созвучно, что Аня невольно улыбается. В этой теплой сцене она замечает нечто особенное — такое, что заставляет девичье сердце слегка замереть…

— Миленько смотрятся, — раздается голос рядом. Соловьева стоит в привычной школьной форме, сложив руки на груди, и наблюдает за подругой в компании Ильдара. — Думала, уже не отклеится от меня.

— Много думаешь о себе, Соловьева, — добродушно фыркает Анька, продолжая двигаться к лестнице.

Света не отстает, цокая каблуками сапогов на весь этаж.

— Слушай, базар есть, пойдем перекурим? — тихо интересуется Соловьева, хватая Пушкину под руку, перед тем как начать спускаться по лестнице.

— Что-то случилось? — Пушкина бросает взгляд на одноклассницу.

— Да так, херня, — отмахивается Светка, театрально волосы с одного плеча на другое перекинув. — С Байциным же ходила, чего со мной не сходить? Я компания куда приятнее, — улыбается так, будто заигрывает.

— Готова поспорить, — смеется Пушкина, но соглашается, шагая в ногу с Соловьевой в сторону выхода из школы.

Они идут, перебрасываясь колкостями про навязчивых учителей, утомительные контрольные работы, глупых одноклассников, которые, по их мнению, слишком сильно боятся поступления и будущего в Казани. Друг с другом они почти не язвят. Их отношения, как кажется Пушкиной, меняются. Не то чтобы они подружки, но те постоянные передряги, которые были раньше, уходят в прошлое.

Аня, с ее белокурой копной волос, выглядит сегодня особенно оживленной. Семенит рядом с Соловьевой за школу, где они могут спокойно покурить. Оглядываются по сторонам — проверяют, чтобы поблизости не было никого из учителей. Света достает из сумочки уже родную пачку Мальборо и, закуривая, делает глубокую затяжку, словно глоток долгожданной свободы.

— Будешь? — предлагает Светка, протягивая пачку Пушкиной.

— Не курю.

— Так ты попробуй, — ухмыляется Соловьева, пожимая плечами и выдыхая серое колечко дыма в небо. — Вдруг понравится.

Светка с легкостью чиркает спичкой, поднося огонь к кончику сигареты. Аня же, никогда не пробовавшая курить, стоит, зажав фильтр губами, неловко глядя на горящий кончик. Впервые пробуя никотин на вкус, Аня чувствует непривычную тяжесть. Дым, поднимающийся от горящего табака, пахнет странно, одновременно неприятно и завораживающе.

Она делает первую затяжку, но удушающий кашель душит резко и больно. Слезы наворачиваются на глаза, и Аня, выкидывая сигарету из рук, сжимает грудь, пытаясь отдышаться. Соловьева, видя ее реакцию, тихо смеется, но тут же смягчается. «Не бойся, бывает», — говорит она. — «Все так начинают».

Аня с красными от кашля глазами пытается успокоить дыхание. Она смотрит на Светку, которая спокойно делает затяжку, выпуская струйки дыма в воздух. Аня, с сомнением глядя на сигарету, пробует еще раз. На этот раз кашель уже не такой сильный, и вкус не кажется ей таким ужасным.

— М-да, Пушкина, так оглянуться не успеешь, как будешь дымить точно паровоз, пить дефицитный вискарь и носить только брендовые тряпки из ЦУМа, — ухмыляется Светка.

— А ты чего хотела-то, Соловьева? Не научить же меня курить.

Соловьева немного тушуется, стараясь подобрать правильные слова. Прикрывает ладонью зажженную сигарету, делая несколько коротких затяжек.

— Да я это, вспомнила, что ты докторишкой будешь, у вас там дома поди своя аптека… — она нервно поджимает губы, как будто боится неправильно сформулировать свой вопрос. — Я тут просто таблеток разных наглоталась, а автоматом вертолеты какие-то странные ловила. Не знаешь, от чего такое может быть? Выкину эту дрянь куда подальше.

Аня призадумывается, прикусывая нижнюю губу. Ее взгляд устремлен в небо, будто она пытается прочитать там ответы на вопрос Соловьевой. Несколько затяжек выходят на удивление легко.

— Вообще, много от чего такое может быть. Римантадин, например. Противовирусное. Но там таблеток двадцать или тридцать съесть надо, — хмурится Аня, словно ее мысли далеки от этой беседы. — Каффетин колд, циклодол, димедрол, атропин… Куча разных есть, ими обычно наркоманы, у которых на дозу нет, колются или колесами закидываются.

Соловьева замирает, брови поднимает. Света, словно забыв о сигарете, брезгливо отбрасывает ее под ноги, бычок с тихим шуршанием падает на землю.

