Нежная боль

Система работала просто и эффективно, как часы, смазанные маслом. Главным звеном в этой цепочке были «бегунки» — мальчишки, вписанные в мир взрослых дел, словно неловкие, но верные щенки. Они тащили свой груз, не задумываясь о том, что именно несут. Товар хранился в условленных местах, тайных уголках, известных только бегункам, получателям и старшим. Порой это были заброшенные сараи, заросшие бурьяном дворы или просто зарытые в землю тайники. Мальчишки, как юные шпионы, знали каждый уголок района, от их глаз ничего не ускользало. В некоторых случаях бегунки играли роль помощников почтальона, доставляя заказные письма из рук в руки. Особенно хорош в этом оказался Ералаш, открывая лучезарной улыбкой любые двери. Конверты из родительского дома, от сестер из Ленинграда, невинные на первый взгляд, на самом деле были замаскированными «письмами счастья». В каждой такой передаче чувствовались напряжение, подспудный страх и осознание того, что играют с огнем.

Покупателей оказалось немало. На районе нашлось достаточно любителей и уже заядлых пользователей, которые не боялись риска и были готовы платить за ту самую сладкую пустоту. В рядах были и те, кто томился в летаргическом сне, не хотя справляться с реальностью, и те, кто спешил за новыми впечатлениями. Для них этот товар был отдушиной, волшебной пилюлей, помогающей отвлечься от проблем, забыться, упасть в объятия иллюзий.

Бегунки были предупреждены: досмотр — беги. Не убежал — старшие решат, но слово против своих — закроют на много лет. Такой был порядок вещей. Они знали, что в их руках не просто товар, а ответственность, которая могла стоить им свободы. Это понимание выросло в них, словно тень, окрашивая их детство в мрачные цвета. Вся сеть, сплетенная из тайны и опасности, работала без шума, с точностью часового механизма. Бегунки, не понимая в полной мере смысла своих действий, были просто курьерскими звеньями в цепочке сбыта. Они носили в карманах не только товар, но и частицу тайны, что висела над всем районом, как туман, растворяющийся в утренних лучах солнца.

Жизнь Минуса — или Андрея Попова, как его назвала мать одиннадцать лет назад, — похожа на неуклюжую палубу корабля, качающуюся на волнах неустроенности. Отец, словно фантом, растворился в тумане семейной драмы, оставив их одних. Мать, женщина с глазами, полными невыплаканных слез, изо всех сил старается удержать их на плаву. Но он знает, что она устала. Тридцатилетней тетке с глубокими серыми мешками под глазами не хватает рук, чтобы одновременно сдерживать бурю и ладить паруса. В ее словах слышится отчаяние, а в глазах мелькает усталость. Андрею всего одиннадцать, но он уже чувствует себя ответственным.

Минус умный паренек. Математика — его стихия, та самая непоколебимая логика, которая спасает его от путаницы в душе. Учителя оценивают его способности по достоинству. Грамоты, что висят над кроватью, тому подтверждение: за победу в школьной олимпиаде, за призовое место на районной.

Бабки и деды утеряны в тумане времени. Никто не смог стать его надежной гаванью, укрытием от бушующей непогоды. Улица — спасение, которое он искал. Логика простая: либо с ними, либо против них. А удар у Минуса крайне слабый, как и зрение. Ему оставалось лишь надеяться, что эта группировка станет новым, пусть и не самым идеальным кораблем, который унесет его от бури, от одиночества, к новым, хоть и не всегда светлым горизонтам.

Опрятно одетый, в начищенных ботинках Попов мчится сквозь дворы. Сумка через плечо болтается в такт шагам, оставляя за собой легкое эхо. Весна, уже давно пробудившаяся от зимней спячки, наполняет мир яркими цветами и свежими ароматами. Он чувствует это глубоко в себе, полной грудью вдыхая запах распускающихся цветов. Теплое солнце нежно касается его лица.

Однако взгляд полон настороженности. Он быстро стреляет глазами по сторонам, точно разведчик на вражеской территории, хоть и идет по Универсаму. Внимание сосредотачивается на каждой мелочи: шорох ветра, треск травы под ногами, шаги на брусчатке. Эхо смеха, наполненное радостью, было бы уместно в эту пору, но мальчишка знает, что время не всегда благосклонно к шалостям. Андрей уверен, что блюстители порядка — или просто менты — могут появиться в любой момент. Страх, что его способны словить за руку с весом, как тень, нежданно появлявшаяся в ясный день. Каждый скрип двери, каждый силуэт за углом могут означать конец свободы.

Минус двигается по улицам района. Любая его остановка сопровождается шепотом, беспокойством и треском сумки, из которой он аккуратно достает маленький пакетик. В ответ на переданный сверток он получает скрип бумажных купюр, переходящих из руки в руку. Это мелодия, оглашающая мир, где деньги — язык общения, где можно приобрести не только товары первой необходимости, но и частичку чужой жизни. Андрей, с весом в сумке и в душе, привык к этому обмену. Он уже не замечает тяжести, не думает о своих руках, которые, кажется, приучились к этому. Он лишь отслеживает адреса, названия улиц, номера домов, которые, словно волшебные знаки, ведут его по городу к новым встречам.

В кармане заслуженные чуть больше тридцати рублей. Сумма, которая не закроет все его потребности, но все же это его награда — маленькая победа в мире, где каждый сам за себя, где каждый пытается удержаться на плаву, где каждый ищет свое счастье в небольших удачах.

За углом вырастает тень. Высокая, сгорбленная. Из мрака материализуется мужчина средних лет. Лицо его впалое, с колючей щетиной, покрытой налетом дней, несет печать усталости и безысходности. Потертые брюки висят на нем мешковато, крича о нелегкой судьбе. Жилетка, покрытая катышками, напоминает панцирь, прячущий мужскую уязвимость.

Он похож на темноту, которая не торопится уйти. Она застыла, словно ожидая, когда заметят, когда ее существование получит признание. В нем ощущается скрытая боль, которую он пытается спрятать, но она ощущается в каждом движении и взгляде. Кажется, что время, словно неумолимый скульптор, вылепливает его из мучений, оставив на лице отпечаток всех прожитых лет. В нем нет ни капли радости, ни надежды, только тоска и убийственная тишина, которые звучат громче любых слов.

Минус видит его, но до последнего не обращает внимания, пока хриплый стон не вырывается из тонких губ:

— Эй, малец, гони сюда, — приманивает неторопливым движением руки. Подзывает, как скотину.

Андрей, хоть и настороженно, но подходит, за лямку сумки схватившись обеими руками. В ней товара на несколько сотен рублей, мамкиной месячной получки не хватит, чтобы с Кащеем и Турбо рассчитаться.

— Кислого знаешь? — спрашивает мужик, ногой по асфальту отбивая. Что-то нервное. Минус кивает — знает.

Кислый — призрак, блуждающий по улицам, присутствие которого незаметно, но ощущается. Оттенок кожи сине-зеленый напоминает Андрею плесень. Лицо как застывшая маска, кажется, будто не имеет эмоций, а глаза мертвые, точно стеклянные шары. Голос у него хриплый, почти такой же, как у этого незнакомца, только хуже. Когда он говорит с Минусом, то жизни в словах не чувствуется, вместо нее холод. Он похож на тень, которую невозможно отбросить, или на дыру, что медленно, но безостановочно поглощает все вокруг. Когда Попов впервые принес ему товар, то по спине пробежали мурашки от страха. Точно как сейчас.

— Я брательник его, — ухмыляется хищно. Минус делает неуверенный шаг назад. — Он сказал, что ты в курсах, где можно товарчик раздобыть. Ты че, не ссы, — заметив отстраненность мальчишки, хмыкает мужик.

Минус вертится из одной стороны в другую.

— К старшим иди, они на районе авторы. У них вся власть, я ничего не знаю…

— Не трусь, Марусь, — смеется мужик, оголяя черные от гнили зубы. — А как найти этих твоих старших? Телефончик мож какой есть?

— В качалке через две улицы отсюда, по левой стороне, — указывая в верном направлении, тычет пальцем Андрей.

— Мож доведешь старика? Боюсь потеряться.

Минус смотрит на незнакомца. Старику на вид лет тридцать.

— Не, мужик, мне идти надо, тороплюсь, — пятясь, находит оправдание своей спешке прочь Андрей. — Ты у прохожих, если че, поспрашивай, все знают.

— Сумка, поди, полная товарняка?

— Да там всякое, — отмахивается пацан.

Тетка, словно воплощение недовольства всем миром, проходит мимо. Тонко выщипанные брови сведены друг к другу, а уголки губ опущены, как будто она только что узнала о какой-то невыносимой несправедливости. Черные волосы собраны в тугой хвост на затылке, подчеркивая строгость образа. Ее взгляд, быстрый и отчужденный, скользит по Андрею, но не задерживается ни на секунду. Минус, сжимаясь от страха, надеется, что она заметит его панику, увидит этого странного мужчину, что кошмарит его, что хотя бы покосится на его мучителя. Но женщина, как будто слепая к чужому страданию, не обращает внимания. Она лишь отворачивает голову и продолжает свой путь, тяжелым шагом направляясь к ближайшему панельному дому, как будто ее существование — это одна сплошная, нескончаемая борьба, где нет места ни чужим страданиям, ни сочувствию.

— Я пошел, мужик. Мне надо, ждут.

— Подождут, — продолжает стоять на своем незнакомец.

Железная дверь за женщиной захлопывается, перечеркивая последние надежды. Минус не успевает пискнуть, как его рот застывает в безмолвном крике. В ту же секунду резкий, тупой удар приходится по голове, опрокидывая мальчишку на землю. Момент, когда боль и непонимание сливаются воедино, короткий, как вспышка молнии. Мир кружится, дрожит, а перед глазами все погружается в непроглядную тьму.

Андрей уже не видит, но чувствует, как грубая рука скользит по запястью, сжимает, тянет. Ощущает, как кожа сумки касается плеча, а затем, словно призрачный ветер, уходит в небытие. Слышит шуршание вещей внутри нее, как будто кто-то перебирает мелочи, как будто пытается найти что-то ценное, что-то, что может принести удовлетворение. И мужик находит. Удовлетворенный хмык, звучащий над головой Минуса, как предсмертный привет, последнее слово над его могилой.

— Не тем вы, пацаны, занимаетесь, — фыркает пренебрежительно. — Носитесь по улицам с сумками наперевес, разносите свой товар по хатам. Тебе ж лет десять на вид, зубы молочные еще не все, поди, выпали. А уже в такую шнягу вписался. Поверь, пацан, мне тебя просто жалко. Не ты, так другой попался. Но Кислому ты носишь, так что извиняй.

— Тебя найдут и задавят, как скотину, — отдавая последние силы, хрипит Попов.

— Задавят, — соглашается мужик, — если найдут.

Шаги удаляются, отбивают заключительные секунды. Серый незнакомец отнял у мальчишки шанс на жизнь, нормальную и правильную. Его матушка видела сына бухгалтером на солидном предприятии, где он мог бы найти свое место под солнцем. Но все тщетно.

Тишина наступает, а дыхание Минуса останавливается.

***

Кабинет физики пахнется пылью, учебниками и чем-то еще, что несет в себе аромат старых, полузабытых времен. Воздух Соловьевой кажется тяжелым. На стенах таблицы с формулами, по которым танцуют атомы и электроны, знакомые ученикам как загадочные знаки. В центре комнаты стоит учительница, женщина с серыми, чуть усталыми глазами. Она говорит о физических явлениях, показывая на иллюстрации, прикрепленные к доске магнитиками. Указка, покрытая лаком, отражает свет, словно огромная палочка-выручалочка, которая должна открыть ученикам двери в мир физики, но она видится им лишь скучным предметом в руках учителя. Голос у нее спокойный, монотонный, как тиканье метронома, точно она зачитывает лекцию роботу, который не может ее услышать и тем более понять.

Ученики, сидящие за партами, кажутся равнодушными к ее словам. Их лица невыразительны, как будто они прикованы к своим местам и не могут ни двигаться, ни чувствовать. На задней парте, уткнувшись в журнал, прячется мальчик, его взгляд блуждает по страницам, не замечая ничего и никого вокруг. Бледный. Рядом с ним, почти засыпая, другой, голова его клонится к столешнице, а на лице отражаются сны о невыполненных домашних заданиях. Он мечтает о том, чтобы урок скорее закончился.

На противоположной стороне класса двое перешептываются, не замечая происходящего, их голоса, как вкрадчивая песня, несут свои тайны. Они заняты своим миром, который им гораздо интереснее, чем сухие формулы на доске. А у окна с мечтательной улыбкой парень глядит на синее небо. День середины недели кажется ему особенно красивым.

У Соловьевой дрожат руки.

Нервозность съедает ее изнутри, как кислота. Она похожа на волну, которая накатывает и отступает, оставляя после себя пустоту и ощущение безысходности. Мысли, как назойливые мухи, кружатся вокруг нее, не давая покоя. Каждая мелочь, каждый взгляд и звук кажутся Светке бедой. «Он уйдет», — шепчут мысли бесперебойно. — «Он найдет другую, лучше, ярче, и ты останешься одна, в пустоте, в тишине, в ужасной родительской квартире, которая стала тебе как гробница».

Ее сердце бьется как бешеное, а ладони покрываются холодным потом. Пальцы машинально сжимаются, хватаются за ткань платья, как будто пытаясь удержать его, не дать пропасть. Соловьевой чудится, что она висит на краю обрыва, каждая мысль похожа на камень, который способен сбросить ее вниз. Она понимает: это глупость, просто страхи, но Светочка с ними не справляется. Нервы на пределе. Точно струна на гитаре, что может порваться в любой момент. Она словно растворенная в воде краска, которая не способна удержать свою форму. Ей хочется просто исчезнуть, растаять в этом бесконечном потоке тревоги и страха.

Она нервно теребит край платья, словно пытаясь стереть с него невидимые пятна. Глаза мечутся по кабинету, цепляясь за любой предмет, как будто ища точку опоры в этом хаосе эмоций. В груди колотится сердце, бешено стуча о ребра, как птица в клетке, задыхаясь от нехватки воздуха. Дыхание сбивается, становится частым и поверхностным, а в горле пересыхает от волнения. Каждый вдох кажется ей мучительным, а выдох — последним.

Света боится, что кто-то смотрит на нее, видит, как ей плохо, наблюдает этот страх, который она пытается спрятать за маской спокойствия.

В голове стучит одна и та же мысль: «В сумке Циклодол, несколько таблеток и долгожданное спокойствие…». Но она не решается. Не желает предаваться слабости, хочет справиться сама, но сила воли на грани разрыва, как хрупкое стекло. Соловьева ощущает, что вот-вот распадется на кусочки, что ее нервы не выдержат, что она потеряет контроль и сделает что-то неправильное, что принесет еще больше боли и страданий.

