Осень
Снаружи воют, кричат, ходят кругами, затихают, а потом опять прибегают и ломятся, царапают дверь, в слезах умоляя впустить. Но Янка совсем не обращает на это внимание, то, что снаружи, она уже похоронила и завтра утром закопает ее окоченевший труп... Если найдет, возможно, ее утащит в лес и разорвёт на части зверье... Возможно... Было бы неплохо.
Тяжело вздохнув, вытирая рукавом старого свитера кровь с разбитого носа, думает, что той за дверью намного хуже, и совсем не радостно становится от мысли, что не смертельно.
Поднимая с пола коробок спичек, указывает сестре сначала на плачущего ребенка, потом на все сломанные и разбитые вещи, коротко командуя:
— Заткни его, потом убери здесь.
Та сама чуть ли не плачет от страха, но кивает, дрожащим голосом начиная уговаривать мелкого заткнуться и с жалостью, какой-то безнадегой посматривая в сторону двери.
Янку это бесит, рявкает, чтобы прекратила. Брат совсем не ведется на уговоры, а от Янки начинает орать еще сильнее. Сестра смотрит так, будто та ее тоже прикончить хочет. А Янка хочет. Всех их перебить хочет. Бесполезный, блять, никому не нужный груз, который приходится тащить.
З а ч е м?
Ответа на этот вопрос она так и не нашла.
.
.
.
Через часа три все затихло, стемнело.
В доме лишь треск в печи, да дрожащие от ветра стекла в деревянной раме.
Янка гладит старую, полуслепую-полуглухую собаку, смотрит в стену.
Еды не осталось почти... Дров тоже.
Все к зиме такими темпами передохнут. Эти то ладно, не поймут даже, а собаку Янке жалко.
Треплет ее по голове, устало улыбаясь, совсем тихо говорит, вместе с тем решаясь на рискованный и достаточно опасный шаг "ну что, старая, завтра в город пойдем, может чего найдем, а?"
Старая не слышит, зевает, пододвигаясь ближе к печки, зато сестра тихо охает и Янка не без раздражения, громче, для нее повторяет:
- утром в город пойду, эту дрянь, если приползет опять под дверь скулить, даже не думай впускать.