Сердцебиение

— Простите, сэр... — окликнул звонкий голос, и поспешный стук шагов усилил свой напор. 

— Целитель Малфой...

— Мне некогда, — отрезал он через плечо, заставив запыхавшуюся медсестру испуганно остановиться.

Распахнув дверь в свой кабинет, Драко влетел в темную комнату.

Проигнорировав возможность включить свет, он опустился на диван.

Сука.

Блядский абсурд.

Блядское помутнение. Блядские шутки, парадоксы, странности.

Блядская данность.

Сука.

Этот ебучий мир в который раз производил на его глазах сдвиг.

— Я прошу тебя, Малфой. Я умоляю.

— Засунь в жопу свои блядские мольбы и уйди нахуй...

— Она умирает, — прорычал сквозь зубы Блейз.

— Я сказал, — толкнув его в грудь, выплюнул Драко, — уйди нахуй из моего дома, Забини, — захлопывая дверь, отрезал он.

У некоторой дружбы был срок годности — ему пришлось это понять. Как и то, что Малфои вовсе не являлись неприкосновенными. Как и то, что у магглов по венам текла совсем не грязная кровь.

Как и то, что все в жизни было чересчур хрупким.

Как и то, что все однажды в один миг возможно потерять.

Драко не думал, что когда-либо у него были настоящие друзья, но Блейз... Блейз почему-то все годы их школьной жизни находился с ним — словно хорошая привычка, данность. Каждый раз зная, что стоило сказать или, вернее, когда промолчать, не спрашивать, просто быть рядом.

Ровно до того момента, как возникла тень или, вернее, образ — чей-то, — хрупкая фигура и знакомая рука.

Слабое место — козырь в рукаве Темного Лорда.

Дафна.

И их дружба унесла в могилу два цветка — прекрасных, светлых: навсегда потерянный нарцисс и пряный лавр.

Втянув в легкие застывший кислород, Драко улегся на диван и крепко сомкнул веки.

Сука.

Дни, когда он думал о потерянных возможностях, давно прошли.

Нарцисса умерла. Люциус умер.

— Малфой, прости меня. Прости, но я не мог не рассказать, — захлебываясь, шептал Блейз. — Они пытали Дафну.

Лишь одна вещь оставалась неизменной — он надеялся больше никогда не увидеть кого-либо, связанного с прошлым; кого-либо со времен войны и дней убогой школьной жизни.

Именно поэтому по окончании срока домашнего ареста он отправился во Францию, вычеркнул всех, кого он знал, и едва удержался, чтобы не стереть себе о прошлом память.

Его ненавидела Британия, и он с восторгом ей ответил, покидая эту гниль.

Нарцисса всегда говорила Драко, чтобы он исполнил все свои мечты, но он сосредоточился на той, которую всю жизнь в себе хранила мама.

Он стал целителем. Исполнил ту, которая теплела где-то глубоко в ее душе — до смерти.

Той, что забрала в последний день самый красивый свет.

Велением руки и голоса, велением слабости — дружбы.

Велением предательства и ебаной «любви».

Когда Нарцисса умерла, он пожалел лишь об одном — он так и не заставил маму им гордиться, он так и не исполнил вовремя ее мечту.

И лежа на своем диване в этот миг, Драко жалел еще — ему не стоило в тот вечер возвращаться в Англию.

И лежа на своем диване в этот миг, Драко жалел еще — что было бы, если в тот день, когда свихнувшаяся тетка направляла в Грейнджер луч, он бы вмешался?

***

— Доброе утро, целитель Малфой, — отдав бланки ему в руки, просияла чересчур улыбчивая медсестра. — Мистер Уильямс благодарит вас и сообщает, что у него все в порядке.

— Кто это? — скучающе поинтересовался он, окидывая взглядом вновь расширенный анамнез Грейнджер.

Драко не позволил себе слишком много думать о причинах просьбы его раздобыть.

— Вы удалили его отказавшую поджелудочную железу и вырастили новую, сэр, — отчеканил звонкий голос медсестры.