— Соловьева, — зовет учительница, несколько раз постучав указкой по доске, — оглохла? — Громкий голос ее раздражает. — Давай помогай, а то Байцин совсем не соображает сегодня. Как определить направления силы Ампера? — замечая растерянный взгляд девушки, женщина дополняет: — Правило у нас еще такое есть, в прошлом году учили, — и трясет левой рукой.

Света видит, как несколько одноклассников хотят ответить. Пушкина в их числе.

— Не помню.

— Да епона матрена! — злится женщина. — Мы с вами весь год одно и то же талдычим, а вам все побоку. Каждый урок лес рук! — указка громко приземляется на стол. — На камчатке вечно рты не закрываются, работают на уроках одни и те же люди, а остальным в журнал что ставить? Соловьева, тебе что ставить? Отлично? А за что? За красивые глазки? Правило левой руки ты не помнишь, а личико свое красивое разукрасить не забываешь. Каждый день как на парад.

— Да пошла ты, — выплевывает Света, поднявшись на ноги. — Старая и страшная, вот и бесишься. Мужика найди. Может, не такая противная будешь.

Схватив сумку, набитую учебниками, словно камнями, она выскакивает из кабинета. В спину прилетает разъяренное: «Без родителей в кабинет не пущу!». Грохот захлопнутой двери эхом раскатывается по коридору, как выстрел из пушки, оповещая всех о ее побеге.

Свету натурально трясет. Каждое движение, каждый шаг отдаются дрожью в теле, словно душу раздирают на части. Слезы, сдерживаемые с невероятной силой, готовы вырваться на волю. Они накатывают волнами. Девушка бредет по коридору, словно робот, движения которого управляются не волей, а ужасом.

И вот она оказывается у черного хода, на холодных ступенях лестницы — любимое место. Опускается, невольно прижимая сумку к груди, как щит от враждебного мира. Пытается усмирить себя, успокоить дыхание, но это бесполезно. Плотина ломается, по щекам стекают крупные соленые градины. Она сидит, закрывшись руками, и плачет так горько, как никогда.

Слезы льются рекой, смывая с ее лица макияж. Тушь растекается черными ручьями, превращая ресницы в два угольных щупальца. Тело содрогается, словно ураган проносится над хрупкой душой. Каждый вдох дает чувство, что грудь готова разорваться, что она не может больше дышать, что это последний вдох в этой жизни. Слабость отнимает силы. Руки и ноги становятся тяжелыми, как налитые свинцом. Кажется, что и сознание скоро покинет Свету и она упадет без возможности подняться. В голове точно молот отбивает ритм, нанося непрерывные удары по вискам. Боль накатывает волнами, смывая остатки рассудка.

Она бессильна, как разобранная кукла, брошенная в пыльный угол. Соловьева не знает, как ей справиться с этим, с бездной отчаяния, которая поглощает целиком. Мысли, словно бабочки, порхают вокруг, не давая покоя. Они перелетают от одного образа к другому, не складываясь в единую картину. Света слышит крики матери, резкие и пронзительные, как осколки стекла, рассекающие тишину. Видит отца, его силуэт, нависший над матерью, его кулак, а затем глухой удар, второй и третий. Миг, и перед Соловьевой уже Паша, его глаза, сияющие теплом, улыбка, руки, нежно обнимающие ее. Он — ее воздух, свет, спасение. Она не представляет своей жизни без него.

В этой карусели мыслей нет порядка и логики. Все смешивается в один сплошной хаос, в котором она пытается, но не может найти выход. Света хочет кричать, но силы отсутствуют. Нужно убежать, но она не знает куда.

— Свет? — тихий знакомый голос заставляет ее поднять голову. Перед глазами слегка расплывающийся образ Байцина. — За тебя все переживают… — присаживаясь рядом, говорит Ильдар.

Соловьева фыркает ехидно.

— Поэтому отправили именно тебя.

— Я сам решил найти тебя, — пожимает плечами Байцин.

— Ну и дурак, — в ответ бросает Светка. — Иди на уроки, Байцин. Нечего прогуливать, а то Пушкина списать не даст.

— Ничего, у меня теперь Алена есть. С ней таких проблем не возникнет, — улыбается Ильдар. Тишина затягивается.

Света ощущает на себе тяжелый, словно налитый свинцом, взгляд одноклассника. Он, как луч прожектора, выхватывает ее из безмятежной темноты, обнажая беззащитность, слабость. Но она не отваживается повернуться, не желает давать Байцину возможность увидеть ее в таком жалком виде.

Стыд, как удушливый туман, окутывает изнутри. Соловьева застывает, пригвожденная к месту, не в силах ни двинуться, ни поднять взгляд. На щеках еще виднеются влажные дорожки от слез, словно оставленные на песке после отлива. Света чувствует себя ранимой, беззащитной, будто голая перед суровым миром. Она понимает, что Байцин видит ее в момент слабости, видит сломленной, оскорбленной, и ей хочется спрятаться, раствориться в толпе. Исчезнуть, чтобы этот позорный миг испарился, растворился в бездне времени.

— А сколько было серенад о вечной любви, Байцин, — ухмыляется Светка. Поворачивается и смотрит ему в глаза. Отваживается. — Какая-то короткая у тебя вечность, Ильдарка, — цапает парня за нос девушка.

— Не надо, Соловьева, — просит Ильдар, аккуратно убрав ее руку от себя. Больше инстинктивно, чем специально. В голове у него мысли только о Спицыной и о том, что ей может быть неприятно. — Я ждал до последнего. Много лет, вообще-то. А ты все со своим бандитом носилась. Он хоть любит тебя?

— Мне достаточно того, что я люблю его, — отвечает Света. — А ты Аленку? Любишь?

Ильдар молчит. Смотрит в глаза напротив глубоко и сосредоточенно. Он выглядит таким внимательным, будто пытается разгадать тайну, скрытую за блеском глаз девушки. В тишине, царящей между ними, время точно замедляет свой бег. Света чувствует, как сердце учащенно бьется, как на щеках вспыхивает румянец. Она ловит каждое мелкое движение Байцина, каждый миг его взгляда.

— Люблю, — все же отвечает парень.

Подруге повезло. Ее любовь, словно корабль, вошла в тихую гавань, нашла свою пристань. Света видит их вместе, как они держатся за руки, как их лица светятся счастьем. Она знает, что их ждет: уютная квартирка, выданная за выслугу лет, на стенах которой со временем появятся детские рисунки, фотокарточки. Родят троих спиногрызов, которые будут носиться по квартире, оглашая ту детским смехом. И каждые выходные — дача, где они будут сажать картошку и собирать урожай, проживая простую, но счастливую жизнь.

А что ждет ее? Что ждет Светлану Соловьеву? Она не знает. Она видит в будущем непроглядную тьму, в которой нет ни одной звездочки, ни одного маячка, указывающего ей путь. Перед глазами проплывают образы: строгое и крайне недовольное лицо отца, навязывающее ей выбор, суровые преподаватели, внушающие, что счастье — это некий набор правил и обязательств. Но что, если ей нужна не эта жизнь?

— Молодец, Байцин, — выдыхает Соловьева. — Вот видишь, и на твоей улице праздник, — она поднимается на ноги и сумку берет. Собирается уйти. — Не проеби ее, второй такой нет.

Байцин, точно привязанный невидимой нитью, встает следом. Его взгляд, как магнит, тянется к ней, но не может заставить себя остановиться. Она идет к выходу из школы, не оглядываясь. Прямая спина, расправленные плечи, вздернутый подбородок. Он наблюдает, как Соловьева легко и непринужденно вышагивает, как темные волосы струятся по плечам, словно шелковый водопад. Ее походка, полная грации и уверенности, завораживает, но больше не пробуждает желание догнать, прикоснуться к этой недосягаемой красоте. В голове только эхом фраза: «второй такой нет».

Света, точно птичка, вылетает из раздевалки, схватив свою кожаную курточку. Улыбка, простая и светлая, освещает морщинистое лицо старенького охранника. Она выходит из школы, оставив после себя лишь шлейф сладкого цветочного аромата, который тянется по коридору, напоминая о ее присутствии.

На улице, словно глоток свежего воздуха, в легкие проникает жизнь. Казань, будто пробудившаяся ото сна, дышит полной грудью. По проспекту, как по реке, течет бытие: машины проносятся мимо, автобусы бороздят по своим маршрутам. По тротуарам неспешно гуляют пешеходы. Город полон движения, шума, жизни. Ноги сами несут ее к дому Паши.

Света перебегает оживленную улицу, бросая быстрые взгляды из одной стороны в другую, стараясь не попасть под колеса неумолимых железных коней. Она спускается вниз, к синему ларьку, который, словно огромный драгоценный камень, сияет под лучами солнца. Над киоском красуется надпись «Молоко», выполненная крупными яркими голубыми буквами на белом фоне.

Где-то вдалеке, из чьей-то открытой форточки, доносятся знакомые звуки песни группы «Мираж». Мелодия сплетается с ритмом города, вбирая в себя гул машин, гомон людей, шелест ветра. Соловьева покачивает головой в такт музыке, позволяя ей унести себя в мир грез и светлых надежд. Света шагает вдоль улицы Гарифьянова. Ее взгляд устремлен вдаль, будто она ищет ответ на немой вопрос, висящий в воздухе. Наконец она сворачивает в один из множества дворов, мимо трехэтажных хрущевок, чьи стены исписаны граффити и покрыты трещинами времени. Кащей живет не в таком ветхом жилье, но далеко отсюда не уехал.

Нужная пятиэтажка вырастает перед ней, как стена, преградившая путь. Света роется в сумке в поиске ключей, но пальцы натыкаются на две упаковки еще не распечатанного Циклодола. Сердце сжимается от осознания собственной глупости. Неужели она, со всей своей независимостью, попала в такую ловушку? Ком встает поперек горла, горький и холодный. Хочется зайти в квартиру к Паше той же веселой и беззаботной, какой она была… несколько дней назад? Но сейчас тяжелые мысли о жизни возвращаются на свое место, будто гвозди, вбитые в ее сознание.

Света, словно загипнотизированная, проглатывает горсть таблеток, нервно разодрав бумажную упаковку. Движения рефлекторные, автоматические. Она не успевает даже толком подумать, взвесить все за и против. Страх, ледяной и всепоглощающий, парализует ее волю, заставив действовать инстинктивно. Она проглатывает таблетки насухую, не запивая водой. Горький привкус лекарства ударяет по языку, вызывая неприятную сухость во рту. Света идет на поводу у своих страхов и импульсивности. Она сдается без боя, позволив им управлять разумом и телом.

Света с ключом в руке, словно с оружием, подходит к двери квартиры. Одним движением вставляет железо в замочную скважину, два оборота и поворот ручки. Дверь отворяется, смиренно поддавшись нажиму. Бросив сумку куда-то в сторону, скидывая с себя груз забот, Света снимает обувь, оставив ее у входа. Взгляд падает на газетку, покрывающую пол у порога, где стоят слегка испачканные ботинки. Паша дома. Тишина в квартире, в которой не слышно ни звука, ни шороха, убеждает Свету, что он спит. Она снимает куртку, повесив ее на крючок у прихожей, и, не теряя времени, направляется в комнату. На полпути стягивает с себя кофту, позволяя ей упасть куда-то на пол, и сбрасывает брюки у скрипучего дивана.

Света, точно грациозная кошка, ловко забирается под одеяло, оставив на себе лишь тонкое нижнее белье. Избавляется от него, едва ее ноги обхватывают бедра спящего мужчины. Паша от легких телодвижений невольно морщится во сне, но глаза не открывает. Света, не в силах сдержать улыбку, нежно прикасается к его щеке. Проводит подушечками пальцев по Пашиным губам, зацепив острыми ноготочками. Смешок вырывается у нее. В этот момент Света забывает обо всех своих страхах и тяготах. Ей легко и весело.

Соловьева осторожно прикасается губами к шее Паши, оставляя на ней нежные следы своих поцелуев. Она цепляется зубами за кожу, слегка посасывая ее, наслаждаясь его вкусом. Язык гуляет от челюсти к ключице, от ключицы к шее, заставляя его невольно содрогнуться. Ее пальцы, словно когти, цепляются за его грудь, оставляя на ней еле заметные красные полосы. Света раздвигает ноги в стороны пошире, ее движения кажутся решительными и уверенными. Она делает все это далеко не в первый раз. Ей не нужно просить, не нужно объяснять. Ее желание, будто вихрь, закручивает, заставляя забыть обо всем на свете. И словно в ответ на ее прикосновения, Паша, еще секунду назад погруженный в глубокий сон, начинает просыпаться. Его член, твердый и напряженный, упирается Соловьевой в бедро. Он невольно вздыхает, признавая ее власть над собой. Света знает, что все делает правильно.

— Ты почему не в школе? — хрипит Паша, лениво разлепив веки. Его взгляд, еще мутный ото сна, падает на часы, показывающие начало двенадцатого. Сегодня его первый за последнее время выходной. — Солнышко, ты че?

— Школа уже на сегодня закончилась, — выдыхает Света, прерываясь на поцелуи, которыми покрывает мужскую грудь. Ее губы, словно горячие бабочки, порхают по его коже, спускаясь все ниже. Она хихикает не то игриво, не то истерично.

Громкий стон удовольствия вырывается из Паши, когда Света аккуратно обхватывает губами его член, нежно скользя по его поверхности. Ее горячий язык пробегает вдоль всего основания, оставляя после себя мурашки. Паша, завороженный этим зрелищем, не может оторвать глаза от своей девушки. Он ведет взглядом по ее длинным волосам, которые, точно шлейф, спадают на раскрасневшееся лицо, прикрывая его наполовину. Он видит, как из уголков ее рта течет слюна, как она причмокивает, сглатывая. В этот момент он забывает обо всем на свете, кроме нее. Ее движения, страсть, желание — все это завораживает.

Паша резко тянет Свету к себе. Она повинуется, послушно садясь сверху. Обхватывает его руками и ногами, прижимаясь к мужчине всем телом. Ее дыхание, прерывистое и нежное, будто легкий ветер, бьет в его шею. Паша делает глубокий вдох. Ему нравится ее запах: смесь сладких духов и мягкой кожи. Он с удовольствием проводит руками по женской груди, поглаживает ее задницу. Он не прочь откусить от нее кусочек, попробовать на вкус.

В этот момент все остальное теряет значение.

Наслаждение волнами проходит по лицу Паши, оставляя после себя потный лоб и покрасневшие щеки. Он тяжело дышит, грудь поднимается и опускается в ритме их движений. Света чувствует, как его руки сжимают ее бедра. Это не больно, скорее приятно.

Она двигается в такт его желанию. Сначала медленно, плавно, но с каждым разом фрикции становятся быстрее, жестче, словно она пытается раствориться в нем, стать частью его мира. Голова Светы кружится не то от удовольствия, не то от закинутых перед дверью таблеток. Ей кажется, что комната вращается вокруг нее. Но это не так.

