Покаяние и кулак
— Я люблю тебя! — Шен поднёс кулак к расслабленному лицу жены, — люблю!
Рут сползла на пол, на колени, и в отчаянии заплакала.
Шен опустил кулак на стол. Но, к сожалению, не все его удары приходились мимо жены.
Небо серело, а дороги блестели от проходящего мимо дождя. Шен снова бежал в храм. Он беспардонно отворил двери, ввалился в тесное помещение и сел возле батюшки.
— Я очень грешен, очень! — выпалил он, тяжело дыша, уже представляя себе, как одним фактом этой исповеди его грехи будут списаны.
— Погоди, успокойся, — попросил святой отец, и приготовился слушать.
Шен сглотнул, пробежался руками по своим пуговицам, с отпечатком наслаждения на лице рассказал священнику:
— Я снова рукоприкладствовал, снова и снова видел её заплаканные глаза. Её второе имя – Провокация, батюшка. Мне кажется, я скоро бессовестно брошу её, ей боже, и заберу все деньги из дома. Хотя нет, — он сменил тон голоса с грубого на высокий, легко смеясь, — Нет- нет, не правда. Я каюсь. Каюсь.
Он прислонил свой нос к решётке, и стал жаловаться, пока его нос, просунутый через решётку едва ли не стал напоминать хобот.
— Прочти две тысячи раз «Отче наш», — прописал ему батюшка и стал закругляться, — И непременно от двух тысяч, не сотен, запомни, — затем вывалился из двери и пошёл по своим делам.
В следующие выходные ситуация повторилась. Но это не было сюрпризом ни для Шена, ни для священнослужителя. Только лишь жена до сих пор удивлялась и кляла себя «Вот дура, ты же знала, ты же всё знала!».
Шена бесило, что отец ничего не советует и не читает мораль.
Ради социального эксперимента Шен пошёл в буддийский храм: там воспевали мантры и при входе он взял бумажку со стихами. Он отметил про себя, что никогда в жизни с таким упоением не выкрикивал молитвы. Под конец мероприятия ему даже померещилось, что он отмолил всю свою грязь, на какой-то краткий момент. Почудилось, что он очистился, и теперь стал совершенно другим человеком. К слову, он всё делал «очень»: как избивал жену, как давил ноги других людей в общественном транспорте, так и молился. Отчаянно, с яростью.
Перед выходом, к Шену подошёл монах и похлопал по плечу.
— Из тебя будет отличный слуга бога, — кивнул служитель храма, — я увидел в тебе себя в прошлом. Давай я дам тебе десять томов "Жития святых", и ты читай каждую свободную секунду все молитвы из пятой главы вот этой книги, по молитвочке в день, что ли. Бди, не забывай взмаливаться.
Монах откланялся.
И с тех пор, Шен, подхваченный похвалой такого доброго монаха, сам начал им становится. Ему пришлось бросить Рут, выгнав её из квартиры, перестать посещать все места, где они когда-либо пересекались. Это требовало больше энергии, поэтому у него совсем не было сил, чтобы терпеть её бездуховность.
Он поставил себе в планировщик – отмолить всё, что он когда-либо сделал плохого для Рут, покаяться в этот раз по-настоящему, а не как все прошлые разы, на так себе (раз они не сработали). Это было его единственное искреннее желание.
Однажды Шен и Рут встретились в переулке ночью. Сам факт её появления в неположенном месте взбесил его за доли секунд. Шен не выдержал и снова её избил, в этот раз это вышло быстрее, чем обычно, словно автоматическая реакция или эффект собаки Павлова. Шен верил, что настоящие провокаторы могут манипулировать аурой жертвенной энергетики, выводить из себя одним только явлением, движением, взглядом, самим фактом существования. Этим искусством в совершенстве владела его бывшая жена – его злейший камень преткновения между ним и Богом, между ним и просветлением, между ним и вознесением к поднебесным чистотам. Эта женщина всегда ставила себя поперек всех его начинаний, где бы она ни была и чтобы она ни говорила. За это её всегда стоило избить. В это веришь бессознательное Шена, его бессознательные и полностью безотчётные реакции.