Драко никак не мог запомнить ее имя.

— Вы спасли ему жизнь.

— Идиот с диабетом, — хмыкнул Малфой. — Слова благодарности — все, что он передал?

В его клинику обращались обреченные.

Богатые и обреченные — должен был он сказать.

И каждому из них — кто смог себе это позволить — Драко в самом деле был способен вернуть жизнь.

Опыт стоил огромных денег. Опыт стоил слишком больших сил, и Малфой никогда не был готов обманывать себя и строить блядского святошу.

Два года.

Ровно столько заняло у большей части проклятой магической Британии, чтобы принять факт уникальности фигуры Драко.

Бывший Пожиратель Смерти, пробывший три месяца в гниющем Азкабане. Потерявший имя гребаный аристократ, которого приговорили к семи месяцам условно.

Малфой никогда бы не вернулся в место, где однажды потерял все, что имел.

Месье Боссан — его учитель, гений и именно тот, кто научил Драко не просто исцелять и пользоваться зельями и палочкой, а творить то самое неведанное «чудо», держать за руку стоящую у тела смерть и говорить: «не в этот раз», «я тебе этого не разрешаю», — убеждал его вернуться каждый раз.

«Страшно не совершить ошибку. Страшно не хотеть ее исправить. Верни свое имя, Драко, и заставь их себя уважать».

Но Малфой даже и не думал возвращаться в Англию; даже не думал снова становиться частью некогда почти сожравшего его, сгнившего и одержимого — ждущего следующего ублюдка — мира.

В день, когда волшебное сообщество вздохнуло с облегчением от смерти сумасшедшего, Малфой лишь осознал еще одну блядскую вещь — все повторится снова.

Не сегодня, не сейчас, может быть, даже и не завтра, не в этом столетии, но повторится.

Непременно.

Всегда будет кто-нибудь еще — безумный, опьяненный и отравленный ебучей властью.

Драко было больше нечего терять. И не за что бороться.

Некогда светящий свет — Нарцисса умерла — погас. Некогда твердая поверхность — Люциус умер — навсегда увязла.

Драко закончил медицинский университет во Франции — маггловский — на два года раньше. «Это невозможно» — шепот, что сопровождал его самодовольный взгляд.

Магия и в действительности творила чудеса, но те целители, которые пренебрегали маггловскими технологиями, были кончеными идиотами. И именно поэтому они стояли на десять шагов назад.

Месье Боссан раскрыл ему и эту тайну. Он ни разу не сказал, откуда он, но Драко всегда в глубине души подозревал, что он бывал в Британии. И может быть, он там родился.

Его клиника была открыта для всех, кто пришел. Месье Боссан часто не брал с пришедших пациентов денег.

Драко никогда не разделял его порывы к альтруизму. Он просто был рад, что тот позволил ему наблюдать, позволил ассистировать на операциях, позволил стать его правой рукой и научил Малфоя видеть жизнь.

Драко бы никогда и ни за что обратно не вернулся.

Сука.

«Никогда» — слово, которое он ненавидел.

Его «никогда» имело чересчур короткий срок.

— Он также сообщил, что на ваш личный счет в Гринготтс... — сияя, продолжала медсестра.

— Ясно, — скривившись, оборвал осипшим басом Драко. — На сегодня больше никого не назначай, — отрезал он и, сложив бланки пополам, двинулся дальше.

Несмотря на отличающиеся с месье Боссан условия возможности попасть в их клиники, деньги — последнее, что интересовало Драко. Так же, как и пресловутые «спасение», «помощь», «здоровье», «чья-то жизнь».

Драко было плевать на жизни пациентов.

Ему нравился процесс.

И ему нравилось играть с чем-то доселе неприкосновенным.

Смертью.

С силой сжав листы в своих руках, Малфой бросил уставший взгляд на дальнюю палату.

Сука.

Ни одна попавшая к нему душа не покидала клинику умершей.

«Никогда».

Опять и снова.

Сука.

Ебаная Грейнджер.

Ебаное все.

