Ее
В палате было чересчур светло, и это било по ее сетчатке, ставшей столь чувствительной в последние дни.
Кажется, за окном неспешно заходило солнце.
Раньше Гермионе нравился закат и нравился рассвет.
Взмах древком погрузил всю комнату во тьму.
Он изменился.
Цвет его волос — единственное, что могло позволить Гермионе опознать в сидящем около ее больничной койки молодом мужчине Малфоя.
— В твоей карте написано, что у тебя поражение сердца.
Нет. Она соврала.
Надменный взгляд — пылающее серебро. Стоило жесткому лицу — угрюмому целителю — приподнять голову на нее наконец, и это снова Хогвартс, гул студентов, темный коридор.
— Предполагаю, предыдущий целитель поставил неверный диагноз, — нахмурившись, Малфой проговорил. — У тебя явно поражен еще и мозг, Грейнджер, — прошипел он, отбросив карту. — Мне сказали, что ты сама попросила о том, чтобы я лично вел твое дело.
В последний раз она смотрела на него в том самом зале после битвы восемь лет назад.
Нет.
Гермиона снова соврала.
Его грязные волосы, мелькнувшие в невыносимо душном коридоре министерского суда, должны были остаться в ее памяти навечно — но картинка каждый раз, стоило ей прикрыть ночью глаза, рассеивалась, становилась блеклой, мутной и полупрозрачной, — но в тех самых снах она смотрела на него из раза в раз; снова и снова, снова, снова.
Грязнокровка. Крик. И его спрятанный в испуге взор.
Малфой был прав.
Ее сознание непоправимо искалечено.
— Ты лучший целитель магической Британии.
— Брось, Грейнджер, — низким голосом он процедил. — Я в жизни не поверю, что ты попросила о подобном из-за того, что я лучший.
Ей было холодно, и этот холод не зависел от температуры комнаты — в ее палате жарко. Слишком. Как всегда.
Она привыкла к духоте больничных помещений. За последние несколько лет она бывала в них непозволительно большое число раз.
Но в данный миг с каждым ее невыносимо медленным, неспешным вдохом внутренности словно обрастали льдом. Словно кто-то забыл закрыть окно — прямо внутри, прямо в груди, у нее в теле, между ребрами, под сердцем.
— Я самая выдающаяся ведьма столетия, — сипло начала Гермиона, — героиня войны, обладатель ордена Мерлина первой степени. Считаешь, я не могу хотеть лучшего для себя?
— Ты умираешь, Грейнджер, — безразлично он отрезал, и его прохладный тон прекрасно вмиг дополнил композицию ее промозглых внутренностей.
Вечер разлился за окном — где-то за шторами, что так великодушно скрыли теплый свет заката от ее усталых глаз.
Будет ли вкус рассвета меркнуть завтра — долго — в ее сомкнутых устах?
Был ли ее вчерашний вдох последним — с запахом заката?
— И тебе должно было хватить мозгов, чтобы понять, — продолжил Малфой, — имя целителя не играет никакой роли, — подавшись ближе, с напускным сочувствием он протянул: — Потому что ни один из них ничего не сможет сделать.
Звук — почти неслышный, едва различимый — подал знак. Свет — с каждым ломанным ударом — не спеша темнел, мерцал, переливался.
Ледяной жестокий взгляд. Самодовольный тон. Ни одна мышца не посмела бы на его лице дрогнуть — Драко Малфой.
Трепетание глухих ударов ее сердца вспыхнуло. Пульс сбился.
Тот испуганный мальчишка навсегда себя похоронил.
Медленно растянув уголки губ, Гермиона удовлетворенно улыбнулась.
— Что с тобой? — небрежный бас.
У жизни слишком извращенное и несмешное чувство юмора.
Она пришла к своему школьному врагу, чтобы отдать ненужную для него смерть.
Свою.
И эти восемь лет каждый упущенный момент прямо сейчас сверкал в мутнеющей радужке преисполненного многовековым самодовольством взгляда.
Что, если предписанный исход был начат еще в тот далекий день, как только Гермиона родилась?