И поверх всего этого, как десятый слой гамбургера, это бешенство тоже начинало раздражать Шена.
Столько месяцев, проведенных в духовном росте, а эффекта – ноль.
Тогда он совсем переехал в монастырь, подстригся, сушил на себе простыни при минусовой температуре, скандировал святые тексты, не выпускал себя в женский мир. Также он совершенствовал продолжительность своих медитаций, стоял на шесте на одной ноге по двое суток. Выдержка его росла не по дням, а по часам.
Написал Шен и несколько книг о преданном служении и методичку «Сколько же ещё молиться, чтобы проблема исчезла». И ту, и другую раскупили как горячие пирожки. Никто не мог сравниться с Шеном в энтузиазме к своему делу. Он, к слову, столяр в бывшем, а в нынешнем монах, так ничего больше и не создал, ел за чужой счет, в общине. Для его незаслуженного святейшества готовили номера в гостиницах, омывали стопы, оплачивали трансфер. Его по-настоящему уважали за фанатизм, приложенный в нужном месте – в религии и отменном исполнении ритуалов.
Иногда, в редкие моменты тишины между молитвами, Шена пронзала внезапная мысль, что все его духовные практики – лишь способ убежать от ответственности, спрятаться от того, что он сделал с Рут. Но он тут же подавлял эту мысль новой молитвой, еще более яростной, чем прежние.
И вот, на закате своих дней, когда он стал хилым стариком и уже и не мыслил себя в присутствии женщины, Рут возникла у его почивальни.
— Рут, — сказал он просто.
Она подошла.
— Если бы я сейчас только мог... как хорошо, что я не в состоянии, боже, спасибо тебе за эту немощь, но я снова избил бы эту женщину за эту её рожу, с которой она сейчас зашла, а самое главное – зачем?
Его руки под монашеским одеянием задрожали, выдавая внутреннюю бурю, которую он тщетно пытался скрыть за маской святости.
— Чтобы я не делала. Я пришла, чтобы показать тебе это.
Она достала диктофон, и воспроизвела на нём агрессивную реплику Шена, из их последнего диалога, после стольких лет. За спиной Рут появился журналист, и тут же унес карту памяти на раздирание прессы.
— Ты мстительница и искусный провокатор. Сколько мне ещё молиться, чтобы ты исчезла с горизонта?
— Я долго общалась с психологом и юристом. Сама даже увлеклась религией, читала молитвы. И, знаешь, они были услышаны. В глубине души любой знает и подтвердил бы, что ты поступил плохо, и нет тебе прощения. Но ты живешь и дышишь, после всего, что ты сотворил со мной. Ты так меня изуродовал, что ни один мужчина с тех пор ко мне не подошёл, не посмотрел. Поэтому не удивляйся же, что я всё ещё помню о тебе, «драгоценном» моем опыте. Ты убил меня ещё тогда, в первую неделю избиений. Прикрой свои глаза и внутренне прочувствуй это, сердцем – что ни одна супербожественная молитва не избавит тебя от этого. Поэтому я пригласила сюда органы власти, и прошу их заключить тебя под стражу и, впоследствии, на пожизненное и придать казни, в идеале. Думаю, это будет логично. И гештальт мы с тобой закроем наконец, и ты меня не увидишь более.
Рут развернулась к нему спиной в полупрозрачном платье, слишком откровенном на взгляд Шена. Сквозь платье просвечивало множество порезов, синяков, отметин – старых шрамов. Он посмотрел ей в один глаз, тот, который по его вине, отсутствовал в глазнице и тьма внутри этой кожаной скукоженной расщелины подмигнула ему.
Рут вышла из почивальни, становилась всё дальше от Шена, удалялась. И Шену так сильно хотелось продать всё своё духовное прошлое, чтобы догнать и избить её. Да, потому что это она втянула его в отношения с собой, она звонила, приходила, писала. Он был жертвой её жертвенности, и он умер в тюряге в собственной луже крови через три года после заключения, когда ему воткнули нож в спину. В тот день, когда она позвонила, чтобы заплатить за его освобождение, а он предпочёл остаться в столовке, лишь бы не видеть её лица.