Внезапно, словно порывом ветра, атмосфера блаженства и радости рушится, как карточный домик. Паша, охваченный непонятно откуда появившейся тревогой, грубо хватает лицо Соловьевой, сомкнув пальцы на ее щеках. Взгляд, обычно теплый и ласковый, кажется безжизненным и отрешенным. Он внимательно смотрит, будто пытается в глазах что-то найти. И находит. Расширенные зрачки, заторможенность реакции, бессмысленный смех, который ранее разливался из ее губ. В этом смехе нет тех радости и звонкости, что он знает.

В эту секунду его мир переворачивается.

— Ты под чем, дура? — хмурится мужчина, крутя голову девушки в разные стороны. Он убьет ее.

Сердце Соловьевой замирает, словно весь кислород разом исчез из атмосферы. Дыхание перехватывает, рот приоткрывается в беззвучном оправдании. Она смотрит на мужчину, чувствуя себя нелепой и растерянной. Внутри поднимается волна неудержимого, почти истерического смеха. Светка понимает, что Кащей с его проницательностью не может не заметить измененное состояние ее зрачков, едва уловимое подрагивание губ, легкое головокружение. Все признаки на лицо. И сейчас, глядя в ее широко распахнутые глаза, он видит отражение себя самого. Воздух между ними кажется наэлектризованным, вибрирующим от невысказанных слов.

— Немного переборщила с валерьянкой после контрольной по физике, — оправдывается Света. — Перенервничала, эта старая карга меня довела сегодня.

— Ты кому пиздишь, солнышко? Лучше скажи как есть, пока спрашиваю по-хорошему. Иначе будем разговаривать по-плохому. Ты же помнишь, как это?

— Циклодол, — тихо выговаривает Света. Тут же получает сухой вопрос: «Сколько?». — Таблеток десять или пятнадцать. Я не считала.

Паша вдруг вскакивает на ноги, его беспорядочные движения кажутся почти животными в своем стремлении. Он хватает с пола первые попавшиеся брюки, натягивая их без особой заботы о том, как они сидят. С неумолимой решимостью впивается пальцами в волосы девушки и тащит ее по холодному полу, игнорируя истеричные вопли и мольбы остановиться. Ощущение безжалостной уверенности переполняет его. Он верит, что вскоре Света будет благодарна ему за это, как будто его действия предназначены не для зла, а для спасения.

Он подходит к чугунной ванне. Стиснув зубы, Паша насильно усаживает Свету, голое тело с глухим звуком ударяется о дно, резкий холод окружает ее. Он включает воду, и потоки, как острые лезвия, обрушиваются на ее голову. Паша ждет, что это как-то разбудит в ней ясность разума и вернет к реальности.

Звуки воды создают тревожную симфонию, в которой отражаются страх, подавленность и недостаток выбора. Паша не обращает внимания на доставляющие страдания. Он не просто палач — он несет ответственность, спасая свое солнышко от возможных последствий, о которых она совершенно не догадывается.

Паша выключает воду, когда зубы Соловьевой начинают громко стучать, все ее тело трясет от холода, а губы точно накрашены синей помадой.

— Нравится? — Соловьева машет головой — не нравится. — Продолжишь глотать колеса — убью, поняла? — Тишина в ответ заставляет его повторить вопрос: — Ты поняла меня, солнышко?

— Поняла.

— Я очень не хочу с тобой воевать, свет мой, — честно говорит Паша, присаживаясь на корточки. Лицом к лицу, глаза в глаза. — Но если такое будет…

— Я уничтожу тебя, — то ли предупреждает, то ли обещает Соловьева.

— Я знаю, солнышко.

***

—…ну и я ему такой говорю: «Ты че, чепуха? Совсем перепутал?» — с теплой полуулыбкой рассказывает очередную историю Туркин. История вызывает у Ани искренний смех, звучащий как музыка в вечернем воздухе.

Пара медленно продвигается вдоль проспекта Победы, держась за руки. Огромные лужи, отражающие мягкий свет фонарей, пытаются преградить им путь, но Валера и Аня ловко их обходят, перепрыгивая, перешагивая, не расцепляя хватку. Аня, укутанная в шарф, старается спрятать замерзший нос от прохладного ветра, который с обманчивой нежностью касается ее лица. Вечер уже воодушевленно взял бразды правления в свои руки, награждая жителей республики холодом и влажностью, что проникает в самые глубины их существ.

Валера выглядит довольно привлекательно и опрятно: на нем темные джинсы, которые он осмысленно купил на рынке за целых восемьдесят рублей, — настоящая находка в этом мире, где каждая копейка на счету, — теплая рубашка и новенькая импортная куртка. Однако единственное, что заставляет его уголки губ приподняться в довольной улыбке, — это то, как сегодня Пушкина вышла к нему, облаченная в вещи, что он сам оплатил для нее: от мягкой флисовой юбки, грациозно поднимающейся на бедрах, до кружевного бра, которое еле угадывается под шерстяным свитером, шуршащим при каждом движении.

Отношения с Туркиным для Ани своего рода калейдоскоп эмоций, изобилующий яркими моментами и мрачными тенями. Встречи с ним приносит настоящую бурю чувств: от восторга до тревоги, от безудержного счастья до глубокого беспокойства. Аня больше не задается вопросами о том, откуда у Валеры берутся деньги, и не интересуется его таинственными исчезновениями, связанными с «работой». Она прекрасно понимает, что о благородной деятельности не может быть и речи — в глубине души ее терзает боязнь того, что однажды ей, возможно, придется отправиться в морг или в милицию, чтобы узнать о судьбе своего возлюбленного.

За последние несколько дней они успели побывать в различных увлекательных местах: провели незабываемые вечера в уютной «Елочке», где ароматы блюд переплетались с легким шепотом вечерних бесед; восхищались трюками хрупких артистов в цирке, где каждый номер вызывал блеск в глазах и азарт. А затем они направились в ЦУМ, где Аня с радостью наполнила свои руки пакетами с новыми нарядами, чувствуя себя настоящей модницей. И хотя ее мир казался заполненным счастливыми моментами, в душе всегда оставалась небольшая тень сомнения.

Аня не уверена, когда последний раз просила родителей о помощи с расходами. Теперь Валера с легкостью обеспечивает ее некоторыми суммами, около пятидесяти рублей каждую неделю. Она помнит слова Валеры о том, что такие мелочи — это лишь забота, проявленная к ней. И несмотря на внутренние переживания, она просто принимает все его жесты, стараясь не думать о сложностях их отношений.

На выходные Аня все чаще остается у Валеры, и каждый раз это становится для нее все приятнее. В его доме она окружена теплотой и заботой, а также маленькой Катей — самый милый и светлый ребенок, — которую Аня просто обожает. Эта девочка с неуемной фантазией и прибаутками всегда находит интересное занятие: она настойчиво приглашает Аню и Валеру поиграть с любимыми игрушками. Кажется, у нее скопилось уже так много кукол, что их можно считать настоящим театром, где каждая одета в яркое платье и готова к новым приключениям.

Вечерами, когда лунный свет мягко заливает комнату, они уютно устраиваются на кровати, обнимаясь, и смотрят «Взгляд», который показывают по Первой программе центрального телевидения. Этот ритуал позволяет забыть о повседневных заботах и просто наслаждаться моментом. Иногда они вместо этого слушают радио, мелодии которого создают уютный фон во время уборки в комнате. Аня сама не первый раз удивляется, как можно получить удовольствие от таких простых занятий. Мама Валеры же наставляет Аню несколькими советами перед тем, как уйти в ночную смену. Она просит девушку быть благоразумнее и не возлагать слишком большие надежды на совесть Туркина. Аня, хотя и желает верить в лучшее, уже знает достаточно, чтобы понять, что его совесть не просто хрупка — ее практически не существует. Но Пушкину это не трогает.

Отношения с родителями у Пушкиной застыли на опасной черте — точке, где волшебства и тепла больше нет. Загадочная атмосфера, которая когда-то наполняла их дом, стала лишь мимолетной памятью о потерянном времени. Мать не проявляет особого желания наладить связь с дочерью. После того как Аня стала свидетельницей «настоящей» любви своих родителей, она теперь задумывается о смысле своих отношений слишком много. С отцом же их общение сводится к невыразительным коротким фразам, простым высказываниям, которые едва ли можно назвать полноценным разговором. В эти мгновения Аня ощущает, как пропасть между ними только углубляется, каждый его ответ лишь служит еще одним камнем в этой стене отчуждения.

По утрам она покидает дом, одеваясь в школьную форму, и направляется в учебное заведение, поднимаясь на крыльях надежды, унося с собой мечты о будущем. Но после уроков день, все чаще наполняемый яркими моментами, становится основным источником радости. Вечерами, после времени с Ильдаром или тихих посиделок с Соловьевой в «Перемячной», Валера всегда приходит за ней. Он, как верный рыцарь, постоянно доводит свою девчонку до дома.

В этот день Валера и Аня вновь встречаются после долгого срока разлуки. Для Пушкиной это время было насыщено учебой и кропотливой подготовкой документов для поступления в медицинский институт. Она погружалась в книги, списки и сроки, и каждый организованный час был важен для ее будущего.

Но вот что занимало ум Туркина в этот период, она не знает и, в сущности, не пытается выяснить. Девичье сердце наполняется радостью от самого факта встречи, и на мгновение мир вокруг теряет свои оттенки волнений и забот. Важность того, что они снова вместе, гасит любые тревоги.

— Настучали этому хрену по тыкве и сказали несколько ласковых вдогонку, чтоб знал на будущее, — подытоживает Валера перед тем, как они заходят в какое-то весьма приличное заведение, в котором Валера заказал ранее столик на двоих. Эти выходные они планируют провести только вдвоем: без Кати, без родителей, без друзей, без Кащея. Только он и она.

Атмосфера заведения окутывает своей изысканностью, словно мягкое покрывало, придающее ощущение уюта и таинственности. Вокруг царят ароматы дорогих парфюмов, которые переплетаются с чистым воздухом, наполняя зал утонченностью. На входе их встречает очаровательная девушка в фирменной рубашке, на которой вышито имя «Ирина». Она доброжелательно улыбается и сообщает, что столик на фамилию Туркина готов. В зале всего несколько гостей. Мужчины в строгих костюмах, излучающих уверенность, и дамы в вечерних платьях, струящихся, как река, создают контраст с простой одеждой Ани и Валеры. Каждый из них будто сошел с обложки модного журнала.

Интерьер ресторана выполнен в пастельных бежево-коричневых оттенках. Деревянная мебель с гладкой текстурой приглашает окунуться в непринужденную беседу. На столах сверкают приборы из полированного серебра, которые под каким-то магическим заклинанием щедро отражают мягкое освещение, создавая ощущение сказочного волшебства. Кажется, будто время замирает, а каждый миг становится особенным. Ирина сообщает, что официант подойдет через пять минут, чтобы принять заказ, когда Валера и Аня садятся за стол.

— Место не из дешевых, Валер, — оглядываясь по сторонам, тихо проговаривает Аня.

— Не думай об этом, пожалуйста, — просит Туркин, открывая меню-книжку. Аня делает это же, и взгляд цепляется за цены — выше среднего. — Тем более вроде как решили эти дни себе ни в чем не отказывать, помнишь?

— Да? — она игриво улыбается, бросая взгляд на своего парня из-под опущенных ресниц. — Тогда-а… — нараспев тянет Пушкина, активно листая страницы, — я буду стейк из лосося, салат фирменный и бокал белого сухого вина.

— Тебе нет восемнадцати, поэтому Горбачев запрещает, — будничным тоном уведомляет Туркин.

— Но ты ведь можешь решить этот вопрос, не так ли?

— Я подумаю. Все зависит от твоего поведения, Анечка.

— Я хорошая девочка, — подмигивает она и прячет покрасневшие щеки за волосами.

Когда к их столу приближается официант, шаг которого выглядит таким же уверенным, как сдержанным, Валера с легкостью начинает перечислять блюда: «Первое — мясная солянка и жаркое из говядины в горшочке, второе — лосось на углях и салат фирменный, а еще давайте бокал белого сухого, на совесть чтоб было, и коньяк, за четыре рубля который». Но, кажется, твердого голоса и дерзкого взгляда недостаточно для молодого парнишки, которому, по виду, можно дать не более двадцати лет. Он выглядит так, словно только что сшил свой строгий костюм в самом простом ателье и, набравшись смелости, собирается возразить и потребовать документы для подтверждения возраста.

Однако в этот момент Турбо протягивает официанту несколько купюр в тридцать рублей. Этот жест обнажает мимолетную искру понимания, и официант замирает, не успев произнести ни слова. В воздухе висит тишина, а деньги оказываются в кармане брюк персонала. Вскоре, словно по волшебству, на столе появляются блюда; каждое из них является настоящим произведением кулинарного искусства. Все выполнено без исключения, и напротив Ани и Валеры стоят их напитки.

Пара ведет неспешный разговор, затрагивая самые разные темы. Аня делится впечатлениями от сегодняшнего занятия у Алтыннур Эльдаровны, рассказывает о своих частых головных болях и выражает грусть по поводу нежелания Ильдара погружаться в учебу. При упоминании имени друга Анечки Валера не может сдержать недовольное фырканье. Аня хорошо понимает, что Туркина не радует тот факт, что она и Байцин проводят много времени вместе, и никакое присутствие Алены не оказывает на Валеру должного влияния.

Валера не спешит делиться своими воспоминаниями о минувших днях. В разговоре лишь мелькают тени: упоминает о Кащее с его вечно недовольным лицом, рассказывает, как Катя умудрилась рассечь коленку, упав на ровном месте в квартире, вспоминает о матери и что она ждет их в гости. Аня не спрашивает, где Зима, Радио или Рука. Все эти словесные картины остаются за стенами его внутреннего мира, и Аня не настаивает, не подталкивает его к откровенности. Она словно чувствует хрупкость этого момента, понимая, что настойчивость может разрушить те тонкие нити доверия, которые едва-едва связывают их.

В глубине души Пушкина надеется, что со временем, когда Валера будет готов, он откроет ей больше о своих переживаниях и поступках. Но пока она смиряется с тем, что получает лишь фрагменты его души. В этом смирении кроется ее сила, ведь она знает, что доверие — это хрупкий дар, который стоит беречь, и нужно ждать момента, когда оно станет явным.

— …мама зовет тебя на следующих выходных, хочет пирог свой яблочный приготовить, — вдруг вспоминает Туркин под конец ужина, когда на столе остаются только два бокала.

Аня вспоминает сразу.

— Я на следующих не могу, родной, — крутит бокал, держа его аккуратно за тонкую ножку. — Будет Всемирный день здоровья, отца со всей семьей пригласили на банкет в министерство. Отказы, естественно, не принимаются.

Аня улыбается оттого, как забавно Валера сводит брови к переносице. Его опять что-то не устраивает.