Или, быть может, каждое решение неспешно двигало ее к своей черте?
Ей никогда не приходило в голову или, вернее, Гермиона никогда не думала о нем — о выборе — как об отдельной единице, как о сущности или, быть может, обезличенности; как о факте, всегда отражающем подтекст.
Последствие — в каждом решении было оно.
Стоило в это утро выпить чай или, быть может, сок? Зайти по пути в Министерство за любимым кофе? На обед взять пасту или, может быть, салат? В субботу в семь? В четверг в двенадцать?
Что, если в день, когда она перенесла назначенную встречу, сломанный круговорот или же путь — прямой и прежний, предназначенный для ее сердца — сменил внезапно свой начерченный ориентир?
Что, если выбор пасты на обед стал первым шагом к точке завершения?
— Грейнджер, — вновь подавая о себе ни капли не забытый знак, Малфой рычал.
Вся темная палата задохнулась его злостью.
Глубоко вдохнув и задержав до жжения в растянутых тканях пропахший запахом горелых трав, невыносимо сухой кислород, она откинулась на грубый пух, блаженно опустив ресницы.
Было ли все предрешено за несколько веков или на данность дней повлиял только ее ход?
Была ли каждая никчемная на свете жизнь ответственна за свой сделанный выбор?
Гермиона не заметила, в какой момент он снял халат.
Стоило ей раскрыть иссушенные веки, и она столкнулась с ним.
Сколько прошло с тех пор, как он вошел? Ответ неясный. Он не нужен.
Драко Малфой молча на нее смотрел и ничего не говорил.
Звук тихо бьющегося сердца — в тусклой комнате звучал лишь один аккомпанемент — до жгучей жалости и черной крови обреченного; до отражения в замыленных зрачках той самой эфемерной увядающей души.
В детстве ей нравилась игра «Вопросы» — нравилось придумывать их, отвечать и задавать.
Любимый цвет? Ночь или утро?
— Если бы ты был животным, то каким? — хрипло произнесла она, едва нащупывая вмиг расширившиеся — совсем немного, почти незаметно — веки.
Малфой не ответит — она знала.
В детстве тоже никому не нравилось в это играть — кроме нее.
— Моим Патронусом когда-то была выдра, — едва шевеля распухшим языком, оставила она. — Может быть, я была бы ей, — дополнила почти неслышно Гермиона.
Его заглушенные выдохи и вдохи — ноты, что вонзились, попадая в глухой такт.
Словно застывшая фигура у ее скрытых под легким одеялом ног — скульптура, изваяние, прекрасный мрамор.
— Моя клиника не хоспис, Грейнджер.
Нет.
Сидящий рядом с ней не тот красивый образ — чистый. Мертвое сияние в который раз склонилось грудой пыли у разбитых стертых стоп. Не то невинное искусство, приоткрытое легкой рукой. Грубый и резкий, мнимый и самовлюбленный.
Драко Малфой — тот, кому она подарит свою смерть.
— Я заплатила куда больше, чем должна была.
— Брось, Грейнджер, — усмехнулся он. Невесело, негромко, тускло. Вся палата освещалась лишь одной проекцией, неспешно обретающей погасший фон. И его голос не посмел разрушить созданный устой. — Где твои прихвостни? Где Поттер? Уизел? Твои родственники? — впившись в нее взглядом, спрашивал протяжно он. — С чего вдруг ты пришла к своему школьному врагу, которого не видела многие годы, и решила на его глазах оставить этот мир?
Она хотела бы, чтобы однажды кто-нибудь задал глупый вопрос именно ей. Странный, быть может, не имеющий в себе особенного смысла. Только для нее — предназначающийся ей. Из любопытства или тайной страсти. Из интереса или пылкого стремления ее узнать.
Только бы лишь он не был задан из желания заполнить скуку. Пустоту — гнетущую. Неловкую, противно-мерзкую, сжирающую тишину.
— Мне просто нужен был целитель, — безэмоционально бросила она, пожав плечами.