— Ого, — удивленно выдыхает она, ее глаза округляются от недоверия. — Столько всего, оказывается. Херня какая же…

Аня, будто очнувшись от своих мыслей, переводит взгляд на Соловьеву, ее лицо озаряется улыбкой.

— Не переживай, не смертельно, — успокаивает она. — Но лучше больше не экспериментируй с таблетками.

***

Вахит расслабленно занимает свое почетное место у ворот на футбольном поле. Он смотрит то на бегущих вокруг пацанов, весело припевающих новый хит группы «Мираж», то на деньги в руках, перебирая их слюнявыми пальцами. В его распоряжении почти сорок рублей — щедрая награда за неделю в роли посыльного.

Зиме не нравится бегать по району с тяжким грузом черняжки в карманах, но одна истина из уст лучшего друга до него дошла правильно — «денег много не бывает, не заработаем сейчас — потом вообще может не выпасть такой возможности». Он собирался бросить это дело, отказаться от работы после нескольких сотен рублей, но, когда первые деньги приплыли в руки, отказаться от них стало почти невозможно. Привыкнуть к грязи, в которую он влез благодаря Валере, постоянному чувству опасности, преследующему на каждом шагу, несложно. Это произошло всего за месяц, а звон монет в кармане приятно радует слух, отгоняя неприятные мысли парня прочь. Жизнь молодого человека, который только собирается переступить рубеж девятнадцати лет, превращается в замкнутый круг: пацаны — Кащей — пацаны.

Разорвать это кольцо порочности хочется. Показать самому себе, что достоин большего и способен на куда более серьезные вещи, чем следить за пацанами и отчитывать их за курение. Уже достаточно долго он задается вопросом: почему именно Турбо встал по правую руку от Кащея? Что выделяет его на фоне других суперов? Ответов нет. Так и идет слепо за лучшим другом, чуть ли за руку его не держа. Он становится заложником собственной привязанности к человеку. Единственное, что придает сил, — это хриплый стонущий голос бабушки, напоминающий, что он все еще существует на этом свете.

Вахит, упрятав деньги во внутренний карман куртки, оглядывает футбольное поле, следя за ругающимися Лампой и Минусом — мальчишкам прилетает оплеуха от дождавшегося их Радио. В сердце Зимы, однако, нет места для легкомысленной радости и улыбки, как на лицах многих его товарищей. Его старушка, больная и одинокая, нуждается в помощи, а деньги, которые ему удается заработать, — жалкая капля в море ее потребностей.

Он помнит все короткие пути от своего дома до каждой аптеки в районе. В них царит привычный аромат: смесь лекарств, спирта и дезинфицирующих средств. Полки полупустые. Найти необходимые препараты удается не всегда, порой приходится выйти и пойти дальше на поиски, чтобы купить таблетки от боли в теле, капли от давления и многое другое. Никаких аналогов не предоставляют, бездушно говорят об их отсутствии и шлют дальше по улице, вдруг повезет. Не везет. Он выходит из аптек с тяжелым сердцем. Дефицит больно бьет под дых. В универсамах пустеют полки, в универмагах заканчиваются тряпки и обувь, зато открываются ремонтные мастерские. Больше никто не выбрасывает одежду, теперь только чинят. Перестройка рушится на глазах. Остается лишь молиться Богу и уповать на его благосклонность. Восемнадцатилетний парень с горечью думает о своей беспомощности.

Зима, прищурившись от солнечного света, замечает Валеру еще у самого ларька с понятной вывеской «Молоко». Друг шагает в ногу с Кащеем, который, словно неся священный артефакт, держит под мышкой палку свежего батона. На Кащее полюбившиеся в последнее время пиджак и черные брюки. Турбо в своей модной московской кожаной куртке. От любимой шапки-петушка, которую некоторые пацаны продолжают таскать, ни следа. На голове черная кепка, из-под которой торчат завивающиеся волосы. На ногах импортные кроссовки, которые возможно урвать только в «Березке» за валюту. Зайди Турбо в них на другой район — могут разуть за несколько минут.

Новые тряпки Туркина привлекают внимание пацанов сразу. Он не распространяется о своем финансовом положении ни перед кем. Он любит трясти языком о своих делах. Но по новым вещам, походам по ресторанам и ночным разговорам с деловыми партнерами Вахит догадывается, что друг оставляет себе куда больше денег от сбыта товара, чем отдает всем посыльным вместе взятым. Пока одни раздают подзатыльники младшим, другие идут на открытие премиального ресторана в центре Казани.

