31
31
Трижды после нашего принятия друг друга мы встречали и провожали день вместе, в теплой постели. На четвертый день счастья я обнаружил, что Колдера нет рядом. Мое сердце сжалось как в тисках.
Теплый завтрак из двух тостов и пудинга ждал меня на кухонном столе. Ранчо, казалось, было погружено в бесконечную серость и тьму. Ветер свистел на крыше и проникал через раскрытую дверь веранды. Я смотрел вдаль, на редкие дома Кускии, томившиеся под ненастными темными облаками, заедая тост и пытаясь понять, куда ушел Колдер. Он всегда предупреждал меня, когда собирался покинуть дом.
Стоило задаться вопросом о его нахождении, как из коридора послышался шум. Дверь закрылась с громким хлопком.
Я выбежал из кухни. Колдер разувался, рядом с ним стоял мокрый бумажный пакет, доверху набитый продуктами. Я прижался к дверному косяку с томным взглядом и насмешливой улыбкой. Меня забавлял его вид: ботинки с налипшими травинками, мокрые подвернутые джинсы, эта пухлая, толстящая куртка и возвышающаяся над ней голова Колдера со всклокоченными волосами, словно он бежал с другого берега, стараясь успеть до того, как погода соберется показать свою отталкивающую красоту.
– Бумажный пакет в такую погоду? – не удержался я. – Ты бы еще в руках все это понес, дурачок.
Не глядя на меня, Колдер ухмыльнулся и прошел мимо вместе с продуктами. Внезапно он обернулся, словно вспомнил о чем-то важном, и, наклонившись ко мне, робко поцеловал в щеку.
Увидь я подобную сцену со стороны, с обреченным стоном произнес бы: «Что за слащавость? Меня сейчас стошнит». Но когда сам стал невольным участником этой сцены, почувствовал, как жар ударяет в голову и невидимой волной любви смывает придуманные ограничения, все, что помешало бы мне насладиться, казалось бы, обыкновенным, но таким важным моментом.
– Как ты? – Колдер принялся разбирать покупки. Упаковка чипсов со вкусом сыра, кола, попкорн и прочие пищевые «отходы», завернутые в привлекательные хрустящие упаковки.
– Я думал, ты борец за правильное питание, – упрекнул его я.
– Я просто подключился к твоей мрачной логике «все мы однажды умрем».
Забавно, но с первых секунд влюбленности я прекратил думать о смерти. Я больше не желал ее, стер из памяти любые философские удручающие заключения о ней, как сжег и заметки о бессмысленности и бесценности жизни, где слово «бесценность» было емким синонимом фразы «ничего не стоит».
С ответной любовью Колдера жизнь мгновенно обрела смысл, заиграла красками, озарилась. Все это время она была словно заполненной тьмой комнаткой без дверей и с крохотным окном, чьи стекла почти не пропускали теплых лучей солнца. И даже если какие-то остатки света попадали в это гниющее помещение, они погибали, не касаясь пола, не достигая меня. А потом пришел Колдер. И комната залилась его ослепительным светом.
Если бы до встречи с ним мне дали белоснежный лист бумаги с крохотной точкой и попросили описать увиденное, единственное, на что я обратил бы внимание, – это точка. Я описал бы ее форму, цвет, озвучил бы сотню пришедших на ум ассоциаций и сделал бы около десятка угнетающих заключений. Я видел бы только эту несчастную точку, не замечая, что она – ничто в сравнении с белоснежной чистой бумагой, занимающей больше 99,9 процента всего пространства.
Сейчас мой ответ был бы иным.
И вдруг я кое-что понял:
– Знаешь, оказывается, жизнь состоит не только из черных и серых полос.
Колдер собирался насыпать чипсы в глубокую тарелку, но остановился и обернулся. Он вскинул брови и развел руками.
– И почему ты так считаешь? – спросил он так, словно и сам всегда разделял мои упаднические взгляды.
Не жизнь, а существование. Не белое, а черное. Не радость, а разочарование. И так все время. Мы жили в одном мире, но видели и чувствовали его по-разному.