— И этот хуй, естественно, там будет, — брызжет недовольством Туркин.

— Не выражайся, — просит Аня. — И если ты про Льва, то да, он там будет. Это очевидно. Но это не имеет никакого значения, ты ведь знаешь?

— Ага, — соглашается сквозь зубы Валера. — Если узнаю, что он хоть рот раскрыл, я его прикончу, поняла? Я не шучу, Пушкина.

— Так легко говоришь об этом, будто и вовсе не впервой, Туркин, — фыркает Пушкина, большим глотком допивая вино из бокала.

— Не говори о том, о чем не хочешь знать, — бросает в ответ Турбо.

Аня замолкает, сдерживая у себя напрасные слова, которые уже не имеют смысла. В тишине их общения нет ничего лишнего; все четко и понятно. Ее парень знает, что такое смерть — не только как неизбежный финал, но и как жестокий учитель. Он знаком с ее зловонным запахом, который пробирается в легкие, с ощущением обморока, когда мир вокруг начинает распадаться на кусочки, и с шершавым звучанием травмы, проникающим в сознание, как тихий шепот с дальних берегов.

Анечка принимает его таким, какой он есть, с его мрачными и глубокими ранами, с темными воспоминаниями, затмевающими все яркие моменты. Она смиренно наблюдает за его внутренней борьбой, понимая, что его опыт — это не то, что можно убрать в тень и забыть. Это часть его сущности, его облик, насыщенный горечью и мудростью. В этой тишине их взгляды встречаются, и они понимают без слов: каждый из них несет в своих сердцах груз, которому не дано уйти.

Они выходят из ресторана, и холодный вечерний воздух обнимает их, как старый знакомый. Улица заливается мягким светом уличных фонарей, отражаясь в мокрой брусчатке. Аня, полная нежности и чувства защищенности, аккуратно держит своего парня под руку, пряча кулачок в рукаве пальто от завывающего в свисте ветра, который уносит с собой последние лоскуты тепла.

Пушкина ловит взгляд Валеры, и в этот момент мир вокруг них словно замирает. Его глаза, наполненные лаской и заботой, смотрят на нее с глубокой искренностью, сокрытой за привычной маской мало эмоциональности. Он сбрасывает с себя тяжесть расползающихся мыслей и, придерживая Аню крепче на оживленном перекрестке с яркими огнями, заботливо заправляет ей выбившуюся прядь, осторожно отворачивая свою девчонку от проносящихся мимо автомобилей, которые с шумом оставляют за собой следы света. Валера заботится о ней так, как умеет, — с мягкой настойчивостью, с той привязанностью, что согревает душу. В этой ночи, наполненной предвкушением и невидимой напряженностью, они проходят рядом, словно два неразлучных спутника, готовых вместе встретить все испытания, которые им готовит судьба.

Аня говорит не спеша, растягивая гласные так, будто наслаждается каждым звуком из своих уст. Ее мысли, как перышки, легко порхают от одной темы к другой: разговор начинается с желанной поездки на отдых перед учебой в институте, о ясных водах и солнечных пляжах, а вскоре перескакивает к свежим сплетням — интригующим новостям, которые непременно приносит каждую пятницу Настя Рыкова. Эти две подружки находят в своем общении ту самую недостающую деталь, которая соединяет их сердца и души.

Их телефонные разговоры тянутся по сорок минут, а редкие встречи в кафе превращаются в маленькие праздники: столик заполняется ароматами кофе и сладостей, а каждая порция смеха раскрашивает серые будни, как яркие краски пустой холст. Они обмениваются шутками и перемывают косточки всем знакомым и не очень девушкам. Если с Соловьевой, с которой Аня чувствует себя на равных благодаря схожему социальному статусу и материальному положению, у них множество общих товарищей и тем, то с Рыковой, словно взглянув через призму неизведанного, Аня погружается в совсем иной мир. Каждая минута с Настей заставляет Пушкину думать лишь о том, как ей легко.

— Ты представляешь? — искренне возмущается Анечка, хлопая длинными ресницами, что она ранее накрасила тушью. — Как можно быть таким уродом? Знает, что девочка в него влюбилась, как дурочка, а он только пользуется ею!

— Кто? — не понимает Валера, упустив нить повествования еще где-то на середине рассказа. Кажется, речь идет про двоюродную сестру троюродной тетки Рыковой.

— Ты меня вообще слушаешь? — наигранно хмурится Пушкина и поджимает губы.

— Слушаю, когда ты говоришь что-то важное, а сейчас был бабский треп языком, — фыркает Туркин, когда они переходят дорогу на светофоре. — Ты ведь не матрешка у меня какая, сама должна понимать.

Они останавливаются, не успев перебежать проезжую часть перед отелем, в котором их уже ожидает уютный номер, подготовленный специально для них двоих. Аня, будто забыв о шуме городской суеты вокруг, с нежностью заключает парня в свои объятия, обвивая руки вокруг его талии, точно стараясь прикрыть его от всего мира. Туркин в ответ аккуратно кладет ладонь на ее спину, поглаживая по пальто.

— Разве ты не должен любить меня абсолютно любой? — хищно прищурив свои глазки, спрашивает Пушкина.

— Я люблю, но привык не к трещотке Аньке из пятого дома, — он ловит ее за нос, немного сжав его между пальцев.

— Так ты привыкай, родной, — произносит Аня, дергая головой и легонько ударяя длинными волосами Туркина по лицу, словно в игре, провоцируя его на ответную реакцию. Неспешно пересекая улицу, она с легкостью лавирует мимо луж, уверенно ведя своего партнера за собой. — Сегодня у меня такое настроение — поболтать! И, кстати, мне приснился потрясающий сон… Не могла остановиться от просмотра, а ощущения были просто!.. — с легким восторгом произносит она, хватая Валеру за ворот куртки. Прижимая его к себе с неожиданными резкостью и властью, она заставляет парня дерзко и довольно улыбнуться.

Такая Аня, полная свободолюбия и открытости, ему особенно дорога. В ней больше не чувствуется эта юная скромность, присущая когда-то Анечке; преобразившись, она словно расцветает, как яркий цветок в солнечном саду. Ее глаза искрятся азартом, а в смехе звучит мелодия счастья, которая завораживает и притягивает его еще сильнее. Каждое мгновение рядом с ней становится для Валеры настоящим приключением, и он наслаждается всякой порцией этого внезапного откровения.

— Расскажешь? — в губы тихонько шепчет Валера.

— Покажу, — бросает Анечка, прежде чем цапнуть мочку уха Туркина зубами.

Их провожают до номера на седьмом этаже, и Аня, переступив порог, моментально чувствует исходящие от стен уют и роскошь. Из окна открывается прекрасный вид на ночную Казань, которая сверкает огнями, словно множество драгоценных камней на бархатном темном полотне. Звезды стесняются, прячась за обширными облаками, а над городом величественно возвышается луна, излучая серебристый свет, создавая волшебную атмосферу.

Номер не из дешевых, что Аня быстро осознает, как только касается плотной бархатной ткани штор, отдающих роскошью. Мягкий ковролин ласково обнимает ноги, а качественный телефон на трельяже в углу комнаты говорит о внимании к деталям. Теплый свет настенных светильников рассеивается по всему пространству.

Как только Валера закрывает дверь, для него больше не существует слов «нет» и «стоп». Он — граната, от которой оторвали чеку. Туркин стремительно хватает Аню за талию, притягивая к себе. Их глаза встречаются на мгновение, полные волнения и нежности, и в этот момент мир вокруг замирает. Мужские губы, мягкие и теплые, встречаются с ее в поцелуе, который начинается осторожно, будто они боятся нарушить эту волшебную тишину. Их дыхание смешивается, сердца бьются в унисон. Аня отвечает на его притяжение, прижимаясь к своему парню еще ближе. Каждое мгновение кажется вечностью, а каждое движение — словно танец, в котором они оба становятся единой мелодией. Этот поцелуй — нечто большее, чем просто физическое соединение: он пронизан страстью, обещанием и любовью, которую они оба так долго искали.

Аня осторожно стягивает с плеч Валеры куртку, позволив ей опуститься на пол. В тот же миг ее пальто, легкое и воздушное, отправляется следом. Обувь, сброшенная в неупорядоченном хаосе, рассыпается рядом.

Валера чувствует, как его разум постепенно затуманивается. С начала февраля его единственным источником хоть какого-то сексуального удовлетворения является правая, а иногда для разнообразия и левая рука, но это не то — искры, которые он так жаждет, оставляют его внутренний мир опустошенным. С каждым днем сдерживать себя становится все тяжелее. Нынешний день оказывается проверкой на прочность; терпение, долгое время хранившееся, готово иссякнуть, ведь нежные прикосновения Ани, как лунное сияние в полночь, завораживают его. Каждый жест, словно искушающая симфония, пробуждал в нем чувства, которые невозможно засунуть куда поглубже. Он на грани, и в этот момент весь мир вокруг них затихает, оставляя только двоих: Анечку и Валеру.

Пушкина с легким трепетом в сердце протягивает руку Валере, нежно увлекая его в глубь номера. Она аккуратно стаскивает с него кофту и тонкую майку, оставляя торс открытым для любования. Это мгновение становится для нее настоящим праздником эстетического наслаждения. Взгляд Пушкиной останавливается на мускулистых линиях тела парня, словно какой-то великой скульптуры, созданной самой природой. Валера хорош, и каждое его движение излучает силу и уверенность. Широкая грудь, внушительные руки вызывают восхищение; он может прилично хлопнуть по башке.

Аня не способна оторвать от него глаз, утопая в этом великолепии человеческой формы, в царстве, где смешиваются красота и сила. У каждого мускула своя история, тайна, и Пушкина ощущает, как это мгновение становится бесконечным, а мир за пределами номера меркнет, оставляя только их двоих.

Аня, чувствуя волнение, слегка прикусывает губу и позволяет Валере осторожно расстегнуть ее юбку, обнажая стройные девичьи ноги, которые обтянуты тонкими коричневыми колготками. Из-под утягивающей резинки, аккуратно облегающей ее бедра, с легким изяществом выпирают тазовые косточки, придавая фигуре особую выразительность. Аня излучает женственность; ей не свойственна худощавость, что всегда привлекает Валеру. Ему нравилось, когда на что-то можно положить руку, когда форма и линии создают цельный, гармоничный образ.

В голове у Валеры на мгновение звучит старая, глубоко укоренившаяся фраза: «Лучше плавать по волнам, чем биться о скалы». Это мысль с детства в его сознании, вновь всплывает на поверхность, напоминая о том, как прекрасно искать мягкое течение в жизни вместо того, чтобы сталкиваться с острыми краями невзгод.

Аня медленно расстегивает пуговки на своей блузке, вдыхая теплый воздух комнаты, полный ожидания. На кровати, завалившись в брюках, сидит Туркин, его взгляд прикован к его девчонке с выражением нескрываемого восторга и желания. С каждой распахнутой пуговкой Аня чувствует, как в воздухе нарастает напряжение. Она замечает, как Валера сглатывает собственные слюни, его глаза горят. Это момент, которого она долго ждала и одновременно боялась. Сердце колотится, предвещая перемены, неизбежные и столь желанные.

Аня уверена: Валера — это тот самый парень, которому она готова доверить даже то, что считает самым сокровенным. Быть может, это нечто большее, чем простое желание; это глубокое, хрупкое ощущение связи, которое растет с каждым мгновением. Готовность отдать нечто дорогое, открыться и стать уязвимой для него, наполняет девичью душу мнимой свободой, к которой она рвется все это время.

Аня остается в колготках и лифе, тонкие лямки которого болезненно врезаются в нежную кожу. Сердце колотится, как дикий зверь в клетке, в то время как она делает одно ловкое движение пальцами за спиной, с самой малой грацией открывая вид на свою небольшую аккуратную грудь. Обнаженность вызывает глухое волнение, и чувства накаляются с каждой секундой. Она дышит глубоко и часто, будто ищет в себе смелость для того, чтобы сделать шаг вперед.

Тишина вокруг кажется непривычной и даже тревожной. Заботливо смягчить эту атмосферу можно было лишь одним — Валерой, его бульдозерным желанием, заполняющим пространство между ними. Она не может не заметить бугорок в области его паха. Мысли Ани метаются: он хочет только ее или просто кого-то, кто способен отдаться без остатка?

— Такой сон был у тебя? — хрипло спрашивает Валера, упираясь на локти.

— Лучше, — в тон отвечает Аня и делает шаг вперед — ловко садится на парня наездницей. Она главная.

Аня прижимается к нему требовательно и страстно. Мускулистые руки Валеры крепко обхватывают девичью талию, а затем медленно скользят вниз, ладонями сжимая округлые ягодицы. Туркин делает это так сильно, что из уст Пушкиной невольно вырывается стон. Его прикосновения подобны искрам, разжигающим огонь внутри, заполняя каждую клеточку существа волнующим трепетом. Член Туркина упирается во внутреннюю часть бедра Ани, вызывая теплые волны возбуждения, будоража и обостряя чувства. Аня ощущает, как переполняющий трепет окутывает ее, а тело реагирует на каждое движение с беспокойным ожиданием.

Когда Валера мягко обхватывает губами ее сосок, Аня невольно прикрывает глаза, откидывая голову назад в полном восторге. Этот миг словно заглушает все вокруг, оставляя лишь волнующее ощущение в теле. Как же это прекрасно! Если лишь прелюдия дает столь много удовольствия, то что же будет дальше?

Горячий язык Валеры осторожно ласкает ее, его движения — это сочетание нежности и нетерпеливой настойчивости. Он исследует с тонким вниманием, будто Аня в его руках — самое хрупкое произведение искусства. Его язык скользит по обнаженной коже, вызывая трепет и дрожь, а Аня чувствует, как тело отвечает на эти ласки. Это мгновение — сладкая прелюдия, и ей хочется, чтобы оно длилось вечно, обещая множество волнений и наслаждений, которые только предстоят.

Валера медленно и аккуратно переворачивает девушку на спину, стараясь действовать нежно. Его руки скользят к резинке колготок, и он чувствует, как в груди клокочут первобытные инстинкты. В этот момент он не отвлекается — в его сознании царят желания, которые требуют разрешения, тянут его вперед, словно непреодолимая сила.

Взгляд Валеры фокусируется на лице Пушкиной. Он понимает, что это мгновение важно для Ани куда больше, чем для него, и он не хочет потерять эту хрупкую связь, что есть между ними. Он не животное, способное игнорировать чувства другого человека. Если Аня попросит его остановиться, он без колебаний отступит, но пока его взор сосредоточен на разгоряченном женском теле, на том, что делает Аню такой желанной и прекрасной.

Он осторожно стягивает последние кусочки ткани с Ани, и перед ним раскрывается ее обнаженная фигура, произведение искусства, созданное природой. Взгляд Валеры жадно скользит по бледной коже, он отмечает, что она не испытывает ни капли смущения; вместо этого на девичьем лицe играет задорная улыбка, а глаза искрятся озорным блеском. Она поправляет волосы, и это движение придает ей еще больше очарования.

