Лето
Солнце не светило — оно палило, методично, без жалости выжигая последние капли жизни. Воздух густой, вязкий дрожал над землей, как над тлеющими углями, а ветер — горячий поток воздуха — не охлаждал, лишь нес с собой новую волну жара.
Жужжание мух в знойной тишине над очередным, пока еще не высохшим до конца звериным трупиком, их ленивое копошение и блестящие черные тела, отливающие синевой, забившиеся во все щели маленького тела, нарушило чужое тяжелое прерывистое дыхание и топот лап по раскалённой земле.
Рассекая невероятной величины поле, Псина добегает до границы, шумно обнюхивая свои владения.
Тело недавно растерзанного ради забавы ей зверька, с кишащей внутри его новой жизнью, привлекло ее внимание всего на пару секунд. В следующие же она вновь бросилась вперед, играя на перегонки с горячим потоком воздуха.
***
Поле начиналось там, где кончалась последняя чахлая рощица леса, и, казалось, тянулось до самого края земли. Трава, высокая и жесткая, колыхалась, ломаясь под движениями огромной, не по-звериному сложенной собаки.
Псина тормозит, лишь завидев на горизонте, в дрожащей дымке странные человеческие силуэты, медленно, ритуально двигавшихся кругами, почти сливавшихся с пейзажем.
"Младшие".
Псина знала, что если подойти еще чуть-чуть ближе, в нос ударит сладковато-приторный запах разложения, а жужжание мух на окраине покажется сущим пустяком. Там, вдали, оно сливалось с горестными мольбами о прощении, создавая воистину жуткое впечатление.
Псина завывает в такт младшим и несется вперед, радуясь. Догонялки принимают новый оборот.
.
.
.
...
Земля здесь была плотной, сухой, каждый удар лопатой сопровождался глухим стуком, будто копали не почву, а окаменевшую плоть. Взмокший от пота и в полуобморочном состоянии подросток, последний раз вонзив лопату в грунт, облокотился на нее, пытаясь перевести дыхание, и боязливо оглядывал море золотых колосьев. Рядом, под зонтом, на примятой траве в тени, замерла белая, будто из фарфора куколка. И лишь стоило зашуршать высокой траве вдали, заслышать отдаленное тяжелое собачье дыхание, подросток испуганно, в ужасе хватает свою лопату, будто не было этой пятисекундной передышки.
Но Псина на него не смотрела, с жуткими хрипящими попытками отдышаться она валится в тень около куколки. Каждый ее вдох свистит где-то глубоко, вязнет в мокрой трубке гортани. В ушах — мерный, навязчивый гул крови, смешанный с глухим стуком сердца.
Полчаса она лежит молча, выравнивая дыхание и наблюдая за размеренной работой Сопли.
Тот давно уже не решается задавать вопросов о бессмысленности порученного ему занятия. Псина сказала надо — значит надо. Даже если это всего-навсего для ее увеселения.
Всполна отдохнув, она разевает свою огромную пасть в зевке и медленным, хрипящим, нечеловеческим голосом произносит:
— Кнчай, Спля, порра смтываться, млдшие скорро будт.
Радостный, что наконец пытка под палящим солнцем подошла к концу, подросток с ужасом в глазах смотрит на обнажившую в радостном оскале собачью морду, на смену ей пришла новая, более ужасная и изощрённая звериная забава. "Да вы издеваетесь!"
Схватив свою лопату и спотыкаясь на ровном месте, Сопля бросается вперед под хриплый, нечеловеческий смех Псины.
Та же, ухватив куколку за рукав белого платья, тянет ее вперед, вслед за убегающим, домой.
.
.
.
Вскоре маленькие темные фигурки, размером с деревянных солдатиков в высокой траве, вновь замаячили позади.
Куколка, до этого послушно идущая следом за тянущей ее Псиной, оборачивается и смотрит своими стеклянными светлыми глазами на них. На секунду в них мелькает что-то похожее на жалость и тут же несвойственная для куколки эмоция исчезает с фарфорового лица, возвращая на место свой пустой, отсутствующий взгляд.
Снова переводя внимание на Псину, она тихо, звенящим от непривычки лишний раз открывать рот голосом, будто не ожидая ничего в ответ, интересуется:
— Как думаешь, ОНА их когда-нибудь простит?
Псина в ответ издает хриплые булькающие звуки, напоминающие смех и короткое «нет».
.
.
.
Оставшийся путь под безжалостным солнцем и удушающей жарой они прошли молча.