За окном сверкнула молния, оглушительный раскат грома, казалось, расколол переполненные влагой небеса, и на землю хлынул дождь такой силы, что если он решит затянуться, то вода в реке выйдет из берегов.
Я подошел к Колдеру и отодвинул от него пустую тарелку. Моя близость испугала его, неотрывно смотревшего на меня сверху вниз, и заставила прижаться к столу.
– Мы привыкли списывать свои проблемы на кого угодно, но только не на себя. Мы видим себя не хозяевами жизни, а участниками ее трагичного театра, где нас за ниточки дергают внутренние демоны, что поселились в наших сердцах с первых секунд нашей жизни, томительно, скрипя зубами и ожидая долгожданного выхода. Но кто руководит ими? Бог? Судьба? Проклятое предопределение? А случайно не мы сами?
Из-за его томного взгляда я чуть не потерял нить рассуждения. Секунду спустя после завершения моей философской речи он смотрел на меня завороженно, будто все это время вообще не слушал. С приоткрытым ртом он неровно ловил воздух, уголки его рта вздрагивали в смущенной улыбке. Мы словно впервые стояли настолько близко друг к друг. Бывало и ближе, и эта нестерпимая близость прямо сейчас застилала ему глаза.
Я не верил, что все может быть так просто. Еще неделю назад он вбивал себе в голову Божьи слова и наказания за то, чего теперь мы не стыдились.
– Ты меня вообще слушал? – прервал я его любования.
– Прости. – Он отвернулся, поправляя длинную челку, что уже закрывала половину лица.
Я развернул его к себе и спрятал его выбившиеся волосы за ухо. Его пораженный взгляд наводил на меня тревогу, что предрекала нечто неизбежное и горькое. Но затем он взял мою руку и прижал к своей щеке, и мои мимолетные сомнения растворились в его теплых ласках, и я обмяк бы в его объятьях, если бы не жажда продолжения нашего разговора. Колдер, кажется, не хотел слов. Но он тихо сказал:
– Поразительно.
– Что поразительно?
– Ты. Твое мышление. Твои взгляды.
– Они абсолютно обычные. – Я был смущен и не мог принять похвалу.
– Знаешь, дело даже не в них самих. Еще сравнительно недавно ты говорил что-то вроде: «Мы лишь существуем, все тлен, боль. Мы рождаемся неизвестно ради чего, живем неизвестно ради чего и умираем неизвестно ради чего». – Он прижался ко мне, скрепив пальцы в замок у меня за спиной. – В одном я готов с тобой согласиться: счастье не может длиться вечно, как и не может вечно длиться боль. У нее есть конец, который не предоставляет возможности вернуться в начало.
Это были не слова сердечных переживаний, а их семена, отныне посеянные и в моем сердце тоже. Не это ли и означает разделять с кем-то не только любовь и радости, но и горе?
Я крепко обнял Колдера, будто кто-то собирался вырвать его из моих рук, но он отстранился и, качая головой, тихо произнес:
– Я смотрю на тебя, касаюсь тебя, прямо сейчас стою рядом с тобой, но чувствую, как ты исчезаешь. Я смотрю на тебя, а вижу песочные часы. Песчинки безостановочно стремятся вниз, на растущую горку. И вот однажды она прекратит расти, потому что какая-то часть этих часов опустеет. Их можно было бы перевернуть, но почему-то… по одной причине… не получится.
Семена тревоги, растущие в моем трепещущем сердце, превратились в колючие толстые плющи, сжавшие его так, что не вздохнуть. Густая тень опасности нависла над нами, растопырив вокруг нас пальцы и собираясь раздавить в своих костлявых кулаках. С холодной дрожью я подпустил к себе мысль о том, что нам не выбраться из этой ловушки.
– Скажи мне честно, Колдер… Ты все еще боишься быть со мной?
Он неуверенно кивнул, произнося с подступающими к глазам слезами:
– Я боюсь быть с тобой, но без тебя – еще больше.
Он тяжело вздохнул, переводя дух, и вновь отвернулся от меня, чтобы приготовить нездоровый завтрак.