Валера с легкой усмешкой на губах прощается с Кащеем крепким рукопожатием. Его рука сжимает Кащея, который, в свою очередь, в ответ делает это не менее сильно, показывая свое уважение. Их взгляды встречаются на мгновение, в них читаются понимание и негласное соглашение. Зима уже успел заметить, что этим двоим не нужно много говорить, чтобы понять друг друга.

— Здорово, — приветствует друга Турбо, становясь рядом и окидывая пацанов изучающим взглядом. — Давно пашите?

— Начали, когда дядя Толя из подъезда вышел за пузырем. Пока еще не возвращался, — усмехается Вахит, пряча руки в карманы куртки. — О чем с Кащеем терли?

Валера достает пачку сигарет. Зима обращает внимание на упаковку — турецкий Кэмл вместо привычного болгарского Родопи.

— Вопросик один назрел, — Валера сплевывает в сторону, прочистив горло. — Надо со скорлупой базар устроить. У нас тут, выражаясь Анькиными словами, мозговой штурм с Кащеем был, есть идея, как скорлупе и старшим подсобить в работе и себе монеток в карман закинуть.

Вахит подозрительно косится на друга. Запрячь суперов в дело — это одно, но подставлять мелких — совсем другое. В этой грязной игре мелкие оборванцы оказываются в роли пешек. Они не имеют никакой защиты, кроме улицы, но теперь и здесь их толкают в пропасть, лишь бы другие, более значимые люди смогли отхватить себе от денежного пирога самый большой кусок. Зима знает, как Кащей без жалости использует всех вокруг, как отбрасывает их в сторону, как только те становятся ненужными. Вахит понимает, что и Валера может оказаться в такой же ситуации, Кащей не колебнется сбросить его, как лишний балласт, если Турбо перестанет быть ему полезным. Туркин же перерос из «мелкой рыбы» в ту, которая своими острыми зубами может откусить руку, если захочет. Кажется, его друг заперт в ловушке, из которой нет выхода.

— Турбо, может, не надо? — вроде невзначай спрашивает Зималетдинов. — У мелких котелки еще не варят, творят лютую туфту каждый день.

— Значит, нужны только адекватные, — бросает в ответ Туркин. — Вроде Марата и дружка его, чтоб без косяков. Лет от двенадцати, чтоб мозгами пораскинуть могли.

— И что? — недовольно фыркает Зима, на друга даже не смотря. — Отправишь их химозу толкать? Чтоб потом один из них интереса ради решил попробовать и кони двинул?

— Это уже твое поле обязанностей. — Зима мысленно отмечает очередную фразу Пушкиной. Она любит поболтать умными словечками. — Если вдруг че, так и спрашивать будем с тебя, Зима.

Вахит молчит. Он знает, что не может отказаться. Не имеет права.

Турбо покинул его лигу. Стал частью другой иерархии, членом близкого круга Кащея. Вахит видит, как Турбо верно прислуживает. Замечает блеск в серо-голубых глазах, отмечает, как уверенно Туркин идет к своей цели. Играет по-крупному, в отличие от других пацанов. Зиме кажется, Турбо легко адаптируется к новой реальности, без сожаления бросает собственные принципы, взращенные улицей.

— А ты теперь у нас вообще кто, Турбо? — усмехается Зима, вставая напротив друга. Противостояние двух правых людей. — Чтоб я перед тобой ответ держал. С Кащеем снюхался, молоток. А дальше что?

— Как решу, так и будет дальше, друг, — сквозь зубы цедит Туркин. Столкновение двух лучших друзей замечают пацаны. Они притихают, наблюдая за происходящим, юные лица искажены любопытством и волнением. Васька бросает «Рассосались по двору!», в воздухе витает густое и смолистое напряжение. — Хуев навтыкать мне решил? Так не надо. Со мной лучше дружить, особенно тебе, если не хочешь всю жизнь за соплями приглядывать, понял?

— Э, пацаны, расход! — пытается влезть Васька, подлетев. — Канитель без повода.

Турбо резко выставляет руку, словно щит, останавливая Ваську на полпути. Его жест быстрый и решительный, не оставляющий места для сомнений. Васька, поджав тонкие губы, делает несколько шагов назад. Валера смотрит на Руку холодным и непроницаемым взглядом. Вмешиваться в разборки группировщиков чревато проблемами, но сейчас это похоже на размежевку конфеты, которую лучшие друзья не смогли поделить между собой.

— Повод есть, — бросает Вахит, глянув с усмешкой на Руку. — Мой лучший друг вдруг решил, что бабки не пахнут, и хочет скорлупу отправить разносить черняжку. И все из-за матильдыЛюбимая девушка своей. Так, может, надо было по себе найти? — хмыкает Зима.

— У тебя ко мне предъява как к лучшему другу или как к старшему? Или просто телки не дают, и ты решил голову мне затрахать?