***

08:02. Отказ от завтрака.

09:37. Отказ от сиделки.

10:21. Отказ от перекуса.

13:31. Отказ от обеда.

16:11. Отказ от поддерживающей терапии.

18:17. Отказ от ужина.

22:01. Отказ от посещений.

Стоя в полутьме уснувшей клиники, Драко в который раз размытым взором вглядывался в появившийся у него на столе отчет за этот день.

Сука.

Как же он ненавидел Грейнджер.

Тихие шаги заставили его мгновенно скомкать уже смятый лист.

— Она хочет общаться только с вами, — появляясь позади, проговорила робким голосом целительница. — Мы испробовали...

— Напомните мне ваше имя, — грубым басом Драко оборвал и резко обернулся. — Хотя нет. Не говорите, — снова Малфой перебил, глядя на приоткрытый рот. — Мне наплевать, — обнажив зубы, он зло улыбнулся. — Вы уволены. Всего хорошего, — кивнув в сторону выхода, он сунул в карман своего халата скомканный отчет и принялся шагать по коридору.

— Подождите, — кинувшись за ним, ломающимся голосом пыталась обратиться пораженная целительница. — Я...

Едва не врезавшись в фигуру Драко, она замерла, как только он остановился.

— Я... — захлопала она глазами. — Я не понимаю... За что? — бегая между поглотившими всю радужку зрачками, заикалась тонким голосом она.

Сука. Как же он терпеть не мог женские слезы.

— За то, что не смогли найти подход к своему пациенту, — Драко прошипел, склонившись вниз. — Для моей клиники подобный непрофессионализм не может быть приемлем. Выметайтесь.

Бросив на увлажнившиеся веки раздраженный взгляд, Малфой поспешно развернулся и направился в конец темного коридора.

Сука.

Распахнув со злостью дверь, он влетел в одинокую палату с неизменным запахом, витающим по ней.

Так пахла смерть.

Аромат затхлости и зелий. Тубероза. Кислота. Отчаяние. Мускус. Соль.

Он хотел вышвырнуть отсюда Грейнджер. Он пришел сюда лишь с одной целью — выгнать ее. Или наорать. Заставить извиняться, плакать, пожалеть и убежать.

Но оказавшись в облаке этого едва тлеющего аромата; оказавшись вновь в невыносимо душной комнате и взглянув на нее — лежащую в обличии, готовом к савану, смотрящую на блеклую проекцию, неспешно обретающую фон, — все тело замерло, эмоции остыли; те слова, которые он так хотел сказать, исчезли в никуда.

Магия — черная.

Смерть — ее обнимала.

Он не смог ни звука — вновь — произнести.

— Ты покидал страну, — почти неслышно Грейнджер начала, и его ноги сами двинулись по направлению к ее фигуре. — После своего домашнего ареста, — все еще не глядя на него, она шептала, — ты пропал.

Остановившись около подножия кровати, Малфой замер, без слов смотря на нее.

— Куда ты уезжал?

— Во Францию, — ответил Драко.

Не съязвил, не нагрубил, не накричал.

Ответил правду — просто.

Словно он общался с другом — просто так.

— Ты стал целителем именно там? — спросила она, обернувшись, и их мутные зрачки столкнулись, как вчера и как однажды. Как в том зале после битвы и как в зале, полном слез.

Как в тот момент, когда она кричала, лежа на чистейшем мраморе.

Как в тот момент, когда он стоял и смотрел.

— Ты отказалась от еды, — закрыв сознание стенами окклюменции, Драко прервал их разговор.

Не в этот раз, не в этот час. Вернее... Снова. «Никогда».

— Думаешь, умереть от голода быстрее?

— Мне не хочется, — ответила она. — Меня тошнит.

Ее глаза казались браком на погрязшем в грязи камне. Сделанной ошибкой, прикрепленной не к тому прекрасному созданию — скульптуре, — изваянию. Веснушки, некогда блестящие на коже, посерели. Глаза впали. Скулы выпирали, искривляя бледное лицо.