Я чувствовал начало чего-то неизвестного, до дрожи пугающего. Словно непривычно мрачными заключениями Колдер запустил механизм, который уже не остановить. Я спрятался от этой мысли за другими, не менее тяжелыми, но, по крайней мере, не лишающими способности говорить.
– Знаешь, ты единственный человек, с которым мне действительно хорошо. Такое ощущение, что мне тебя и не хватало, – произнес я с хрипотцой, желая разбавить обстановку светлыми красками, но темных осталось слишком много, и я не смог добавить голосу нежности или уверенности.
– А как же мама? – мгновенно отреагировал Колдер.
– Мама… – Я сел за стол и ненадолго задумался. – Она есть в этом мире, но ее нет в моей жизни. Иногда я думаю, что она любит меня лишь тогда, когда я прихожу к ней, а все остальное время даже не вспоминает обо мне. – С печальной улыбкой я сделал последнее заключение, после которого и родители, и многие другие люди на фоне Колдера перестали существовать. – Впрочем, я ведь тоже так к ней отношусь.
Уверен, в иной ситуации я услышал бы в ответ что-то вроде: «Она же твоя мать. Ты должен ее ценить. Она тебя любит». Но Колдер лишь устало вздохнул. Он, как и я, больше не мог думать о вечной проблеме отцов и детей. Эта тема была непознаваема, равно как и пространство и время. Если и существуют идеальные отношения между детьми и их родителями, то они строятся на покорности или уважении.
– Моя мама… тоже была такой, – неуверенно произнес Колдер и на этом, очевидно, хотел закончить, но я в ту же секунду зацепился за одну из немногих ниточек, ведших в его прошлое, туда, где зародилось его светлое сердце:
– Какой?
Колдер сел напротив, с громким стуком поставив тарелку с чипсами.
– Наркоманкой.
Это слово мгновенно попало мне в душу. Одно слово, ставшее ключом от всех дверей вопросов, так интересовавших меня. Наркомания в твоей семье – значит ложиться спать, не зная, как начнется следующее утро; бояться за жизнь близкого человека, зная, что тебе его не остановить, ведь ты – всего лишь ребенок; испытывать и жалость, и злость, и разочарование в себе, своих родных и думать: «Почему именно моя семья?»
Наркомания – это значит «боль». Как физическая, так и моральная, и оба вида безжалостно и насильно перестраивают тебя – достаточно взглянуть на близких, страдающих тягой к белому яду.
Может, Колдер и не стал бы таким хорошим, не познай он, какой может быть жизнь. Но ведь моя история мало чем отличается. Почему же мы такие разные?
– Мне очень жаль… – только и произнес я, стыдясь и задаваясь вопросом: неужели это все, что я могу сказать?
Мне и правда нечего было ответить. Он знал, что я понимаю, каково это. Поэтому дальше мы сидели молча.
У меня рождались десятки вопросов, но на сегодня было достаточно. Несложно догадаться, что мать Колдера мертва, и, может, потому его семья и была бедна, что та тратила все и распродавала последние вещи, чтобы купить очередную дозу.
Я не собирался ни о чем спрашивать, но сказал:
– Теперь все по-другому. Теперь у тебя есть я и… ты есть у меня.
Но Колдера это утешило ненадолго:
– Поэтому, Пит, я так боюсь за тебя. Сейчас ты сдерживаешься, но давай, как только вернешься, отправишься на лечение в наркологический центр.
– Только после съемок. Мне очень нужны деньги. Последние я потратил на эту поездку.
– Хорошо. – Он не собирался расслабляться после одобрения, будто знал, что я могу не сдержать слова. – У меня тоже негусто с деньгами.
Внезапно в гостиной затрещал телефон.
– Не вставай, – остановил я Колдера и вышел из кухни.
Можно было догадаться, кто звонит узнать о наших делах в Кускии, и я без тени сомнения поднял трубку. Около пяти минут разговора с Кристианом заставили меня пожалеть об этом и вернуться с удручающими вестями, от которых на витражной картине нашей жизни и долгожданного воссоединения появилась опасная трещина.