— Хватит, — выплюнул он. — Ты знала, что приходишь сюда умирать.
Противнейшая ложь. Чересчур осторожный голос.
«Наша клиника является ведущей в области...»
Сколько прошло с тех самых пор на самом деле лет?
Впервые Гермиона ощутила спазм — легчайший, — и она подумала, все дело было в том, что она не спала нормальным сном. Сколько? Она не помнила.
Кажется, с того самого момента, как в ее сознании впервые явственно обосновалась мысль — началась война.
Сон — привилегия. И привилегия не их.
По окончании... Хотя, конечно же, война не могла кончиться. Не в том, кто видел смерть своих друзей, — так близко, что запыленный зрачок пытался каждый повторяющийся раз понять, стоило прояснять свой взгляд или оставить мутным оседающий навеки образ? Не в том, кто убивал своей рукой, — в целях самозащиты или обороны близких. В целях жизни. Парадокс. Забрать, чтобы вернуть. Убить, чтобы остаться жить.
По окончании периода, который звался «войной», — наверное, так будет лучше — Гермиона не смогла наладить сон.
Каждую ночь она купалась в своем личном омуте воспоминаний.
Бесконечность.
Бесконечный мрак и бесконечная мольба — ее, чужая, обезличенная.
Нет, пожалуйста! Я ничего не брала! Грязнокровка.
С каждым повторившимся кошмаром спазм усиливал мерно растущую в груди жгучую интенсивность.
Первый обморок случился в ноябре. Она подумала, что не поела.
Во второй раз Гермиона почти задохнулась от сковавшей судороги всю левую часть в своем прерывистом и беспокойном сне.
Февраль.
«Мне очень жаль, мисс Грейнджер...»
«Вероятно, ваше сердце...»
«Круциатус и его последствия...»
«Все будет хорошо...»
Ирония.
Как чувствовал себя прошедший войну человек? Тот, кто готов был умереть, сражаясь — бросившись под луч любого заклинания, любого из проклятий.
Орден Мерлина, признание, всеобщая любовь — красивейшая мишура для тех, кто некогда стоял в упавшей тени.
Гермиона Грейнджер — та, кто выжила в эту войну, — умрет от чертова разрыва сердца.
— Даже не попытаешься? — приподняв уголок дрогнувших губ, тихо спросила она.
Его взгляд остекленел, как если бы во мраке грез пронзающая мысль поразила разум. Серебро горело тысячами огоньков, и даже спрятанные звезды за пределами палаты не способны были посоревноваться с ним.
Два выдоха, и его веки оглядели блеклую проекцию.
Малфой склонил голову набок и откинулся назад.
— Так ты пришла ко мне, решив, что я смогу сотворить чудо, Грейнджер? — едко выдавил он, усмехнувшись. — Надо же, — скалясь сильнее, Малфой протянул. — В тебе, наверное, столько надежды.
«Целительство не стоит на месте...»
«По утрам две капли...»
«Вечером стоит принять...»
О ее проклятых годах оставшейся — невыносимо жалкой — жизни не имел понятия никто.
Она не говорила.
И она, конечно же, давно все поняла.
«Все будет хорошо...»
В первый год Гермиона даже разделила эту мысль. Кажется.
Во второй — сидя на маленькой свадьбе Гарри — она ощутила новый спазм. Его виновником было не сердце.
Мысль — горькая.
Что, если?
Нет.
Сохранять анонимность будучи героем войны, членом золотого трио, оказалось сложно.
Оборотное.
И ни с одним из зелий нельзя было его принимать.
Ей наплевать.
«Увы...»
«Совсем недавно новое исследование...»
«Наши специалисты...»
Она боролась, чтобы дать возможность жить невинным в мире без войны.
Кто знал, что для нее самой в нем не осталось места?
— Найми себе сиделку и езжай домой, — жестко отрезал Малфой, но его звенящий бас не прозвучал жестоко. — У меня есть пациенты, — бросил он, и теплый ветер всколыхнул висящие у окон занавески. — Те, которым я действительно могу помочь, — с нажимом сказал он. — Я не могу тратить их время на тебя.