Валера ощущает, как его сердце стучит быстрее от растущего возбуждения. Он будто сходит с ума от уверенности и привлекательности Пушкиной. Звенит бляшка ремня, и брюки с легким шорохом падают на пол рядом с кроватью. Он, охваченный страстью, медленно взбирается на Анино тело, осознавая трепетность и серьезность момента.

Сначала он касается Аниных губ; он целует с любовью, затем переходит к одной щеке и наконец к другой — каждое прикосновение запечатывает их связь. Он возвращается к губам, сминая их с жадностью, полной страсти и ожидания. В этот миг время замирает, все вокруг теряет значение — остаются только они вдвоем, погруженные в океан эмоций, который накрывает их с головой.

Аня ощущает тяжесть мужского тела, даже несмотря на то, что Туркин опирается на локти, пытаясь не давить на нее. В этот момент ей становится крайне дискомфортно: волнение и тревога смешиваются. Особенно остро это чувство проявляется, когда Валера начинает пытаться войти в нее, хоть и аккуратно. Она уже заранее накрутила себя, представляя, какой будет боль, но на самом деле все оказывается не так страшно, как она боялась.

Однако вместо ожидаемого облегчения внутри растет тревога. Аня лежит неподвижно, мышцы напряжены, и она боится пошевелиться, словно любое движение может что-то нарушить. Ни радости, ни волнения — лишь безмолвное ожидание, долг, который она, как девушка своего парня, должна выполнить. Это ощущение ответственности давит на нее тяжелым камнем.

Изнутри Аня чувствует, как член Валеры дергается от напряжения, и слышит, как из его уст вырывается стон наслаждения — громкий и исполненный животной страсти. Несмотря на эти звуки, понятные и плотские, она по-прежнему не ощущает того долгожданного удовлетворения, которое думала получить. В отчаянии закрывает глаза, чтобы не видеть эту реальность, которая угнетает.

Каждый его аккуратный толчок проникает в нее, но вместо приятных ощущений Аню наполняет лишь холодная пустота. Валера, не замечая ее выражения лица, продолжает, делая несколько решительных движений, уже более грубых, как будто действуя лишь согласно своим собственным желаниям, забывая о том, что происходит с ней.

Аня подавляет в себе потребность поморщиться, губы сжаты в тонкую линию. Она пытается сосредоточиться на чем угодно, только не на том, что происходит, на этом механическом действии, в котором едва находит смысл.

Внезапно Валера выходит из нее, и ее тело, уставшее от напряжения, испытывает странное облегчение. Он кончает на плоский девичий живот, горячие капли падают на кожу, смешиваясь с небольшим количеством крови. Он, не придавая значения, пачкает в ней руку, а тонкая нить ожидания рвется.

Конец.

Валера падает на спину, его грудь тяжело вздымается. С губ срывается вздох облегчения. Аня, почувствовав его освобождение, делает то же самое.

Она не ожидала, что первый секс в жизни станет феерией страсти и ласки, но, честно говоря, надеялась на хотя бы небольшой момент удовольствия. Но реальность оказалась несколько хуже: вместо того, чтобы почувствовать прилив эмоций, она столкнулась с холодной правдой, что этот опыт далек от представлений о том, как должно быть. Внутреннее напряжение сменилось опустошенностью, и теперь, лежа рядом с ним, она ощущает себя не в восторге, а скорее в недоумении.

Ее мысли метаются, а тело расслаблено то ли от облегчения, то ли от усталости. Тишина, окутывающая их, кажется тяжелой, наполненной ожиданием, словно в воздухе витает непроговоренная боль. Аня смотрит на Валеру, его закрытые глаза и чуть приоткрытые губы и осознает, что этот момент не станет тем самым воспоминанием, которое она будет хранить с трепетом.

Она сделала то, что должна. «Не дашь ты, даст другая», — помнит Аня слова Насти. Все сложилось достаточно хорошо.

— Ань, все хорошо? — перевернувшись на бок и подперев голову кулаком, спрашивает Туркин. — Как себя чувствуешь?

— Все хорошо, не переживай, — натянуто улыбается Пушкина с краснеющими щеками. От вранья.

— Хочешь че-нибудь? Схавать или глотнуть, — предлагает Турбо, поднимаясь на ноги.

Выходит из комнаты и быстро возвращается, держа в руках пачку салфеток. Нежно и с заботой, словно оберегая хрупкость момента, он вытирает следы первой ночи с тела своей девушки. Пацаны так не делают, но он чувствует себя куда выше их, как ему самому кажется.

Аня обматывает простынь вокруг себя, кутаясь в нее от шеи до пят. Поднимается неспешно, и на губах Валеры остается влажный горячий поцелуй. Больше никакого стеснения.

— Сейчас я хочу только помыться и лечь спать… — улыбается Пушкина, но ее прерывает трель телефонного звонка, на который Валера тут же отвечает, точно ждал его.

— Да? — достаточно грубо спрашивает. Но тут же меняется в лице: уголки губ устремляются вниз, брови сводятся к переносице, а в глазах темнота. — Кто донес? Пацаны видели? — о чем-то уточняет Валера. Аня не слышит ответы звонящего. — Понял, давай. В гостиницу нашу зарули, я тут. Все, добро.

И нервно кладет трубку. А Аня все понимает без слов. Он оставляет ее одну после их первой ночи. Почти ожидаемо.

***

Город засыпает, укутанный в темно-синее одеяло позднего вечера. Последние лучи заката, словно умирающие искры, тускло сверкают в оконных стеклах хрущевок. В воздухе, пропитанном холодной влажностью, висит удушающая тишина. Такая тяжелая, что давит на грудь и заставляет дышать с трудом. В этом безмолвии слышен только хруст горящего табака — сигаретный дым медленно растворяется, оставляя за собой горький привкус. Клубится в вышине, словно призраки прошлых мыслей, не давая покоя.

Тяжелый взгляд устремлен в пустоту, будто пытаясь проникнуть сквозь тьму и увидеть то, что скрывается в глубине души. В глазах мелькают отражения городских огней, словно искры в бездне. Луна, холодная и безразличная, наблюдает за этим спектаклем, точно свидетельница страшных злодеяний. Но она не может ничего сделать, кроме как отразить в своих бледных лучах тень безумия, отчаяния, человеческой души, разрываемой на части. Она похожа на большой бесстрастный глаз, который видит все, но не чувствует ничего. Ее свет падает на асфальт, на стены домов, на лица молодых парней, заставляя их тени расти и становиться громадными, опасными.

Черный «Жигули» скользит на парковку, заглушает двигатель с тихим щелчком. Автомобиль кажется почти новым, с незапятнанной краской и отполированными до блеска хромированными деталями. Выглядит словно пантера, готовая к прыжку. Краска переливается, отражая все оттенки ночного неба — от темно-синего до черного с фиолетовым отливом.

Турбо выходит из машины один. В уже привычном для всех образе: брюках на манер тех, что носит Кащей, кожаной куртке с новыми на рукавах потертостями, на ногах все те же белые московские кеды, которые он никогда не меняет. Они чистые, не испорченные временем. Валера двигается ко входу, оставляя за собой тонкий аромат кожи. Он не оглядывается, не останавливается, не сомневается. Он знает, куда идет.

Пацаны окружают его сразу.

— А Кащей где? — спрашивает Радио, пальцами от волнения похрустывая. — Там мамка Минуса в истерике, с кулаками на меня накинулась, главного требует.

Валера достает сигарету. Закуривает.

— Че говорят? — выпускает дым тонкой струйкой к луне и игнорирует слова Радио. — Картина какая?

— Голову расхуячили, говорят, минуты две-три жил и все, — подает голос Зима. — Тачка чья? Важный пиздец, — уже тише добавляет пацан.

— Подарок, — сплевывает Турбо, кидая бычок под ноги. Из «Жигулей» выползает Кащей, которого раньше из-за темноты парни просто не заметили. — Матушку его как звать?

— Врачиха Полиной Андреевной назвала, — из стороны кидает Рука, сидя на перилке.

— Кто его нашел?

— Тетка какая-то мусор пошла выкидывать и наткнулась на него, — продолжает Рука.

— А сумка? — спрашивает то, что волнует на самом деле. — Сумка где?

Валера отступает на шаг, опускаясь на ступеньку, не отрывая взгляда от серой таблички «Морг». Рука вновь тянется к пачке сигарет, лежащей в кармане, вытаскивает одну и медленно, с удовольствием зажигает ее от огонька спички. Дым в виде тонких белесых струй поднимается вверх. Он не отводит глаза, не пытаясь сгладить острые углы произошедшего.

Кащей подходит, обмениваясь рукопожатием с пацанами.

— Сумки не было, — бросая гневный взгляд на друга, отвечает Вахит. — Обнесли пацана. Тебя только это волнует?

Кащей фыркает, выпустив из ноздрей короткий презрительный выдох, и кидает на Валеру взгляд, острый, как лезвие. В его глазах сияет ожидание. Он словно желает увидеть, как Турбо, буквально его права рука, отреагирует на брошенный в лицо вопрос. Кащей готов в любой момент отвернуться, разочарованный неправильным ответом. Он ждет не просто слов, а реакцию, которая удовлетворит его скрытое желание.

И Туркин говорит то, что должен.

— В сумке товара на триста рублей было, — выплевывает еле слышно. — У тебя есть такие бабки? Нет, Зима. Так что заткнись и помалкивай.

Вахит, застыв в каменном молчании, не решается продолжить разговор. Кащей же довольно приподнимает уголки губ в полуулыбке, которая кажется скорее ощущением власти, чем радостью. Он давно уже понял, что вести дела с Турбо — это правильное решение, он нашел ключ к заветному сокровищу. И с каждым разом его уверенность в этом только укрепляется. Паша смотрит на Вахита сверху вниз, словно хищник на добычу, и в этом взгляде нет ни капли сомнения.

— Зачем нам чины, коли нет ветчины, Зима? Идите, пацаны, — закусывая сигаретный фильтр между зубов, говорит старший. — Мы с Турбо разберемся, а вы по домам лучше.

Валера ловит на себе взгляд друга, тяжелый, словно камень, свалившийся на плечи. Никаких слов, только молчаливое осуждение. Уголки губ опускаются вниз от груза невысказанных упреков, а нос морщится, выражая презрение.

Пацаны, словно желая как можно скорее покинуть это место, отдают на прощание короткие, сухие рукопожатия. Их взгляды, полные негодования и некоторого страха, пронзают насквозь.

— Пиздец, — выдыхает Кащей, когда они с Валерой остаются одни. — Только этого для полного кина и не хватало.

— Может, кто из других районов? — предполагает Турбо. — Говна на блюдечке решили принести.

— Хуй знает, — пожимает плечами Паша. — Надо сумку найти и быстро. Скоро бабки Боцману отправлять, а у нас товар дернули.

Отворив тяжелую деревянную дверь, парни заходят в морг. Длинный мутный коридор тянется, словно змея, в глубь здания. Стены, окрашенные в тусклый зеленый цвет, кажутся уставшими, точно свидетели бесконечного потока печали. Свет из редких окон падает тусклыми пятнами, не проникая в густую тьму, царящую в коридоре. В приемной сидит грузная женщина в белом халате, ее лицо выглядит неподвижным, словно вырезанным из дерева. Она смотрит на вошедших с пустыми, равнодушными глазами, и в этом взгляде нет ни сочувствия, ни сострадания. Все вокруг дышит отчаянием, печалью и смертью. Атмосфера тяжелая, давящая, как каменная плита, упавшая на грудь.

Холодный влажный воздух обволакивает, проникая глубоко в тело, отбирая остатки тепла, которое еще покоится в душе. Сердце, словно замерзший ручей, едва бьется, отсчитывая секунды, которые тянутся бесконечно долго. Взгляд скользит по стенам, уходящим в бесконечность, по рядам неподвижных фигур, окутанным тишиной, нарушаемой лишь тихим шелестом проходящих мимо сотрудников. Запах формальдегида, резкий и едкий, смешивается с ароматом сладковатых цветов.

Каждый шаг по холодным, блестящим от полировки плиткам отдается глухим стуком, эхом, разносящимся по полупустым коридорам. В голове Валеры всплывают обрывки воспоминаний о Минусе, смешанные с непонятным чувством опустошения. Смерть, словно холодная рука, лежит на плече, напоминая о хрупкости существования, о том, что все когда-нибудь заканчивается. В тишине, окруженный безмолвием, Туркин вдруг остро осознает ценность собственной жизни, как будто воскресший из небытия или только что родившийся.

«Сегодня пацаненка привезли, Андрей Попов звать. Мамка его еще здесь…» — говорит женщине на входе Кащей, имя матери Минуса забыв. В сторону Валеры пальцами щелкает, будто он обязан помнить.

Валера на память не жалуется, поэтому сразу подсказывает: «Полина Андреевна».

Отправляют дальше по коридору и направо до упора. Туда и следуют, упираясь в белую деревянную дверь с табличной «Кабинет №5». Петли скрипят, и перед глазами раскрывается картина не для слабонервных. Кащей переступает порог первым, руки за спиной скрестив. Его лицо сейчас кажется необычно бледным и застывшим. В левой стороне комнаты стоит узкий и длинный стол, а на нем лежит маленькое тело, укрытое белой простыней. Тонкие ручки покоятся на груди, а лицо почти синее, но милое. Андрей — ангел, уснувший вечным сном.

Рядом женщина, сгорбившись, слезы тыльной стороной руки вытирает, пытаясь сдерживать содрогания. Плечи дрожат, как осиновые листья на ветру, а в глазах читается бегущей строкой бесконечная боль. Она смотрит на свое дитя, уже не живое, и еще не знает, как она будет существовать дальше, как сможет вынести эту тяжелую потерю. Мужчина в белом халате лишь похлопывает ее по плечу, поджав губы.

Валера не моргая глядит на эту сцену. Он знает, это не фильм, не книга, а реальность. Реальность, которая безжалостно уносит жизни, оставляя после себя только боль и пустоту.

— А вы кто, молодые люди? — обратив внимание на Пашу и Валеру, спрашивает врач.

Полина Андреевна поднимает глаза, и в них вспыхивает неистовая ярость. В мгновение ока она вырывается из аккуратных полуобъятий доктора и бросается на Кащея. Ее кулак, маленький и слабый, но полный упорства, падает ему на грудь. Паша стоит неподвижно, словно дерево, в которое уперлись все силы отчаяния.

— Суки вы! — сквозь рыдания хрипит она. — Убили моего мальчика!

— Полина Андреевна, поверьте, мы никакого отношения к этому не имеем, — безо всякой наигранности выдает Кащей. Валера даже сам, если бы не знал, поверил бы старшему. — Если бы в этом была моя вина, пришел бы я сейчас к вам? Нет. А я стою перед вами, — он разводит руками в стороны. — Хочу помочь вам. Андрей был пацанам другом, мне товарищем. Валера лично помогал ему при необходимости, — хлопает Туркина по плечу. — Вы только скажите, че надо, и мы тут же все порешаем.

