Outcast » h.s.

Черт. Когда Эстер взяла меня за руку и повела куда-то, то я думал о всех местах, кроме этого. Мы на кладбище. На самом настоящем кладбище. Мы вдвоем среди сотни могил. Жутко. Мне становится не по себе. И мне даже сложно представить, что сейчас чувствует Эстер. Это ведь.. кладбище. Кладбище! Интересно, сколько еще раз я должен повторить это слово, чтобы я поверил в то, что мы действительно здесь.

Эстер обходит каждую могилу, будто бы она выучила этот путь наизусть и теперь может пройти его вслепую. А я что? А я просто иду за ней. Точнее, плетусь. Еле волочу ноги. Черт. Я в шоке. В полнейшем шоке. Я действительно не ожидал, что Эстер приведет меня на кладбище. Вы не подумайте, я был прежде на кладбище, но.. черт, я никогда не смогу спокойно идти мимо могил. Там же люди! Точнее, то, что от них осталось, но ведь когда-то там были люди. И эта мысль, похоже, решила поселиться в моей голове навсегда.

Мы идем уже слишком долго. Минуты три, на самом деле, но вы даже не представляете, насколько это долго. Но внезапно Эстер останавливается напротив какой-то железной калитки. Она открывает её и заходит. Я не уверен, что хочу следовать за ней, потому что... это же могилы, мать вашу! Я не был готов к этому. Уверенность, как рукой сняло. Мне кажется, я дрожу. Меня сейчас вывернет наизнанку.

Девушка останавливается напротив могилы. Черт. Там не одна, а две могилы. Или это у меня двоится в глазах? Не знаю, такое вполне возможно. Но нет. Там действительно две могилы.

«Джозефина Валери Коннорс.
1979 - 2013»

«Саймон Бартоломью Коннорс.
1977 - 2013»

Их имена и фотографии на черном камне совсем не успокаивают меня. Это родители Эстер. Черт. Это её родители. Здесь. Под землей. Родители Эстер. Поверить не могу. Нет. Я определенно не был готов к этому. Я.. мне сложно смотреть на этот чертов камень. И даже если эти люди совсем не знакомы мне, я всё равно не могу смотреть на их могилы.

Я перевожу взгляд на Эстер. Она смотрит прямо и, кажется, даже не моргает. Я не могу даже представить себе, что она сейчас чувствует. Я забираю свои слова назад, по поводу того, что я не понимаю той ситуации, когда парни плачут. Мне хочется заплакать. Я не шучу. Я, конечно, кретин, но я не собираюсь шутить по этому поводу. Мне действительно хочется заплакать. Пусть это и не мои родители. Мне даже больно думать о том, что бы я чувствовал, если бы был в подобной ситуации.

— Они погибли в автокатастрофе, когда мне было тринадцать.

Её голос настолько тих, что я едва разбираю слова, которые она сказала. Кажется, она подавлена. Но она не плачет. Просто смотрит на могилы, не отрываясь. Как она так может? Я бы не смог. Честно. Не смог бы. А она может.

— Мне жаль.

Я знаю, что эти мои слова совершенно ничего не значат. Эти слова не изменят ход истории, они не вернут родителей Эстер к жизни. Они совершенно бесполезны. Они даже не помогут Эстер успокоиться. Я сомневаюсь, что вообще что-то может сейчас успокоить Эстер. Я даже не буду пытаться. Это нереально. Я знаю, что это нереально.

— Не рассказывай никому.

Это звучало совсем не как приказ. Я вообще сомневаюсь, что таким голосом, как у нее сейчас, можно что-либо приказать.

— Прошу.

— Конечно.

Я не расскажу. Я не смогу рассказать. Это личное. И это не мое личное. Далеко не мое. Да, я люблю болтать, но я не расскажу об этом никому.

— Обещаешь?

В её голосе столько надежды, что я просто не могу соврать или сказать что-то подобное. И только сейчас я осознаю, что не имею права подводить её. Она доверилась мне, она смогла довериться мне. И я не могу, наконец заслужив её доверие, обмануть её. Это, наверное, так важно для нее. Я бы не хотел, чтобы кто-то знал.

— Обещаю.

— Спасибо.

— Ты не должна благодарить меня.

Она может делать всё, что угодно, но не благодарить. Девушка качает головой и поворачивается в мою сторону.

— Ты не бросил меня.