— Я удивилась, когда мне сказали, что ты стал целителем.
— Какое мне, блять, дело, Грейнджер? — прорычал, кинувшись вперед, он. — Выметайся из моей клиники.
— Ты не имеешь права выгнать меня, — продолжая тихо говорить, устало возразила Гермиона. — В контракте, что я заключила...
— Это моя клиника, Грейнджер, — перебил шипящим тоном он. — И мне плевать, какие контракты ты заключила. Я могу вышвырнуть тебя в любое время. И да, кстати, — мерзко скалясь, Малфой растянул, — не думаю, что ты подашь на меня в суд, — сделав паузу, он медленно дополнил: — Ты умрешь раньше, чем они рассмотрят твое обращение.
— Что бы ты делал, — игнорируя волны искрящегося гнева, заторможенно начала Гермиона, — если бы знал, когда умрешь?
— Уж точно не пришел бы к тебе, Грейнджер, — не сбавляя тона, он плевался. — Спустись с гребаных небес и прояви хоть каплю своей мнимой гриффиндорской храбрости, — встав с места и создав противный скрип проехавшейся ножкой кресла, выдавил он хрипло. — Ты умрешь, — он снова повторил. — Хреново, но случается, — невесело он фыркнул. — Не трать ни мое время, ни свое, — шагнув к выходу из палаты, Малфой бросил. — У тебя его не много.
Он ушел, и тихие слова осели в комнате, смешались с воздухом — душным, сухим и затхлым.
Ночь неспешно расцветала за окном.
Зачем она пришла к нему?
Громкий вопрос, оставшийся без тихого ответа.
Но что, если все в действительности некогда было предрешено?
Что, если день ее рождения всегда виднелся днем конца у этих поднятых в самодовольстве губ? У светлых глаз? У рук, которые немногим раньше вызволили из чернейших лап другую — не столь обреченную, как ее, — жизнь?
Что, если?
В августе пять лет назад или же в сентябре — минус шестнадцать?
Лежа на полу и ощущая камень мрамора под кожей, глядя на упавший в страхе взор — я ничего не брала, — знала ли она, что этот день являлся выбором, решением, устойчивостью?
Данность — стала ли она ответом на вопрос? Тот самый, на который никогда не находилось нужного ответа.
Где-то вдалеке должна была светить луна — вспомнила Гермиона, стоило ей обернуться.
Вдалеке — за шторами, за окнами, за этим миром. Может быть, в другом.
Может быть, все вокруг являлось сном или же Гермиона все еще лежала в детской комнате и через несколько минут к ней войдет папа или мама.
Нет.
Те тихие мечты, что спрятались под одеялом, навсегда были искорены.
Запах этой луны мог быть ее последним.
Нет.
Луч бьющегося сердца медленно темнел.
***
— Мисс Грейнджер, — раскрывая дверь, чересчур бодро поздоровалась вошедшая целительница. — Доброе утро. Выспались?
Шторы вновь распахнулись на рассвете.
Словно кто-то избрал именно этот способ, чтобы ее разбудить.
В палате пахло хвоей — кажется. Или же Гермионе показалось.
Нет.
Или же Гермионе захотелось, чтобы пахло ей.
— Где Малфой? — сипло спросила она, поднимаясь на локтях.
Фигура около двери поджала губы.
Она была хрупкой, утонченной, нежной. Может быть, ей было двадцать три, а может быть, ей было двадцать семь. Неважно. Она выглядела хорошо.
— Целитель Малфой, — растянув уголки губ в наигранной любезности, с нажимом выдавила она, — очень занятой человек.
— Я подожду, — не дав продолжить, выпалила Гермиона. — Я хочу, чтобы со мной общался только он.
Она сошла с ума — Малфой был прав.
И скрежет ее сомкнутых зубов — мнимая осторожность, жалость, мягкость — лишь усиливал потребность.
— Мисс... — вздохнула снисходительно фигура.
Она продолжала что-то говорить, но смысла слов не доставало.
