30
30
В тот дождливый день в Колдере что-то сломалось.
Тяжелые тучи заволокли все небо над Кускией. Глубокий зловещий цвет облаков говорил о нескором завершении дождя. Это радовало: нескончаемая дробь капель по крыше, прохладный влажный воздух, убаюкивающая серость, окутавшая все, что видно, и все, что скрыто за высокими желтыми холмами, легкий хлопковый плед и книга – мечта меланхоличного романтика. Я уже стал привыкать к этой сущности.
Колдер был немногословен, и потому каждое произнесенное им слово я, влюбленное создание, расценивал как долгожданное признание. Не стоило ожидать ни любви, ни смелых прикосновений, ни поцелуев – ничего, что подарило бы мне надежду на его смирение перед собственной сущностью.
Находиться рядом с ним было болезненно, но приятно, до отрадного покалывания в сердце и удовлетворенных улыбок. Он видел это, считывал мои эмоции как кричащий текст, призыв с огромного баннера, заметного с другого конца города.
Он возился в комнате, я сидел на веранде и чувствовал его внимание, словно между нами была телепатическая связь, и он периодически убеждался в том, что я все еще на веранде, укрытый, сникший, безмолвный и бессильный. Но море травы цвета хаки, шум наполнявшейся реки, дикий ритм дождя, создававший непреодолимую стену, сквозь которую не разглядеть другие холмы, а деревья виделись ровными темными штрихами, вырывали меня из дремы, не давая вновь впасть в раздумья о том миге, когда закончатся счастливые деньки и нам придется вернуться в скучный, плоский мир, внутри которого цветут серость и пыль, мечты превращаются в сказки, а жизнь – в один мимолетный этап на пути к смерти.
Но Куския внушала мне бесконечность этого этапа. Пусть он будет один, но здесь, с Колдером. Боже, сколько же раз я мысленно произносил его имя! И столько же раз хотел произнести вслух.
– Колдер…
Каждое произнесение его имени было громким признанием, будившим во мне головокружительные и безумные эмоции, от смешения которых мне хотелось смеяться.
Я сбросил с себя плед и встал у края веранды. Стоит сделать шаг вперед, и дождь укроет все тело, не оставив ни миллиметра сухого кусочка. Он смоет всю душевную грязь и накопившуюся скверну, растворит каждую мысль о саморазрушении.
С моего лица не сходила странная улыбка, происхождение которой я никак не мог определить. К чему искать смысл и объяснение каждого поступка, делая его в будущем предсказуемым, а себя самого – словно неживым?
Я не сразу понял, что стою под дождем. Не сразу почувствовал, как все тело дрожит, то ли от холода, то ли от неописуемых чувств. Перед глазами было непривычно темно, в душе – сумбурно, неразборчиво, но при этом пусто. Дышать – физически тяжело, кричать – легко.
Кричи же, Питер, кричи! Из-за Ганна, из-за Колдера, из-за прощания с невозмутимым и равнодушным тобой, ведь больше ты его не увидишь. Больше ты таким не будешь. Ты стал другим: открытым, считываемым, слабым, жалким. Кажется, что любое дуновение ветерка способно вогнать тебя в очередную депрессию.
– Что случилось? – мои крики привлекли Колдера.
Он ждал меня на веранде, я же стоял к нему спиной, боясь обернуться.
После первого незабываемого вечера на этом ранчо мы вели себя отстраненно, не смея произнести ни единого лишнего слова. Ведь кто знал, чем оно могло закончиться. Каждый помнил, что именно один из таких разговоров привел нас к ссоре, которую, кажется, слышала вся Куския. А с чего же он начинался? С его слов о гитаре!
– Питер, ты простудишься! Иди скорее в дом!
Шум дождя заглушал его слова. Вода, непрерывным потом стекавшая по моему лицу, застилала пеленой все вокруг. Глаза слипались, плечи опускались, ноги подкашивались. Хотелось лечь на землю и пролежать так до окончания дождя, прихода ночи, холодного рассвета и… осознания, что я заболел.
На самом деле душа ни к чему не лежала. Я не сдвинулся бы с места, даже если бы началась ядерная война и люди вокруг меня визжали от страха перед смертью. Настолько мне было все равно.
– Питер! – услышал я совсем рядом, буквально над ухом.
Колдер стоял передо мной, мокрый до нитки, дрожащий и сам на себя не похожий из-за печального выражения лица, слипшихся волос и футболки, обтягивающей его торс.
– Дурак, ты ведь тоже простудишься, – сказал я тихо.
Он не ответил и, схватив меня за руку, повел обратно в дом, как разъяренная мать – провинившегося сына.