Она была на грани смерти — той, которую заметит в данный миг даже слепой.

Увидит и почувствует. Сможет потрогать.

Странность.

— Голод лишь усилит боль, — оставил он, подойдя ближе. Его тело опустилось в кресло, замерло, расслабилось и отдалось — само собой — на волю ее прихоти или приказа, ожидая действий. Словно Драко был для нее кем-то — значимым и близким. Словно оставаться здесь являлось важным — для него.

— Ты так и не ответил на вопрос, — неспешно обернувшись, выдавила Грейнджер, и он понял, про какой она вопрос.

Драко никогда не пытался верить во весь этот бред. Маггловский бог, некогда живший Мерлин. Все предписано, известно и предрешено.

Что сделала бы, зная, что она умрет в тот день, — велением руки того, с кем ее сын дружил так много лет, — Нарцисса?

Изменила бы решение однажды Дафна?

Нет.

Он знал. Он понял.

И в это мгновение он ненавидел Грейнджер еще и еще.

Он поступил бы, как она.

В тот блядский год, в тот блядский шестой курс, когда все его дни были омрачены желанием избавиться от этой жизни, Драко думал — много — именно о ней и именно о нем.

— Ты сделала ошибку, заявившись ко мне в клинику, — отрезал Малфой, и он понимал, как жалко в самом деле он звучал, как он пытался защититься. От нее и от себя.

— Я никогда не знала, что сказать, когда в детстве игра в вопросы доходила до него, — не обратив внимания на обозленные слова, продолжила с легкой полуулыбкой Грейнджер. Гермиона. Драко не думал даже в мыслях о возможности назвать ее именно так. — До этого вопроса.

Луч проекции чернеющего сердца потемнел — Драко заметил. Мышцы гулким топотом неравномерно трепетали.

Бурый цвет — ее оставшихся до конца дней — горел, пылая отражением в потерянных глазницах.

Громко выдохнув, Малфой призвал ее оставленную карту и раскрыл.

Зачем?

Он видел каждую указанную цифру ее сделанных анализов — он помнил. В боковом кармане все еще лежал подробный скомканный отчет.

Зачем?

— Тебе нельзя было пить Оборотное, — сказав об этом, Драко замер.

Почему он это произнес?

Блядский абсурд — опять и снова. Помутнение рассудка. Парадокс.

Мог ли Малфой хоть раз за свою жизнь — даже в страшнейшем сне, в галлюцинации, в пьяном бреду, под пытками — представить, что однажды Гермиона Грейнджер придет к нему умирать? Просить. И умолять.

О своей смерти.

— Где Поттер и Уизли? — спросил он, переведя свой взгляд на ее впившиеся в него веки.

Она изучала — пристально — его. Смотрела долго, глубоко и прямо. Она почти заглянула вглубь.

— У тебя в клинике ужасные подушки, — выдохнула Грейнджер, и он заторможенно моргнул. — Тебе стоит их заменить.

— Что?

— Они неудобные, — бросила Грейнджер тихо и перевела зрачки на дверь. — Ты сам на них лежал?

Все и в действительности было невозможным.

Невозможно, чтобы Малфой в этот миг сидел именно здесь, в этой палате, рядом с умирающей гребаной Грейнджер — умирающей от ебаных последствий Круциатуса его сошедшей с ума тети. Невозможно, чтобы в этот миг они беседовали о подушках в его клинике, как будто они собирались с ней каждое воскресенье и бок о бок говорили о цветах.

И невозможна жизнь, в которой Драко Малфой молча ожидал финала ее слов, не зная, какой из вопросов будет следующим.

И невозможна жизнь, в которой все происходящее и вправду было с ним.

— Ты отказалась от сиделки, — подаваясь вперед, Малфой низким голосом проговорил. — В чем смысл твоего здесь пребывания?

— Ты знаешь мой ответ.