— Почему ты думаешь, что я мог бы бросить тебя?

Эстер пожимает плечами и отводит взгляд. Что я могу сделать? Ничего, кроме как обнять её. Я это, собственно, и делаю. Это, пожалуй, всё, что я могу сейчас сделать. Поддержать её.

— Почему ты позвонила мне?

Что? Что в этом такого? Меня действительно интересует этот вопрос, и плевать, что сейчас, возможно, не время для него. Я обязан был его задать. Потому что.. потому что. Так надо.

— Я..

Девушка не заканчивает предложение. Она тяжело вздыхает и снова смотрит в мои глаза.

— Тебе нужна была поддержка.

Я говорю это, закусив нижнюю губу между зубами. Это даже не прозвучало, как вопрос, потому что я полностью уверен в своих словах.

— Но ты почему-то не хочешь признавать это.

— Четыре года, Гарри. Четыре года я думала, что мне не нужна поддержка.

Мне кажется, или она.. злится?

— Но тут появился ты и..

— И убедил тебя в обратном.

Эстер кивает и тоже закусывает нижнюю губу. Она нервничает, и это видно невооруженным глазом. Получается, сейчас она одновременно чувствует страх, злость и нервозность? Не лучший набор чувств.

— Тот нервный срыв.. Я не знаю, как бы он закончился. Я имею ввиду, я не знаю, сколько еще всего я могла бы разбить.

Девушка делает паузу, для того, чтобы получше изучить мои глаза. Я понятия не имею, что они сейчас выражают, так что я пока внимательно смотрю в её.

— Ты пришел и.. я еще не чувствовала себя такой жалкой прежде.

Я хмурюсь. Моей задачей было успокоить её, а не заставить чувствовать себя жалко.

— Но ты.. Я чувствовала поддержку. И, как бы это жалко не звучало, это было впервые за четыре года.

Я вижу, как тяжело ей даются эти слова. Она открывается мне. Это первый раз, когда она говорит о своих чувствах. Впервые такое происходит. Поэтому я просто молчу, боясь спугнуть этот порыв.

— Я позвонила, потому что.. у-у меня снова был нервный срыв. И.. я хотела снова ощутить поддержку.

Она заикается. Боится. Боится, что я высмею её. Остальным было бы наплевать на то, что о них думают, но.. это же, черт возьми, Эстер. Эстер - это не остальные.

— Прости, это, должно быть, звучит слишком жалко.

И она снова отворачивается от меня. Закрывается в себе. Опускает голову и дотрагивается рукой до своего носа. А я что? Я как будто замер. Серьезно. Я не знаю, чем эти слова могли бы шокировать меня, честно. Я ведь догадывался обо всем этом. Я понимал, что у Эстер нервный срыв. Понимал, что ей нужна была поддержка. Понимал, что она не хочет всего этого признавать. Меня удивили не столько её слова, сколько то, что она открылась мне. Смогла открыться. Доверилась.

— Это не звучит жалко.

Эстер поворачивает голову в мою сторону. Я вижу, как её грудь периодически вздымается. Слишком часто, потому что она пытается успокоиться. И ей удается. Я не знаю как, но ей всё еще удается не заплакать. Черт, да даже мне хочется заплакать!

— Я скучаю по ним, Гарри.

Это было неожиданно. Неожиданно её голос сорвался. Неожиданно она перестала быть спокойной. И эта неожиданная фраза.. Похоже, она окончательно решила добить меня. И если она не хочет, чтобы я прямо тут разревелся, то ей лучше перестать.

— Они не должны были, Гарри, не должны были..

И она взрывается. Это то, чего я боялся. Она не смогла успокоиться, не смогла сдержать себя в руках.

— Эстер.. Иди сюда.

Я прижимаю девушку к себе. Как можно ближе. Ей это нужно. Я понял, ей именно это и нужно. Чувствовать мою поддержку. И это всё, что я могу ей сейчас дать. Поддержку.

— Гарри, я..

— Тише, всё хорошо. Я рядом. Твоя поддержка рядом.

Черт. Мне надо взять пару уроков по успокоению. Потому что у меня, черт возьми, не получается! Эстер рыдает. Её пальцы некрепко сжимают подол моего пальто. Некрепко, потому что у нее нет сил. Она держится за меня, как за спасательный круг. Будто бы я могу пости её от этой боли. И я не знаю, могу ли я. Я не уверен, что это в моих силах. Потому что кроме как поддержку, я не могу ей ничего дать. Совершенно ничего. Я не смогу вернуть к жизни её родителей, это невозможно. Я не маг, я не обучался в Хогвартсе, и я понятия не имею, где взять эту чертову «живую воду», о которой пишут в гребаных сказках.