– Если на душе плохо, ты мог бы все мне высказать. Зачем делать… это? – причитал Колдер, словно не знал причины моего поведения. Он взял первый попавшийся плед, накинул мне его на голову и мягко начал обтирать мои волосы, совсем как ребенку после купания. А сам продолжал стоять, дрожащий и мокрый.
Черт возьми, глупый Питер! Не это ли было безмолвным признанием? Не это ли было незаметным проявлением любви? Даже после всех совершенных мной безумств, обидных слов, громких заявлений и необдуманных поступков он все еще был рядом со мной.
Он не кинулся обратно в Лос-Анджелес, чтобы жить там спокойно, без всяких сумасшедших, а остался со мной. Он не бросил меня под дождем, а взял за руку и довел до веранды. Он не кинул в меня плед, чтобы я сам обтирался, а решил позаботиться обо мне. Сначала обо мне.
Так зачем мне слова, когда ты дал мне гораздо больше?
Я потянулся к стопке пледов и взял верхний, хлопковый и приятный на ощупь. Мне пришлось прижаться к нему, чтобы полностью обхватить его пледом, с головы до пят.
– Теперь ты похож на невесту, зато так теплее. – Я удивился своей внезапной тяге к глупым шуткам, но это нелепое сравнение вызвало у нас обоих беспечные, но болезненные улыбки.
Я свел брови, словно от жалости, борясь с диким желанием обнять его.
– Ты еще больше похож на невесту, – парировал Колдер с хитринкой в голосе. – На безумно красивую невесту.
– Красота должна быть внутри, а не снаружи. Вот черт, ты попал в обе мишени, в отличие от меня, – я хихикнул.
– Не попади ты в мишень с красотой внутри, я не стоял бы сейчас перед тобой.
– Думаю, не попади я в мишень с красотой снаружи, ты бы даже не взглянул на меня.
– Какая самонадеянность! – наигранно возмутился Колдер. – А впрочем, это правда. Говорю сейчас о твоей наружной красоте. Думаю, будь твоя мишень с красотой внутри как у всех, я бы действительно не взглянул на тебя.
Я был приятно смущен, но ответил:
– Ладно, к чему эти мишени и предположения. Все уже есть. Здесь и сейчас.
Колдер снял плед с моей головы и опустил на плечи. Его холодные пальцы касались моей шеи. Почему-то он не спешил их убирать. В его широко раскрытых голубых глазах разгорались искорки неизвестного мне желания, но знакомой боли. В тот миг, смотря прямо в эти глаза и видя его настоящие чувства, я задал вопрос, терзавший меня все последние дни и ночи, так легко и внезапно, что лишь спустя несколько секунд понял, о чем спросил:
– Ты любишь меня?
Оно само вырвалось. Оно само устало мучить меня. И Колдер сам дико, до выступивших на глазах слез устал держать это в себе. И, неотрывно смотря мне в глаза, он ответил:
– Да.
Я ждал следом возражений, обидных, приковывающих к месту и лишающих возможностей изменить ход событий. Но их не последовало. Это был конец, долгожданный финал отрицания и недопонимания.
Я на миг улыбнулся и тут же прижался к нему, чтобы он не видел, как мое лицо дрожит и его уродуют слезы.
– Ладно, пойдем в дом. – Его слова больше были похожи на просьбу, которую я тут же выполнил.
Что-то в нас обоих переменилось, и ни уходящие страхи, ни стыд, ни общепринятые законы больше не мешали нам увидеть чувства друг друга. И в тот же вечер мы стали ближе друг другу, так, как никогда прежде. Так, как отныне не позволили бы это никому другому. И при всем своем упрямстве, эгоизме и непробиваемости я чувствовал себя рядом с ним, в его объятьях беспомощным и доступным, но не в том извращенном смысле, в каком чаще употребляется это слово. Нет, оно стало отдаленным синонимом хрупкости и искренности.
Колдер не переставая просил сказать то же, чего я так сильно добивался от него. Просил невнятно, шепотом, едва ли не после каждого тяжелого вздоха. Неужели тебе, мой глупый Колдер, нужны какие-то слова, когда есть мое робкое молчание, томные уставшие взгляды и блуждающие прикосновения? Зачем тебе, мой глупый Колдер, слова, если все это не просто говорит – оно кричит о том, что ты так сильно хочешь услышать? Я хотел бы провести этот вечер, этот действительно долгожданный вечер без слов. Язык прикосновений и вздохов, язык шорохов и стонов – разве они не лучше? Но потом, когда в нашем крохотном созданном мире был слышен лишь нескончаемый шум дождя, я сделал свое признание.
В тот дождливый вечер в Колдере что-то сломалось. Это была его стена на пути ко мне.