— Ничего мне от вас не нужно! — она толкает Кащея в грудь. Эффекта ноль, он все так же продолжает стоять на своем месте. — Андрюшу кто вернет мне?! — она тычет коротким пальцем с кровоточащими заусенцами в Пашу. — Тварь ты! Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? — рвет горло женщина.

Валера, смеряя мужчину пристальным взглядом, замечает, как он стоит в стороне, погруженный в собственные мысли. Его фигура, словно незаметная тень, сливается с белой стеной и только еле заметно подрагивает. Валера, не медля, в несколько широких шагов преодолевает расстояние между ними. Он ощущает, как его собственные уверенность и властность заполняют пространство. Обхватив мужчину за плечи, Туркин притягивает его к себе. Голос звучит низко, точно приказ, который не подлежал обсуждению. Он с силой подталкивает врача к выходу, чувствуя удовольствие оттого, что берет ситуацию в свои руки, и приговаривает: «Ты, доктор, иди, походи немного, пока мы с мамой друга разберемся. Видишь же, разговор личного характера».

Перед носом мужичка хлопает дверь. Поворот ключа — заперто.

— Мать, я твоего пацана пальцем не трогал, — спокойно объясняет Кащей. — Мне че, думаешь, без мокрухи скучно живется?

— Вы его в эту грязь втянули! Я в сумке видела!

— И что вы видели, Полина Андреевна? — приподняв бровь, уточняет Валера. — Не было никакой сумки. Его ведь без нее нашли.

— Что ты мне лапшу на уши вешаешь? — фыркает женщина. Смотрит на Туркина хмуро, с упреком. — Видела я эти ваши спичечные коробки. В милицию пойду, так и знайте! — пальцем трясет перед лицом Кащея. Тот не моргая на Полину Андреевну таращится. — Они-то быстро найдут на вас управу.

Валера наблюдает за разворачивающей сценой, словно за стремительно мчащимся ураганом, не в силах повлиять на его траекторию. Он моргает, пытаясь ухватить хоть какую-то деталь, но все происходит слишком быстро. В одно мгновение Паша выбрасывает руку, и его пальцы смыкаются на женских щеках. Валера, ошарашенный, чувствует, как сердце бьется в груди. Кащей Полину Андреевну к себе подтягивает, как безвольную тряпку. В печальных глазах Поповой слезы.

— Ты, мать, лучше язык прикуси, а то его ведь и отрезать можно, — шипит Паша. — К ментам сунешься — тебя найдут. Рядом с сыном ляжешь. Этого хочешь? Молодая еще, найдешь себе мужика какого, родишь. Тебе проблемы зачем?

— Будь ты проклят! — выплевывает женщина ему в лицо, слюной брызжа. — У тебя ребенка нет. А с таким отношением и не будет. Мой сыночек на покой отправился, а твой и не родится, сукин сын.

Кащей стоит, не мигая, перед Полиной Андреевной. Взгляд пустой. В нем ни света, ни тепла, ни эмоций. Паша внимательно слушает каждое слово, но не испытывает ни малейшего волнения. Проклятия, что сыпятся с ее уст, подобно градовому дождю, обрушиваются на него, но не оставляют ни единого следа. Он, закаленный в огне людской ненависти и презрения, не замечает их. Его душа, закованная в броню равнодушия, неприступна для чужих слов. Если бы он принимал близко к сердцу все проклятия, которые ему говорят, давно уже умер бы. Еще в младенчестве.

Паша делает глубокий вдох, прежде чем бросить Турбо: «Дай ей денег. Если вякнет — прихлопни». И выходит, оставив дверь после себя нараспашку.

Валера, не отрывая взгляда, наблюдает за Полиной Андреевной. Она сжимается у трупа сына, превратившись в скорбную статую. Ее лицо искажено болью. Слезы, горькие и обильные, градом катятся по щекам, оставляя за собой блестящие дорожки на коже. Он видит, как плечи подрагивают от рыданий. Она оглаживает посиневшее лицо Минуса, ища в нем хоть какое-то тепло. Но все тщетно. Валера ощущает, как часть женской души, та самая, что связана с сыном, отрывается и, закручиваясь в смертельный вихрь, растворяется в холодном воздухе. Ему остается только наблюдать, как разрывается материнское сердце, как гаснет свет жизни.

Валера достает из кармана небольшой кошелек, потертый и познавший жизнь. Он наполнен купюрами — добычей его совершенно не честных трудов. Туркин отсчитывает ровно пятьсот рублей — ту сумму, которую он считает необходимой для достойных похорон, — и кладет их на кушетку рядом с Полиной Андреевной. Бумажки, точно ледяные капли, падают на ткань, оставляя холодный отпечаток на ее поверхности.

Турбо не смотрит на Полину Андреевну, не встречает ее взгляд. Направляется к выходу, когда тихий и изможденный голос толкает его в спину:

— Будьте вы все прокляты. И ваши деньги.

На прощание Валера говорит:

— Обязательно будем, Полина Андреевна. Но деньги лучше возьмите, никто другой вам их не даст.

Валера выходит из морга, точно выныривая из ледяной воды. Дверь с характерным стуком захлопывается за ним. Он оказывается в тишине, в пустоте. Голова забита странным тягучим эхом, словно в коридорах морга продолжают разноситься его шаги, несмолкаемые и тяжелые. Он двигается в сторону рокочущей «Жигули», не замечая тротуара под ногами — оступается на ровном месте. Только холодный воздух, пропитанный сыростью и ароматом распускающихся листьев, проникает в легкие. Туркин закуривает, чиркая колесиком недорогой зажигалки, вдыхая привычный терпкий дым. Ему кажется, что только этот ритуал, простой и обыденный, способен немного разрядить давящее напряжение.

Кащей сидит на водительском месте, закинув руки на руль. Валера садится рядом. Молча открывает окно, выпуская наружу тонкую струйку дыма, которая тут же растворяется. В салоне царит тишина, оба не знают, что сказать. Кащей, вечный наблюдатель, следит за Валерой, за его нервными подрагиваниями пальцев. Туркин же, погруженный в свои мысли, смотрит в окно на одиноко мигающий неподалеку фонарь.

Машина Кащея, словно тень, скользит с парковки морга, оставляя позади мрачное здание. Они проезжают мимо строительного института, чьи окна, погруженные в темноту, напоминают пустые глазницы. Постепенно пропадают огни центральной Казани, уступая место неяркому освещению спальных районов. Съезжают с улицы Калинина. С каждым метром, с каждым поворотом Валера чувствует, как напряженность, сковавшая его плечи, немного ослабевает.

Когда Паша жмет по тормозам на перекрестке, то вопрос из его рта разрезает тишину:

— Денег дал?

— Пятьсот рублей, а она меня прокляла, — фыркает Турбо. Его это отчасти забавляет.

— Есть за что, — сплевывая на дорогу в приоткрытое окно, говорит Паша. — Надо найти этого смельчака и наказать. Самостоятельно, без ментов.

— Наручниками к батареи и паяльник в жопу? — ухмыляется Турбо.

— Слишком по киношному, не думаешь? — смеется в ответ Кащей, нажимая на педаль газа. Машина плавно стартует вниз по Тракторной улице. Они на своей территории.

— Думаю, пацаны ему за Минуса все объяснят и так, — кивает Валера.

— Наказывать надо умело, Турбо, — цокает Паша. — Сначала найти его, у других районов поспрашивать, вдруг кто че слышал. Монеты Альберту с воздуха не ебнут.

— Процент Боцману из общака добавим, — вспоминая расчеты из своего блокнота, выдает Валера. — Бригада его из Москвы сюда прикатит через две недели.

— Лучше цены на товар поднять…

— Не лучше, — обрывает Валера старшего. — Говорят, в московском районе начали травку толкать. Мож че еще там есть, хуй знает. Цены поднимем — клиентуру потеряем. Пока тряханем общаком, а потом с пацанов соберем на несколько рублей больше, могут себе позволить уже.

— Ну бизнесмен, Туркин, деловой хуй, — смеется Паша. — Смотри, главное — на жопу не сядь со своими схемами. Через несколько недель человек из Красноярска будет у нас проездом. Интересный фраер, есть че поиметь с него. Толя Бык. У него там какие-то дела с алюминиевым заводом. Так что имей в виду, поедем вместе. Говорят, оружие через братьев наших белорусских возит.

— Понял, — говорит Туркин, когда Кащей тормозит напротив входа в гостиницу. — Завтра надо всех собрать и рассказать про Минуса. Пусть пацаны объединятся против общего врага, это им ща полезно будет.

— Делай как знаешь, — отмахивается Кащей. — Мне есть чем заняться пока.

«Хуйня вопрос», — бросает в ответ Туркин и хлопает дверью «Жигули», направляясь в сторону мигающих огоньков. Этот длинный день подходит наконец-то к концу.

***

— Сегодня, во Всемирный день здравоохранения, мы собрались с вами все вместе, чтобы отметить наш важный вклад в медицину и подчеркнуть необходимость дальнейшего укрепления системы, — оглашает мужчина, известный людям как министр здравоохранения республики Татарстан. В строгом сером костюме он читает свою речь с бумажки. — В будущем перед нами стоят амбициозные задачи: улучшение первичной медико-санитарной помощи, инвестиции в научные исследования и разработки новых лекарств. Для их решения нам необходима совместная работа врачей, медсестер, исследователей, представителей власти и, что особенно важно, каждого гражданина. Мы должны стремиться к созданию общества, где любой человек имеет равные возможности для ведения здорового образа жизни и доступа к качественной медицинской помощи…

Слушать эту речь Ане совсем не нравится. Слишком однотипно и ожидаемо.

В просторном приемном зале, украшенном к празднику, разносится натужный голос мужчины средних лет. По периметру стен аккуратно выстроен фуршет — здесь на роскошных подносах бутерброды с черной икрой, в то время как рядом, в тарелке на льду, сверкает строганина из роскошного мяса нутрии и грациозной кабарги. Над паркетом люстра из хрусталя переливается всеми цветами радуги, разбрасывая свои яркие лучи на платья дам и элегантные костюмы мужчин, словно невидимая рука художника рисует безмолвные картины.

Аня стоит недалеко от родителей, их присутствие рядом слегка обременяет. Несмотря на лед в их отношениях, Илья Макарович и Татьяна Ильинична держатся стойко, демонстрируя удивительную слаженность, словно актеры на сцене. Он, подавая жене руку, нежно придерживает со спины, его взгляд полон ласки и заботы. Каждый их жест кажется тщательно отрепетированным, каждое слово произнесено с неестественным актерским пафосом. Аня, глядя на эту картину, испытывает тошноту и отвращение от притворства родителей, от их масок, скрывающих настоящие чувства. В зале, переполненном светом и праздником, она вдруг ощущает себя одинокой, как никогда прежде.

Борис Григорьевич с дежурной улыбкой стоит рядом со своим начальником. Его лицо, обычно оживленное, сейчас словно застывшая маска вежливости. На некотором расстоянии, но в пределах ясного поля зрения тлеет взгляд его супруги. Рядом с ней, возвышаясь над хрупкой фигурой матери, свое место занимает сын. Лев выглядит превосходно. Классический черный костюм, идеально скроенный, сидит на нем как вторая кожа, подчеркивая статную фигуру, длинные ноги, плечи становятся еще немного шире. Образ кажется безупречным, воплощением сдержанной элегантности. Он резко контрастирует с обликом случайных прохожих, тех, кого Пушкина, вероятно, никогда бы и не заметила, если бы не встреча с Валерой. Юноши на улице, бесцельно слоняющиеся вокруг коробки в своих мешковатых одеждах и потертых кедах, и близко не могут позволить себе подобную роскошь — добротный костюм.

Аня медленно вертит в руках изящный бокал с минеральной водой, завороженная его тонкой ножкой. Она ищет утешение в этом простом действии, в то время как кругом горит событие, полное лиц, которые ей знакомы.

Неожиданно она натыкается на группу мужчин и женщин — личности из окружения отца. Они обмениваются недовольными взглядами, а на губах застывает тень неодобрения при виде выражения лица дочери главврача главной больницы республики. В этом взгляде Аня замечает не только осуждение, но и легкое ощущение превосходства. Она лишь закатывает глаза, символизируя презрение к их мнению, пренебрегая их модными прическами и должностями, которые им так нравится демонстрировать.

В этот момент ее отец неспешно подходит к ней. Его уверенные шаги вызывают некоторое замешательство. С силой схватив дочь за локоть, он дергает девушку в сторону, недовольный тем, как Аня привлекает ненужное внимание. Этот жест напоминает не только о власти, которую Илья Макарович ощущает, но и о том, как практически все вокруг ожидают от Пушкиной образцового поведения, тем самым увеличивая ее безмолвное бунтарство. Она чувствует, как между ними возникает невидимая преграда, полная противоречий и ожиданий.

— Что за выражение лица, Анна? — с улыбочкой и абсолютным спокойствием спрашивает мужчина. — Ирина Ивановна уже несколько раз обратила на тебя внимание.

Аня поднимает виноградинку со стола, равнодушным взглядом стреляя в отца. На лице расплывается хищная улыбка. В этот момент она совершенно пренебрегает словами Ильи Макаровича, которые звучат для нее как мелодия фальшивого инструмента. Аня с легкостью и уверенностью закидывает ягоду в рот, наслаждаясь сладостью. Ей больше неважно, что думают окружающие или даже отец — лишь мгновение.

— А что не так, пап? — Пушкина невинно хлопает ресницами. — Я пришла, как ты и хотел, свечу тут своим лицом, глазками невинно хлопаю. Какие предъявы?

— У гопника своего словечкам таким научилась? — недовольно фыркает мужчина. — Лицо попроще сделай, глядишь, и люди потянутся. А то отпугиваешь всех и вся.

— Но не тебя.

— Что, моя хорошая? Ты что, совсем уже страх потеряла? — сквозь зубы выдавливает Пушкин. — Лучше молчи, если не хочешь проблем.

— Проблемы? От кого? От тебя, что ли? — сыплет вопросами Аня. — Подумай об этом получше, пап. У кого из нас еще могут быть проблемы.

Аня цокает каблуками сапог, удаляясь в противоположную от отца сторону. В этом простом, но выразительном звуке куется не только ее независимость, но и вызов. Ей даже не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать, что лицо мужчины заливает краска, как спелый помидор.

Уже во второй раз за короткий промежуток времени она осуждает его, угрожая последствиями, которые могут оказаться для него неприятными. Аня теперь является не той маленькой девочкой. Валера умело раскрыл ей глаза на мир взрослых, в котором она теперь уверенно шагает. В его словах и поступках заключается сила — он вбил в ясную голову принцип: нельзя терпеть подобное отношение к себе, даже от близких. Это осознание стало для нее как светлый маяк в бурном море. И в этом изменении огромная сила, осознание собственной ценности, которое теперь не покинет ее ни на шаг.