И я просто начинаю нести всякий бред. Я это умею - нести всякий бред. Я рассказываю ей о своем любимом фильме, о том, что до потери пульса боюсь ужастиков, потому что в детстве папа рассказал мне о том, что в моем шкафу каждую ночь рождается новый монстр, и с каждым днем монстры всё страшнее. Я не знаю, с какой целью он мне всё это рассказал, но, клянусь, я не сувался в этот шкаф лет до двенадцати. Честно. А еще я рассказываю о том, из-за чего я поменял четыре школы. Я знаю, что это совершенно бесполезная для Эстер информация, но я должен хоть что-то говорить. Итак, я рассказал ей о своем криминальном прошлом. О том, как я получал от отца за то, что пару раз разбивал окно в кабинете истории. Пару раз, в моем понимании, это семь раз. Серьезно. Теперь вы понимаете, почему я ненавижу историю, так? Еще я как-то побил одного парня из моего класса. Я был во втором классе, и в моем понимании «побил» означало - жестко с ним расправился во имя справедливости. На самом деле, я всего лишь ударил его в нос. У него даже кровь не пошла. Но я всё равно тогда получил от отца. И, знаете, тому мальчику было менее больно, чем когда я получал от отца.

Еще я рассказываю Эстер о том, как меня приняли в этой школе. Плохо. Будем откровенными, я никому не понравился. Вы бы видели меня в шестом классе, я бы тоже тогда себе не понравился. Я бы сам себя чмырил. Потому что я выглядел, мягко говоря, не очень. И это очень мягко говоря. Но я был отличником. Обожаю прошедшее время. Потому что сейчас я далеко не отличник. Хотя бы потому, что я разбил стекло в кабинете истории еще два раза. Я слишком не люблю историю, что поделать.

Я рассказываю о том, почему меня не любит Мисс Клиффорд. А она меня не любит. Нет, я не разбирал у нее в классе окно. У нее нет в классе окна. Что очень печально, потому что я бы разбил и его. Но нет. Просто однажды, когда она дала задание нарисовать что-то античное, я нарисовал мужские гениталии. Не смейтесь. Вы вообще открывали учебник истории? Там таким рисунков и скульптур полно. Серьезно. Я, конечно, не люблю историю, но чтобы я совсем не скатился по этому предмету, мне всё-таки иногда приходится открывать учебник. А там такого добра, как которое я нарисовал, полно.

Еще я рассказываю о том, как мне было обидно, когда мои родители продали мою собаку. Я не знаю, зачем это ей рассказал. У меня закончились темы для разговора, а это единственное, что я смог придумать. Отстаньте от меня. Мне было шесть лет, и это действительно было обидно! Конечно же, они, как нормальные родители, сказали, что она просто убежала. Но я же не дурак. Вернее, я в те времена был не так глуп. На самом деле, я просто тогда подслушал разговор отца. Он говорил о том, что нашего Пончика некуда пристроить. Да, Пончика. Да, я назвал свою собаку Пончиком. Ради всего святого, это не смешно! Мне было шесть лет. И я любил пончики. Даже не думайте смеяться. Это не смешно. Я потерял своего друга, между  прочим.

Как вы понимаете, я рассказывал всё, что только могло прийти мне в голову. Я говорил, и говорил, и говорил. А потом еще говорил. Мы стояли около часа. Было не по себе, но я не заканчивал говорить. Сами посудите, стоять час в месте, где тебя окружают трупы, не очень, мягко говоря. Но я говорил. И вы, наверное, не поверите, но я в конце моего монологи увидел улыбку на лице Эстер. То есть, я смог заставить её улыбнуться, когда это было практически невыполнимой миссией.

И я понял, что надо говорить с Эстер. Как можно больше. Неважно о чем, главное говорить. Это, своего рода, поддержка. И я сегодня поддержал её. Я, как всегда, просто нес бред, но это каким-то чудесным способом помогло Эстер успокоиться. И я рад, что смог это сделать. Я нашел способ успокоить её. Черт возьми, да. Да!

Теперь у нас примерно пять процентов из ста.