— Так же, как ты, блять, знаешь мой, — прорычал он, но ее взгляд не оторвался от привычной точки. — Это тебе не отель, — не останавливался он. — Я и так сделал исключение, не вышвырнув тебя отсюда вон. Тебе была назначена сиделка, но ты отказалась. Тебе была назначена поддерживающая терапия, но ты не позволила даже начать, — хрипло говорил Драко. — Какая у тебя причина оставаться в моей клинике? Ты занимаешь чье-то место. Неужели все твое великодушие было подобно храбрости, Грейнджер? Таким же напускным.

— Почему ты вернулся? — вдруг негромко выдавила она, вновь заставив Драко задохнуться. — Если ты уехал, — пояснила она тихо. — Почему вернулся?

Блять.

— Пожалуйста. Малфой, я умоляю.

— Пошел нахуй.

Блять.

Поднявшись рывком с кресла, Драко хмурой статуей возвысился над ней — стоя прямо перед проекцией темнеющей и бьющейся надрывным ритмом мышцей, распаляя воздух и сгущая тени, — вновь.

— Освободи палату, Грейнджер, — грубым голосом он прохрипел. — Я аннулирую твой ебаный контракт, можешь не беспокоиться.

Гребаный вздор. Или же повод. Скрытое желание. Блядский обман.

— Мне нужно...

Что, если в тот день или в ту ночь он должен был узнать — о чем-то?

Что, если в тот вечер или утро все — в действительности — оказалось вновь предрешено?

— Ты все еще меня ненавидишь? — усмехнулась она. Грустно. Или, может быть, ему казалось. Или, может быть...

— Мне наплевать на тебя, Грейнджер, — отозвался он. — У тебя нет ни одной, даже самой мелкой причины, чтобы находиться здесь, — сузив свой взгляд, дополнил Малфой. — И я тебе об этом говорю не как твой школьный враг, а как целитель. Покинь клинику.

— Мне некуда идти.

Казалось, что все окна в душной комнате в одну секунду распахнулись, и казалось, что весь воздух обратился в прах. Хлынувший ледяным потоком — летний. И остывший несколько веков назад.

Малфой безмолвно оставался рядом — словно камень, словно тень.

Слова застыли где-то глубоко. Он почти выдавил из себя: «мне-то что?», или «проваливай», или...

Но вновь не смог.

И темная вуаль накрыла оба тела.

Магия — запретная.

Смерть — наступала.

Его руки — связаны.

Ее — безвольны.

Души — навсегда заточены.

Он должен был в этот момент ей нагрубить. Он должен был на нее наорать, спустить с небес и выгнать, но...

Но Драко Малфой снова и в который раз не мог произнести ни слова.

Молча возвышаясь рядом, он остекленевшим взором наблюдал.

И ждал.

Какой исход у этого произведения?

До боли странный.

Звуки в комнате утихли, слышен лишь усталый стук.

Огни, тянущиеся слева. Темный свет зашедшего заката за окном.

Который сейчас час?

Неважно.

— Где Поттер и Уизли?

Все, что Драко удалось, — сказать, спросить, сдавленно вымолвить.

Как получилось так, что Гермиона Грейнджер оказалась в блеклой комнате с искрящимся от воя смерти цветом?

В одиночестве погасших взглядов за стеклом.

Как получилось так?

— Ты тоже не ответил на вопрос, — негромко прошептала Грейнджер, улыбнувшись. Горько. Или, может быть, ему вновь показалось. Или, может быть...

Спал ли Драко хоть раз на тех самых подушках?

Кажется...

Нет.

Кажется...

Конечно же, ее вопрос в другом.

Что сделал бы в последние дни — жажды — Малфой?

Захотел бы он вернуть — или насильно отобрать — потерянный контроль?

Да или нет?

Единственное, что осталось, и единственное навсегда неукротимое, невластное.

Да или нет?

Он знал ответ.

И она знала — Драко понял это по ее глазам, по дрогнувшей улыбке.

Сука.

Грейнджер всегда знала, куда шла.

— Как долго ты планировала свою эвтаназию у меня в клинике? — сквозь зубы он спросил. Надрывно. Хрипло.

— Не так долго, как ты думаешь.