Глухо.
Дверь закрылась, и пустая комната вновь обратилась во мрак.
Она ушла.
Солнце светило в душную палату, но оттенки теплого, как буквы тонких голосов, не доходили до полуопущенных ресниц — лишь трепетание мерно чернеющего сердца.
Винный.
Блеклые лучи медленно превращались в этот цвет.
Спустя час снова показался неизвестный посетитель. Ее векам не хватило сил, чтобы подняться в целях опознать.
Поднос с едой — в клинике Малфоя даже поднос серебряный. Ей подали гаспачо, равиоли и фисташковый рулет.
Кормили ли всех умирающих подобными изысками? Быстрое удовольствие — последний из доступных обессиленному телу радостный предмет. Явление. Потребность. Тайное желание.
Чего желал в последние секунды человек?
Пирог из детства? Подгоревшую лазанью? Как в тот день, в тот месяц, час, рядом с кем-то другим.
Желал ли он покоя? Может быть, он видел звезды?
Сколько вздохов за всю жизнь он совершил?
«Мы входим в мир одинокими и одинокими покидаем его»{?}[Зигмунд Фрейд] — лежа в пустой и тихой комнате, она почувствовала на себе эти слова.
***
Был поздний вечер, когда дверь в ее палату снова тихо отворилась и по сверхчувствительным зрачкам мгновенно полоснул стемневший в коридоре свет.
Малфой тихо вошел, прикрыв бесшумно за собой, и спустя несколько секунд шорох одежды обратил к себе ее внимание.
Он снова снял халат и, тяжело вздохнув, уселся в кресло. Словно он шагнул к себе домой — уставший и усталый. Словно он мог выдохнуть наконец и расслабиться после невыносимо долгого и изнуряющего дня.
Он пах смолой.
Тот хвойный запах утром — его отголоски вновь возникли в уязвленных сомкнутых устах.
Темнеющее сердце мерно трепетало.
Бросив взгляд на неизменную проекцию, Малфой откинулся на спинку и прикрыл глаза.
— Привет, — тихо сказала Гермиона.
Он не был удивлен ее хриплому голосу — дыхание не сбилось, мышцы все еще не смели дрогнуть без указа хмурого лица.
Сам он молчал.
Все еще глубоко дыша, с закрытыми глазами Малфой обездвиженно полулежал, раскинувшись в бархатном кресле, и в ее сознании снова и снова, пока она не спеша глядела на него, крутился лишь один вопрос — тот самый, — что стоило бы сделать, зная дату своей смерти?
Воплотить старые мечты? Совершить безрассудство? Перестать бояться?
— Тебе не нужно чудо, — едва слышно он проговорил, заставив Гермиону обратить на себя веки. — И ты знала, что я только подтвержу отсутствие любых возможных вариантов, — помедлив несколько мгновений, он громко сглотнул и резко подался вперед. — Что тебе нужно, Грейнджер?
Робкая улыбка прикоснулась к пересушенным губам.
— Может быть, мне всегда втайне хотелось провести последние дни своей жизни бок о бок с тобой?
— Что тебе нужно, Грейнджер? — Малфой повторил.
Который сейчас час?
Он, вероятно, задержался. И он, вероятно, — и в действительности — так сильно устал.
Едва светящий лунный свет, что пробивался в окна.
Мерно растущая всепоглощающая тьма.
— Грейнджер, — вновь он обозленно прорычал.
— Опиши мою смерть, — негромко Гермиона попросила.
Его зрачки расширились, пытаясь заполнить своим бездонным мраком все пылающее серебро. Нет. Тщетно.
— Расскажи, как я умру.
— Долго, — выплюнул он. — Ты будешь долго умирать, и твоя смерть будет ужасной, — хладнокровно, сухо, безэмоционально он проговорил. — Вначале ты почувствуешь давление в груди, — смотря прямо в ее глаза, продолжал Малфой ровным тоном, — к которому привыкла, — не моргая, он неспешно бормотал. — С одним лишь отличием, — подавшись ближе, он замедлился, — оно не пройдет через час.