— Ну тут мы с тобой в одинаковом положении, бродяга, — вздернув бровями, говорит Вахит. — Давно старшим-то стал? Забыл, как вместе со мной за скорлупой бегал, чтоб от Кащея по фанере не схватить?

Зима знает это выражение лица наизусть. Вахит видел его бесчисленное количество раз на протяжении долгих лет, что они провели вместе с Валерой. Губы сжаты в тонкую полоску, словно хотят спрятать слова, которые вот-вот сорвутся с языка. Челюсть напряжена, мускулы на ней набухают, как каменные глыбы. А на лбу венка пульсирует, предупреждающий сигнал — еще слово и Вахит получит по лицу от человека, с которым никогда не дрался. Зима чувствует, что ситуация накаляется до предела. Знает, что Валера не терпит неповиновения. Из них двоих Турбо лидер, который решает, что они будут делать.

— Ты сейчас допиздишься, Зима, — предупреждает Турбо, отходя немного в сторону от друга. Пацаны и слово не решаются сказать, только Рука не сводит глаза с обоих.

— А че такого я сказал? Весь базар по-факту, — напирает Вахит. — Или про твою Анечку говорить запрещено? Она у тебя матрешка нон грата?

— Зима, че за пургу ты гонишь? — берет слово Вася. — К Турбо какие претензии? Пацан вовремя подсуетился, свободное место рядом с Кащеем занял. Адидас не сегодня-завтра попрощается с нами. Ты че воздух сотрясаешь?

Слова остаются незамеченными. Ни Вахит, ни Валера не обращают на друга никакого внимания.

— У тебя, может, хуй в Анькину сторону смотрит, раз она тебе так покоя не дает, а?

Турбо схаркивает, куртку поправляя. Он стоит перед Вахитом, взгляд устремлен вперед. Кулаки сжимает так, будто готов начать бить. Костяшки пальцев белеют, жилы на руках вздуваются от напряжения. Дышит тяжело, грудь поднимается и опускается в ритме боя.

— Мне тебя жаль, — фыркает Зима. — Стелешься перед ней, ноги еще не лизал? Или между ними.

Внезапный рывок вырывает Вахита из равновесия. Турбо со всей дури толкает друга в грудь. Вахит, застигнутый врасплох, покачивается, ноги не выдерживают неожиданного импульса, и он валится на влажный от недавно растаявшего снега асфальт. Гнев Турбо, подобно лавине, обрушивается на него. Валера хватает Вахита за ворот куртки, пальцы впиваются в грубую ткань, и, притянув Зиму к себе, он наносит удар. Тяжелый кулак врезается в нос Вахита с глухим ударом.

В воздухе висит тишина, нарушаемая лишь хриплыми вздохами Вахита и глухим стуком его головы о землю.

Скорлупа со скоростью света слетается вокруг коробки, с любопытством взирая на сцену, расстилающуюся перед ними, как на завораживающее представление. Супера стоят, раскрыв от удивления рты, не в силах решить, стоит ли вмешиваться в разборки друзей. Они чувствуют тяжесть атмосферы, витающую в воздухе, как туман, окутывающий холодные улицы. Наблюдают за опасным танцем с непредсказуемым концом.

Валера, словно хищник, нависающий над своей добычей, притягивает Вахита к себе. Он делает это резко, не давая возможности подняться. Зима, обмякший и подавленный, подчиняется силе, его тело движется безвольно, как кукла в руках кукловода. Валера наклоняется к уху Вахита, его дыхание щекочет кожу шеи. Он говорит тихо — так, чтобы ни один из собравшихся зрителей не мог уловить его слов. Лица пацанов окружают их темным кольцом.

— Ты брат мне, по-любому. Но то, что язык распустил при пацанах, запомню навсегда, понял? Еще раз про Аньку фуфло толкать будешь — не посмотрю, что друг. Лицо в щепки расхуярю, — рывком Вахита на ноги ставит и в сторону дома толкает. — Иди умойся. Через два часа в качалке.

Зиме не остается ничего, кроме как подчиниться. Тяжелая рука Валеры упирается в плечо, словно железный капкан. Он понимает, что перегнул палку, и ему остается только смириться с последствиями. Дернувшись, он сбрасывает руку Турбо. Это движение не сопровождается никаким протестом, только тихим хмыком. Он знает, что против Валеры у него нет шансов. Идя в сторону дома, он видит бабушку в окне. Ее лицо бледное, как снег, и полно тревоги. Она хватается за больное сердце.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА:

ТГК автора: https://t.me/anchutka_q (арты, спойлеры, актуальная информация и др.)

Бусти: https://boosty.to/anchutka_grmshv/about

I часть работы = 15 глав.