И снова нет.

— Да неужели, блять? Где твои дружки, Грейнджер?

Она не ответит — Драко понял.

И в который раз неясная фигура укротила хлынувший в палату мрак.

Она молчала — долго. Как и он безмолвно все еще стоял и наблюдал.

Два взгляда, два зрачка, две радужки.

И две столкнувшиеся посреди разрушенного мира одинокие души.

Гул трепета проекции замедлил интенсивность. Ветер замер.

Все осталось неподвижным.

Все.

На несколько секунд.

— Покинь палату, Грейнджер, — разрушая магию и плотность, наполняя кислород привычным ароматом — зной, — устало прошептал осипшим голосом вздохнувший тихо Малфой. — Тебе нечего здесь делать, — он замедлился и помолчал еще пару мгновений, прежде чем сказать: — Найди себе приют.

Шум топота. Стук каблука.

Он вышел из застывшей комнаты — чересчур быстро. Он почти не помнил, куда длинными шагами его привел путь.

Запахи сорванной победы и величия; отобранное право. Шторы — плотные. Во мраке комната сияла под луной.

В детстве Драко мечтал о кабинете папы. Он мечтал, чтобы такой же был и у него.

Щелчок замка. Скрип кожи на хранящем отпечаток тела Малфоя диване.

Все было привычным и все было как всегда.

С тех самых пор — в то лето и в тот выбор.

Верни свое имя, Драко.

Его право.

И цена.

— Я знала, что ты все-таки вернешься, — обессиленно проговорила Дафна. — Блейз не верил, но я говорила, что...

— Лучше бы ты сказала ему о проклятии, Гринграсс, — ледяным тоном перебил сиплые звуки Малфой. — Он ведь думает, что существует способ тебя исцелить.

Она не стала умолять его молчать или пытаться оправдаться. Робкая улыбка и полуприкрытые глаза.

— Ты ведь никогда не влюблялся, правда? — тихо выдохнула Дафна, глядя на него.

Влюбленность. Искра. Жизнь. Желание.

В чем прелести и в чем порок?

Для жизни — самое прекрасное.

Для смерти навсегда существовала лишь любовь.

Влюблялся он? Наверное. Должно быть.

Но он точно знал, что он любил.

До боли пошлое клише. В холодной комнате Драко лежал в который раз на ставшем для него кроватью кожаном диване и был уважаем — снова. Был богат и признан.

Одинок.

Что есть любовь? Два тела, спутанные в нежности и страсти, — пошлость. Две нашедшие друг друга части одной порванной души — клише.

Он знал, что он любил. И не однажды. Но то чувство никогда не шло бок о бок с вмиг сошедшей мыслью каждого зеваки в голове.

Любовь.

Любовь.

Драко любил витающую власть в его ладонях, стоя рядом с телом, полным запахом нависшей смерти.

Драко любил мамин сад, и Драко больше всех любил ее.

Но эта мера не подходила для красивого и вычурного описания. Мир знал лишь пошлую любовь, напитанную стонами и страстью, или...

Может быть, он оказался вновь не прав.

И, может быть, в один из дней он заберет свои слова обратно.

Может быть, в его прикрытых веках наконец рассеется застывший образ и немыслимая — столько лет, — забытая и столь невинная, как детство, чистота вновь неожиданно вернется.

Может быть.

Но до тех пор он будет засыпать в холодном кабинете клиники с карикатурным блеском незаконченной картины на глазах и ожидать неясного момента.

Тускло.

В тусклой комнате сияла далеко за шторами луна.

А Драко Малфой думал об успехе.

Драко Малфой думал о любви и о лежащей девушке в палате.

Той, которая покинет этот мир у него на руках.

*Арт от kangusha — https://drive.google.com/file/d/1xj5FlZXXsDK4zUKxKhDvm8lv6MY_zBP4/view?usp=share_link

Арт от rajel — https://drive.google.com/file/d/1gxyTmQ4BGkiFihGjvJWuel9Crkj9EzPJ/view?usp=sharing