Она знала о своей смерти.
За эти навеки проклятые восемь лет она узнала о ней слишком хорошо.
— С каждым малейшим вдохом, что будет даваться тебе тяжело, оно будет усиливаться, — он сглотнул. — Вместе с невыносимой болью.
В среднем этот этап длился четырнадцать часов.
Счастливчикам везло, и болевой шок убивал их раньше.
— Аневризма твоей аорты будет медленно расслаиваться, — Малфой продолжал и продолжал. — Легкие отекут. Ты будешь задыхаться. — Да. — Это животная боль, Грейнджер. — Она знала. — Любой маггл умер бы мгновенно, но ты понимаешь, что волшебники куда сильнее их, — Малфой осекся. — Ты можешь понадеяться на факт того, что ты магглорожденная, — запнувшись, едва слышно он дополнил, — но мы оба понимаем, что это бессмысленно. Твой организм силен. И твоя магия сильна, — он говорил и говорил. — И она будет до последнего бороться. — Как всегда. — Ты будешь ощущать агонию утроенного Круциатуса, сосредоточенную в одном месте.
Опущенный в испуге взор. Звенящий крик.
Он был неглуп.
Он понял, и он догадался.
— Ты осведомлена, что операция в твоем случае невозможна. — «К сожалению, мы вынуждены...» — Магглы бы попытались иссечь поврежденные стенки сосудов и ушить или же протезировать имплант, но... — выдавил он, запинаясь. — Из-за... специфики, — он знал, он догадался. — В этом не будет смысла, — он сказал. — Ты умрешь на столе, и... — тяжело Малфой вздохнул, — на тебя не подействует анестезия. Ты об этом знаешь, — сузив веки, он пробормотал. — Твои нервы поражены, подобно сердцу, и ни одно из зелий или маггловских опиоидов не смогут унять боль. Ты будешь ее чувствовать, даже если тебя оглушат, — оставил он. — Ты можешь лишь надеяться на то, что организм не сможет терпеть это долго, — задержав дыхание и сделав паузу, Малфой снова сглотнул. — И ты умрешь от шока раньше.
Он не стал говорить с ней о скулеже, мольбах, стертой эмали, крови — от прокушенного языка. Крика не будет — сил не хватит. Это лишь умножит боль.
Бомба замедленного действия, которую она носила у себя в груди так много лет.
В последний раз, в последний вздох — напоминание о дне, который стал началом.
Иронично.
— Ты бы хотел так умереть?
Глупый вопрос. Чрезвычайно глупый.
Его радужки, всегда мерцающие в полутьме, опасным блеском в один миг зажглись.
Он замер.
Тихо.
В темной комнате лишь трепетание ее гниющего и ожидающего часа смерти сердца.
Вновь.
Десять секунд мучительно пронзающего взгляда, и Малфой вскочил, едва не опрокинув кресло за собой.
— Так вот зачем ты пришла ко мне, Грейнджер? — шипя, как уязвленная змея, опасным тоном он сквозь зубы протянул. — Верно, — грубо он усмехнулся. — Я ведь Пожиратель Смерти, — Малфой прорычал, с каждой секундой отражая в мутных радужках сошедшее на него понимание. — Убить кого-нибудь для меня блядская рутина. Так ты думаешь?
Малфой почти кричал.
Его ноздри раздулись, вены взбухли. Брови исказили некогда уставшее лицо.
— Ты гребаная лицемерка, — опаляя все пространство своим гневом, он не утихал. — Даже не пытайся, блять, — откинув ее карту на пол, он шагнул назад. — Иди, блять, и убей себя сама. Или попроси прихвостней. Кстати, где они? Почему их нет? Или твое мертвое тело для них не так полезно?
Испуганный и раненый, загнанный многочасовой погоней зверь.
— Я был, в отличие от тебя, в Азкабане, Грейнджер. И я туда не собираюсь снова.
Именно так он выглядел.
В тот день.
Я ничего не брала. Грязнокровка.
И сейчас.