В зале звучит приятная музыка, наполняя пространство мягкой мелодией. В центре несколько пар неспешно танцуют, покачиваясь из стороны в сторону, перетекая из одного ритма в другой. Их движения не отличаются особой грацией, но в этом нет ничего предосудительного — они просто наслаждаются моментом, забывая о времени. Бокал в руке Ани постепенно опустошается, когда рядом появляется фигура Льва.

Взгляд Ани скользит мимо него, и она старается не обращать внимания на старого знакомого, который так и не сумел избавиться от своей притязательности, задирая голову выше приличного. В воздухе витает нечто невидимое и настойчивое. И вот Аня вдруг осознает, что эта особая манера возвышаться — семейная черта. Яркое сравнение возникает перед глазами: Борис Григорьевич с царственным видом смотрит на Илью Макаровича. Они оба — часть старого мира, где статус и положение определяют мнения и установки.

— Потанцуем? — вдруг слышит Аня голос Живого. Лев протягивает ей руку, приглашая.

— Зачем? — спрашивает Аня, но бокал ставит на стол позади себя. — Чтобы я опять слушала, какая дура и ничего не понимаю?

— Ты и правда дура и ничего не понимаешь, — подтверждает Лев. — Но отец хочет, чтобы я с тобой потанцевал, поэтому приглашаю.

— А сам ты этого не хочешь? — вылетает из уст Пушкиной быстрее, чем она успевает подумать об этом.

Словно головоломка, в сознании Ани лежит один вопрос: что с ней не так? Она продолжает терзаться от любопытства о том, почему Живой на протяжении многих лет считает ее глупой, наивной и с презрением и надменностью относится к ней, будто она не заслуживает нормального отношения. В памяти мелькают моменты, когда она делилась своей искренностью, была открыта и добра к нему, а ему от этого было смешно. Она снова и снова прокручивает в голове эти сцены, и ее сердце наполняется горечью: как же она могла обидеть его, если все, что она делала, исходило от чистоты души и стремления понять мир вокруг? Каждый раз, сталкиваясь с его высокомерным взглядом, она ощущает, как на плечи ложится тяжесть мнений и осуждений, которые сковывают.

Аня пыталась уловить, что же именно вызывает в нем такую неприязнь. Его слова пронизывали ее, как колкий лед, оставляя следы сомнений на сердце. Возможно, она просто была слишком доверчива? Или же ее стремление к искренности казались ему слабостью? С каждым новым разом собственное отражение в его глазах выглядело все более искаженным, как в старом зеркале, где даже лучшие качества утрачивают свою ценность.

— Чтобы мне потом твой ряженый по лицу заехал? — фыркает с ухмылкой Лев. — Нет.

Пушкина, будто ведомая невидимой силой, молча протягивает свою руку к его, и Лев с легкой улыбкой ведет ее в центр зала. Вокруг, словно восхищенные зрители на спектакле, множество глаз с игривыми блесками оглядываются на пару, шепча о чем-то, что превращается в изрядный шлейф сплетен. Слова, как весенний ветер, несутся по помещению с невероятной быстротой, проникая в каждую щелочку, раскалывая тишину на мелкие кусочки.

Их шаги легки и плавны, однако в движениях чувствуются смущение и некоторая неловкость. Танец, красивый и нежный, выглядит совершенно неуместным в этот миг, наполненный тревожной атмосферой — ведь у Ани есть Валера. Все точки расставлены, все связи установлены, но тем не менее волнение и интрига переполняют зал. Пушкина чувствует, как сердце стучит в унисон с музыкой, каждый удар резонирует с несоответствием текущей реальности.

— Что я тебе сделала, Лев? — негромко спрашивает Аня то, что гложет ее уже не первый год. — Обидела как-то? Так ты скажи, я…

— Заткнись, Пушкина, — просит Живой. — Неужели нельзя молча потанцевать и разойтись? И всем опять хорошо.

— Просто любопытно, — точно оправдывается Пушкина.

— Любопытство в могилы загоняет, поняла? Валерка твой тебе разве не объяснял? Или он сам всех по могилкам распихивает?

Аня замирает. Мысль щелкает в голове моментально. Лев что-то знает.

— Откуда?.. — этого слова достаточно, чтобы на лице Живого расцвела победная ухмылка.

— Это очевидно.

— Нет, — тут же встает в противоборство Пушкина. — Очевидно, что Земля круглая.

— Ты серьезно, Пушкина? — слегка хмурится он. — Думаешь, он в коробке со своим стадом спортом занимается? Блять, он тебе по голове шарахнул, что ли? Куда ум делся? Я думал, у тебя хватит извилин, чтобы понять, что суженый твой людей режет, как скотину…

Аня, словно буря, обрушивается на него. Рука с хлестким звуком врезается в щеку парня. Резкий звук пощечины отзывается в помещении глухим эхо, заставляя всех присутствующих замереть в неверии, словно время остановилось. Взгляды окружающих, прежде полные легкости и веселья, внезапно наполняются страхом, а лица родителей молодых людей бледнеют, принимая выражение испуганности, будто от ужасающего предчувствия, что вот-вот в их мире разразится настоящая катастрофа.

«Смотри, как бы ты не оказался следующим», — произносит она с яростной уверенностью, словно каждое слово отлито из чистого гнева. Она резко разворачивается, волосы взметаются в воздухе, а затем она уходит прочь, оставляя за собой разбитые надежды и предвещание разрухи. В душе, переполненной болью и непринятием озвученных слов, больше нет места для компромиссов — она не собирается терпеть это унижение ни секунды дольше.

Аня лишь ускоряет шаг, обращаясь спиной к министерству, родителям, Льву и всем, кто пришел на этот званый вечер, направляя их к бездне, где остались все терзания и самоотречение.

Легкость окутывает Аню, как только она выбегает на улицу. Прохладный ветер касается лица, играя с упавшими локонами, и она чувствует, как нарастающее напряжение постепенно покидает ее. Глубокие вдохи наполняют легкие, каждый из которых приносит с собой успокоение, ритм сердца, ранее колотившегося в бешеном танце, постепенно замедляется, успокаиваясь. Она не понимает, как забыла взять пальто из гардероба, настолько ярость и стремление вырваться из душной атмосферы того зала захватили ее. В уединении ночи лишь свет фонарей разбивает мрак, каждый звук становится более четким и выразительным, как будто мир приходит в гармонию.

Но это спокойствие, хрупкое и нежное, длится недолго.

Снова распахивается дверь здания, и перед глазами появляется Живой, облаченный в теплое пальто. Он как будто вышел из тени самого строения, фигура силуэтно вырисовывается на фоне ярких уличных огней. Холодный вечер подчеркивает его решительность, а выражение лица передает сложные эмоции: желание понять, попытку найти слова, которые смогут разбить молчание. Аня чувствует, как внутри снова накаляется конфликт.

— Давай нормально поговорим, Пушкина, — предлагает парень, пряча руки в карманы. Никакого джентльменства, ему все равно на подрагивающие девичьи плечи. Продолжает говорить, не дожидаясь ответа от Ани: — Я правда считаю тебя инфантильной дурой, раз ты решила, что сможешь быть с таким человеком, как этот твой хер бандитский. Думаешь, у вас будет как в кино? «И жили они долго и счастливо»? Нет. Вы из разных миров. Он будет убивать людей, а ты — реветь, потому что ждала от него рыцарских поступков. Но он не рыцарь. Кто угодно другой.

— Он любит меня, — защищает Пушкина, руки демонстративно на груди складывая. — Ты хоть что-нибудь знаешь о любви? У тебя же только самолюбие. Есть хороший ты и конченые другие. Вокруг одни идиоты и дураки, а наш Левушка самый умный, не так ли? Ты, мой хороший, — Аня тычет пальцем ему в плечо, она делает первый выстрел в этой перестрелке, — никто и ничто без своего отца. Наглый, самовлюбленный, надменный, эгоистичный, жадный и равнодушный человек!

— Будь я равнодушным, я бы сейчас здесь не стоял! — повышает голос Живой. И везет, что людей вокруг нет, все уже попрятались по своим квартиркам. — Я тебя не люблю, этого мне повезло избежать. Но сказать, что мне абсолютно похуй на тебя, я не могу. Я думал, что мне придется взять тебя в жены.

— Да в какие жены, Лев? — не понимает Пушкина, руками всплескивая. — Мы глотки друг другу перегрызли бы в первые минуты! Я для тебя дура, идиотка, много кто, но не хорошая жена.

— Я этого не говорил. Ни разу не сказал, что ты будешь плохой женой.

— Это ясно без слов, — на выдохе произносит Аня. — Ты был в моей жизни и до Валеры. Но что ты делал? Тыкал меня в мои недостатки, как уличного котенка. Я пыталась быть хорошей для родителей, для тебя, для всех гребаных людей! А что вы дали мне в ответ?

— Я тебе ничего и не должен! Знаешь как будет? Валера твой накосячит так, что жопой в говне повязнет. Менты его главными друзьями будут, а ты слезы горькие лить начнешь, потому что думала, что поменяешь его, что с тобой он хорошим будет. Такие не меняются, — хлестко заявляет Лев. Второй выстрел за ним, и он ранит в самое сердце. — Он никогда не будет хорошим.

— Он любит меня… — стоит на своем Пушкина.

— Ты спала с ним? — спрашивает Живой. Аня молчит. Отвечать на такой вопрос она не собирается, да ей и не требуется. Льву достаточно заглянуть ей в глаза, чтобы все понять. — Ты спала с ним.

— Да. А надо было с тобой? — немного истерично вырывается из рта.

— Поверь, жизнь с этим человеком принесет тебе только разочарование и боль.

— Он аккуратен и нежен, — защищает Анечка Валеру. Всегда будет.

— Боль нежной не бывает, — бросает Лев перед тем, как резко отворить дверь в министерство и исчезнуть.

Аня пребывает в смятении, будто заблудилась в бескрайних лабиринтах своих собственных чувств. Дыхание становится частым и тяжелым. Каждый вдох дается с усилием, а холод, проникающий аж до костей, сковывает движения. Тело уже дрожит от сырости и ветра, а голова кружится. Она не решается вернуться к родителям или за верхней одеждой.

Мечется из стороны в сторону, как заблудившаяся малютка, шаги становятся все более хаотичными, превращаясь в танец неуверенности и страха. В глубине души она понимает, что пора взять себя в руки, но это неумолимое ощущение тревоги заполняет разум, затмевая все остальные мысли. Не замечая, как слезы начинают медленно перебираться по щекам, оставляя холодные дорожки, Аня продолжает двигаться, пока внезапно не делает несколько шагов в сторону.

Смотря в глубь переулка, ее взгляд наталкивается на круглые бездонные глаза Лампы. Он наблюдает за ней, и кажется, что его свет откликается на страдания. Мальчишка стал свидетелем того, что должно было остаться только между Аней и Львом. В момент, когда их взгляды встречаются, Аня чувствует, как сердце сжимается в комок.

Пиздец.

***

— Пап, я-то что могу сделать? Не хочет ваша Анечка со мной быть, мне насильно ее привязать? — ковыряясь вилкой в завтраке, спрашивает Лев. Одна и та же пластинка каждое утро, от этой песни его уже тошнит.

Парень сидит по левую сторону от отца. На тарелке свежеприготовленные матерью оладьи. Сладкий теплый аромат, смешанный с запахом корицы и выпаренного изюма, заполняет кухню, создавая атмосферу домашнего уюта. Он осторожно разламывает их вилкой, отправляя несколько кусочков в рот, обмакнув прежде в цветочном меде.

У кухонного уголка хлопочет матушка. Движения плавные, уверенные, доведенные до автоматизма. Она перекладывает в масленку кусочек сливочного масла для бутербродов. Нож скользит по докторской колбасе, будто перо по бумаге, нарезая ее на тонкие ломтики. И наконец она ставит на стол тарелку с сочными овощами. Помидоры, словно рубины, переливаются красным светом, огурцы, точно изумруды, светятся зеленью, а перец, похожий на желтое золото, привлекает внимание своим блеском. Все, что делает матушка, пронизано любовью, заботой, мастерством.

— В самом деле, Боренька, — женщина касается плеча мужа, аккуратно его массируя. — Не станем же мы заставлять бедную девочку быть с нашим сыном.

— Я тендер Пушкину зачем отдал? — задает вопрос Борис, не требующий ответа.

— Потому что ты хороший друг, Боренька, — улыбается Дильбара.

Лев наблюдает за родителями из-под длинных ресниц. Он видит их любовь, слышит нежные слова, ощущает тепло, которое исходит от объятий. Но в его душе, точно за каменной стеной, нет места для подобных чувств. Он не осуждает тех, у кого оно есть, не презирает их. Лев видит любовь между отцом и матерью как нечто чуждое, как красивую картину, которую можно оценить, но не коснуться.

Левушка прекрасно знает себя: он заносчив, самолюбив, горделив. Такого человека мало кто может вытерпеть рядом с собой. Он видит свое будущее ясным и четким: кресло в министерстве здравоохранения, когда отец решит уйти на заслуженный отдых. Лев уверен, что любовь — это роскошь, недоступная ему. Он бы и рад, но все, к кому он проявлял хоть малейший интерес, крутили пальцем у виска и бросали что-то вроде «сумасшедший», «точно нет».

Лева будто играл в шахматы, просчитывал свои ходы. Он был уверен, что Аня станет его. Он видел в этом союзе не только выгоду для Пушкиных, но и для своего семейства. Брак сына первого заместителя министра здравоохранения и дочери главврача Республиканской клинической больницы звучал как аккорд, завершающий симфонию их успехов. Он всегда знал, что Аня — это та самая девушка, с которой ему суждено быть. И ему почему-то казалось, что она сможет выдержать его непростой нрав. Да, она всегда была тихой, спокойной, но в ее глазах мелькал огонек бунта. В воображении Льва уже была разыграна целая пьеса: их свадьба в роскошном зале Центрального ЗАГСа на Джалиля, дом с гостями и детьми, будущее, полное благополучия. Но в глубине души он понимал, что эта пьеса может не состояться. Так и произошло. Какой-то хер с улицы разорвал весь сценарий.

Несмотря на то, что между Львом и Аней нет искры, нет тех трепетных чувств, которые принято называть любовью, он уверен, что их семья была бы крепкой, точно скала, высеченная из гранита. Он видит их союз не как брак по расчету, а как дуэт двух сильных, независимых личностей, соединившихся, чтобы противостоять бурям жизни. Между ними нет той душевной близости, теплоты, которую принято дарить любимым, но есть искренность. Они честны друг с другом, открыты, не боятся говорить правду, даже если она отвратительно горькая на вкус.