Малфой неспешно двигался вперед.
— Надо же, — выдохнул он.
Замер.
Он с отвращением смотрел на нее сверху вниз.
Десять секунд — опять, — и он отвел глаза.
Проекция стала темнее. Кажется.
— Какая ты жалкая, — грубо он протянул.
Ритм вновь — в который раз — затрепетал и сбился.
— Пришла к тому, кто унижал тебя все детство, чтобы попросить его тебя убить.
— Я прошу о выборе, — сипло ответила она, впервые подав голос после громких слов его бурной тирады.
Ветер и все пространство замерли, сгустились, сжались. И оставленная маска на его лице в который раз сошла на нет.
— Да пошла ты нахуй, — прорычал он, кидаясь вперед. — Если ты вздумала...
— Я не пытаюсь тебя обвинить, Малфой, — спокойно выдохнула Гермиона, но ее глухие буквы в один миг смогли унять шум обозленного лица. — Ты не ответственен за действия своей сошедшей с ума тети. Я лишь...
— Я и так, блять, это знаю, — жестко он ее оборвал. — И не тебе об этом говорить, — прищурившись, Малфой пробормотал.
— Я не смогу сделать сама этого, Малфой, — едва слышно вдруг оставила она. Впервые признаваясь вслух кому-то. И впервые с кем-то говоря — с кем-то, кого она знала так долго, — пусть даже перед ней стоял сам он. Чертовый, проклятый, забытый Драко Малфой.
Гермиона не смогла этого сделать ни в один из раз.
Ее ладонь дрожала трижды.
Десять писем были сложены. У каждого цветной конверт.
Желтый для Гарри. Джинни — красный. Рону — фиолетовый. Бордовый — всей Уизли-семье.
Луне — лавандовый. Она всегда любила этот цвет.
Доверенность в Гринготтс. Одно письмо для Кингсли.
Невилл предпочтет, скорее всего, голубой.
МакГонагалл достался черный.
Белый — конверт, который сохранил в себе письмо сразу ко всем.
Малфой опять был прав. Она невыносимо жалкая.
— При чем здесь я, блять? — снова он грубо прошипел. — Я давно заплатил за свое прошлое, — его костяшки побелели, пальцы сжались, капля пота медленно скатилась вниз, сползая по дорожке с напряженного виска. — Какая же ты сука, Грейнджер.
— Я пришла не только потому, что ты использовал проклятие, — глотая горечь и сгоняя соль, сдавленно выпалила Гермиона.
— Неужели, блять?
— Ты тоже знаешь, каково остаться без чертова выбора.
— Заткнись! — ударив со всей силы по кровати, Малфой прокричал.
Резкая вспышка поразила два лица.
— Сэр...
Дверь беззвучно распахнулась, и фигура перепуганной целительницы обрамилась светом по краям.
Загнанно дыша, Малфой громко сглотнул.
— Я понял, — оборачиваясь, он пробормотал. — Иди.
Кивнув, их гостья удалилась.
Тихо.
Дверь закрылась, и душная комната вновь погрузилась в тишину. Не слышно даже вдохов — громких. Ничего не слышно. Ничего.
Он склонил голову к ключицам. Руки его впились крепко в хрупкое изножье. Он едва дышал.
— Ты можешь оставаться здесь, — сипло выдавил Малфой, — до того, как все закончится, — дополнил он. — Тебе будет назначена сиделка, — распрямившись, он не заглянул в ее глаза.
— Малфой...
— Доброй ночи, Грейнджер, — двигаясь к выходу, он глухо оборвал.
Хлопок. И снова пусто.
Трепетание проекции замедлило свой шаг.
Два тона — резче.
Луч вокруг чернеющего сердца с каждым часом не спеша темнел.
* Арт от kangusha — https://drive.google.com/file/d/1L203VEcBh0xBmn7_g1mWPxYOXsCUGo0-/view?usp=share_link
Арт от rajel — https://drive.google.com/file/d/1aK_JhSVVhl8DieJ3RG8YdCzU5RUj9EDP/view?usp=share_link