В моральном кодексе Льва нет места изменам, рукоприкладству. Он не склонен к физическому насилию, его оружие — слово, а снаряды — едкие замечания, остроумные колкости, которые он метко запускает в сторону Анечки. И Пушкина мастерски умеет выводить его из себя. Она, как правило, не отвечает грубостью, не опускается до его уровня. Она спокойно наблюдает за его попытками ранить ее, а затем уходит к тому, боль от которого кажется ей нежной.

— Левушка, ты кушай больше, — двигая тарелку с колбасой к сыну, просит женщина. — День длинный, надо хорошо позавтракать.

— Что-то не хочется, если честно, — бросает Живой, поднимаясь на ноги.

Строгий голос отца заставляет вернуться на место:

— Сел и поел нормально. Мать старалась.

Лев через силу заталкивает оладьи в рот. Эти сладкие пухлые лепешки, усыпанные изюмом, который он терпеть не может. Каждый кусочек кажется для него мучением, как горькая пилюля, которую нужно проглотить. Он давится, но пережевывает, глотает, старается не обидеть мать и не попасть под горячую руку отца. Он чувствует себя пленником этой домашней идиллии, ритуала завтрака, который он с детства считает необходимым злом.

Лев поднимается из-за стола, только когда тарелка становится пустой. Мать довольно улыбается, гладя его по голове и забирая посуду. Ее взгляд полон нежности. Отец с задумчивостью отпускает его прочь. Парень выходит из кухни, оставляя за собой тишину и два взгляда. Ему нужно ехать на подготовительную лекцию в медицинский институт.

В комнате светло и тепло. Сумка лежит на стуле. Достает из нее школьные учебники и вместо них кладет несколько тетрадей, заведенных специально для лекций в институте. У каждого карандаша есть свое место. В шкафу уже готовый комплект одежды — приготовлен заранее с вечера. Обычные серые брюки, белая водолазка, а на вешалке в коридоре кашемировое пальто, привезенное отцом из командировки в Польше. В отражении зеркала на Леву смотрит молодой и приятный парень. Он умеет создавать первое впечатление хорошего мальчика. А затем открывает рот. И из него льется все дерьмо, на которое Живой способен. Проводит несколько раз по волосам расческой, стараясь придать им вид опрятности.

Лев стоит в коридоре, повязывая шарф, чтобы спрятать шею от холода, когда из гостиной неторопливо выплывает Борис Григорьевич. В руках держит бумажник. Мужчина уже переодет в брюки и серую клетчатую рубашку, на лице та же задумчивость, которая была у него за завтраком.

— Тебя подвезти? — спрашивает мужчина.

— Нет, автобус уже скоро подойдет.

Ехать с отцом в машине — удовольствие не из приятных. Поэтому он быстро прощается и выходит из квартиры. Замок автоматически щелкает. Пути назад больше нет.

Лев, с легким раздражением нажимая кнопку вызова лифта, ощущает странное сопротивление. Как будто невидимая сила, не желая отпускать его, удерживает стальную кабину на месте. Время тянется мучительно долго. С каждым мгновением терпение Льва истощается, а надежда на быстрый спуск таит, прямо как снег в Казани сейчас под весенним солнцем. Наконец смирившись с неудачей, он с тяжелым вздохом направляется вниз по лестнице. Шесть этажей — не так уж много, чтобы вывести из равновесия окончательно.

Спускается Лев быстро, практически бегом, стремясь не опоздать на автобус. Другой отправляется через полчаса. Его уверенная поступь, однако, прерывается неожиданной встречей. Между четвертым и третьим этажами возникает знакомое лицо — Анькин пацан. В его взгляде явная угроза, обещающая скорую расправу. Лев понимает, что путь вниз для него закрыт. Валера с угрожающей решимостью делает шаг навстречу, а за его спиной еще несколько крепких молодчиков, готовых в любой момент вступить в игру. Живой, пытаясь найти выход из создавшейся ловушки, резко оборачивается, намереваясь вернуться обратно в квартиру. Спускающиеся сверху пацаны преграждают и этот путь.

«Пиздец», — всплывает в его голове.

— Ну привет, Левушка, — успевает услышать Живой, прежде чем крепкий кулак Валеры заставляет его упасть на ступеньки бетонной лестницы. — Тебе говорили, что девочек обижать нельзя? — Лев руку к носу прикладывает — кровь. Ухмыляется от мысли, что каждая встреча с Анькиным бандосом заканчивается дракой, где его бьют, а он терпит. Потому что сам ударить не может, не научили. — Особенно одну конкретную.

— А тебе, видимо, родители в детстве не говорили, что все можно решить словами, — ехидно тянет уголки рта вверх Лев.

Валера опускается рядом со Львом, грубо упираясь коленом в его локоть, прижав руку к бетонной ступени. От неожиданной боли Живой невольно стонет. Чертовски мучительно.

— Я пытался, — говорит Валера, точно оправдываясь, но ни хрена подобного. Он в этом не нуждается. — А ты не понял. Обижал ее вчера…

— Ничего я не делал! — отрицает Лев. Говорит громко, но недостаточно, чтобы быть услышанным соседями.

Валера не согласен.

— Лампа, метнись-ка ко мне, — Туркин подманивает пальцем к себе мальчишку. Тот, пряча глаза, неуверенно подходит и встает совсем рядом, на соседнюю ступеньку. У него нет выбора. — Анечку вчера видел? — Валера вопросительно смотрит на скорлупу.

— Видел, — Лампа кивает. Нет никакого смысла увиливать, он уже рассказал всю правду старшему.

— И что она делала?

— Слюни пускала… — негромко бубнит под нос пацан, но, встретившись с каменным взглядом старшего, спешит добавить: — Плакала.

— Во-от, — довольно тянет Туркин. — Плакала. А рядом кто был? — Толстый палец Лампы поднимается и указывает точно в грудь Льва. — И что он делал? — задает последний вопрос. Допрос почти окончен.

— Слышал, как дурой назвал ее. Инф… — запинается мальчишка. Слова такого сам не знает, услышал изо рта Льва впервые прошлым вечером. — Ну, в общем, это… много чего говорил, я все уже не помню.

— Ничего, Лампа, — отмахивается Валера. — Дуры для наказания вполне хватает. Иди отсюда, Лампа. Сейчас плохой мальчик будет получать пизды.

И Лампа уносит ноги, рванув вниз по лестнице, еле успевая хвататься за перила, чтобы не перевернуться.

Лев, с отчаянием крутя головой, ищет хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. Перед ним непроницаемое лицо Валеры, в спину дышат две грозные фигуры, что не дадут ему ни единого шанса на спасение. Несмотря на все свои «крутые» разговоры, Лев никогда и подумать не мог, что окажется в таком положении. Два амбала сзади, два спереди, а главный прижимает к лестнице, не позволяя сдвинуться с места. Он не понимает, что делать. Убежать невозможно — даже намека на попытку к бегству ему не дадут. Если он начнет кричать, то заткнут рот, свернут и утащат в темный подвал, где его уже вряд ли кто-нибудь найдет. Поэтому Лев молчит, в отчаянии шепча в своей голове имя Иисуса, надеясь на какое-то чудо.

— Валер, давай просто поговорим, — просит Живой. Почти умоляет. Голосок его вдруг сделался тонким, высоким, жалобным. — Что тебе нужно? Денег? Ты только скажи сколько. От Пушкиной отстану, не подойду больше ни в жизнь. Давай мирно все решим.

Туркин смотрит на него с презрением, словно на глупого ребенка. Боль внезапная, резкая и острая. Кровь из разбитой губы мгновенно окрашивает ступени лестницы и дорогое кашемировое пальто. Лев, не успев опомниться, получает еще один удар. Он видит явное удовольствие в глазах Туркина — блеск, который кричит о жажде насилия. Он делает все, что так давно хотел, отчего Анечка его отговаривала. Голова Льва откидывается назад, ударяясь о бетон. Звон в висках, словно колокольчики, заставляет непроизвольно зажмуриться.

— Я предупреждал тебя, а ты не понял. Вроде из хорошей семьи мальчик, умный, а такую хуйню колдуешь. Пришло время отвечать за свой базар, Левушка, — Валера ясно дает понять, что никакой жалости Живому ждать не стоит.

Лев чувствует, как его ноги и руки оказываются в чужих хватках. Он яростно дергается, пытаясь вырваться из тисков, но усилия тщетны. Он бьет ногами, выворачивается, но любые движения бесполезны. Сила пацанов непомерно велика, а он, по сравнению с ними, кажется беспомощным и слабым.

В руке Туркина блестит шприц, и Лев с замиранием сердца ощущает, как ком подкатывает к горлу. «Пиздец», — бегущей строкой проносится в его голове. Перед глазами все еще плывет от ударов, нанесенных Валерой, а в воздухе витает страх, словно густой туман, окутывающий Живого с ног до макушки. Валера с холодной уверенностью закатывает рукав пальто и рубашки. Молитвы не услышаны.

— Выживешь — молодец, а нет — был рад знакомству, — издевается Валера.

Вены на его бледном испуганном теле выпирают, словно тонкие нити, и Туркин легко находит ту, что ему нужна. Лев сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то сдержать панический крик, который рвется из глотки. Страх, словно липкий сироп, обволакивает его, не давая дышать, не давая думать, не давая сопротивляться. Он — заложник ситуации, беззащитный и обреченный.

Игла входит в вену аккуратно, точно хирургический инструмент в руках опытного врача. Но эта аккуратность нисколько не убавляет страха, который сковывает Льва целиком. Он чувствует, как тонкая игла проникает в его плоть, протыкая кожу, как по ней пробегает холодок, как жидкость, горячая и густая, пробирается в кровь. Каждая клеточка тела кричит от ужаса, от невозможности сопротивляться, от понимания того, что происходит. Его бьют, чтобы перестал дергаться. И это помогает

Шприц пустеет, и Лев, выжатый как лимон, ощущает полное бессилие. Дышать становится легче. Тело, будто тряпичная кукла, лежит на холодных ступенях лестницы, неспособное сделать ни единого движения. Он чувствует тяжесть своих конечностей, каждую мышцу пронизывавает невыносимая боль. Голова залита звонкой тишиной, нарушаемой лишь тонким писком в ушах, как от неисправного радиоприемника. Все вокруг кажется нереальным, отдаленным, точно он находится в глубоком сне, от которого невозможно проснуться.

— Идите, пацаны, — бросает Туркин, отмахиваясь от своих прихвостней. — У нас сейчас со Львом Борисычем будет личный разговор.

Парни, словно по волшебству, мгновенно растворяются в воздухе, оставив Льва и Валеру наедине. Лев, обессиленный и подавленный, с трудом собирает последние остатки воли, чтобы подтянуть ноги к груди и обхватить их руками. Чувствует, как по телу разливается озноб, а голову пронзает тупая боль. Ощущение нереальности, словно он находится в кошмарном сне, усиливается с каждой секундой.

— Ты что мне вколол, урод? — шипит, показывая зубы, Лев.

— Ну-ну, — ухмыляясь, хлопает Туркин Живого по щекам, раздает неслабые пощечины, — ты че, потерялся? Это Анька тебе ничего ответить не может, а я-то тебе быстренько твой язык в жопу запихаю и говорить заставлю.

— Да пошел ты, — скрипит Лев. Рот полон слюны. Он пытается плюнуть в Туркина, но выходит скверно — себе на брюки.

— У-у, — с напускным расстройством тянет Валера, взгляд от мокрого пятна на штанах поднимая. — Я-то думал, ты просто плохо расслышал меня в прошлый раз, а ты вообще ни фига не сечешь. Так я тебе сейчас объясню, — улыбается Туркин. И бьет. В очередной раз. Это его любимое дело. Хватает Живого за копну волос на макушке и затылком о стену приговаривает. — Понял?

Внутри Льва оглушительная боль, будто по голове шарахнули молотком. Все вокруг кружится, а в ушах звенит, точно кто-то разбил стекло. Ему хочется закричать, но из горла вырывается лишь слабый, сдавленный стон.

«Понял», — шепчет Живой, с трудом выдавливая слова после второго удара.

— Вот и молодец. А это, — он трясет пустым шприцом перед лицом Льва, — был героин. Знаешь, что это такое?

Лев знает. В объяснении не нуждается. В голове, точно по взрывоопасной цепочке, проносится целая гамма эмоций, на которые он только способен в этот момент: ужас, отчаяние, безысходность. Он понимает, что нарвался. Получил от человека, чей способ обижать куда сильнее, чем просто слова. Стал мишенью. Тот сладкий, но такой обманчивый момент облегчения, ощутимый после инъекции, теперь предстает перед ним в истинном свете — ловушкой без возможности выбраться. Единственное, что ему теперь остается, — молиться. И не на отца, как он делает это обычно, а на Господа Бога.

— Псих, — выплевывает Лев. — Пушкина за такое тебя по головке не погладит.

— Я со своей девушкой разберусь. А вот ты слушай и запоминай: в тебе лошадиная доза, и будет чудо, если выживешь. Мне, в принципе, абсолютно похуй. «Сыночек министерского жополиза конченый наркоман» — вот это заголовок для газет. Никто обо мне даже не подумает, — жмет плечами Туркин. — Ну а если повезет, то только попробуй рот открыть. Я тебя еще раз найду, еще раз с тобой поговорю, и тогда это точно будет наша последняя встреча. Усек?

Лев молчит, окаменев от страха. В голове царит пустота, за исключением одного слова, повторяющегося точно заезженная пластинка: «героин… героин…». Оно заполняет все его внутренности, оттесняя все остальное: мысли, чувства, ощущения. Это слово, словно змея, обвивает его сознание, сдавливая, лишая возможности дышать, думать, осязать.

— Пошел на хуй, — бросая звериный взгляд на Валеру, выкидывает Живой. — Ты, твоя сука Анечка, вы все! — неожиданно громко кричит парень. — Ненавижу вас. Вы не люди, — из стороны в сторону машет головой Лев. — Вы звери, ты так точно. Тварь. Расстрелять мало будет.

Туркин в ответ только ухмыляется. Забавляет его это все.

— Ты, Левушка, силы-то прибереги. Они тебе еще, возможно, пригодятся.

Валера, не задумываясь, вырубает Льва одним точным ударом правой руки. Это похоже на рубку дров, замах быстрый и безжалостный. Лев, лишенный возможности сопротивляться, растекается по ступенькам безвольной тряпкой.

Валера достает из кармана маленький, плотно перемотанный черной изолентой кулек. Движения настолько ловкие, что может показаться, будто он делал это уже сотни раз. Он быстро прячет сверток в карман пальто Живого, а пустой шприц, предварительно обтерев о свою штанину, аккуратно вкладывает в руку парню. Жесты Валеры отточенные и бессердечные, словно он имеет дело с бездушной вещью, а не с человеком. Но и Льва за человека он не считает.

Подъездная дверь хлопает. Из квартиры на шестом выходит мужчина.