«Я потеряю всё...но не их»
***
Я открываю глаза медленно — будто сквозь воду. Потребовалось несколько секунд, чтобы туман перед глазами рассеялся и белый потолок приобрёл форму. Свет здесь слишком ровный, слишком стерильный, без тёплых теней, которые падают утром через занавески в нашей спальне.
Я пытаюсь вдохнуть глубже — воздух пахнет антисептиком и пластиком, от него немного першит в горле.
«Где...я?..»
Память резко вспыхивает: крик, свет, боль, мои пальцы, сжимающие простыню, и собственный сорванный голос: «Где мой ребёнок?!». Меня словно ударяет током. Я реагирую инстинктивно — ладонь автоматически ложится на живот.
Пусто. Мой живот...он всё ещё есть, но в нём уже никого нет.
В груди что-то болезненно дрогнуло, будто провалились сразу все органы. Я резко приподнимаюсь — но острая боль пронзает низ живота, и тело оседает обратно на подушку, как тряпичная кукла. Во рту горько, в виске тяжёлая, горячая пульсация.
Я медленно поворачиваю голову. Палата. Большая. У слишком белых стен нет ни одной фотографии, ни одного знакомого предмета. Рядом — катетер, стойка с капельницей, закрытые шторы, длинный провод от датчиков. Столик. Он пуст. Ни моей сумки, ни телефона.
— Минхо?.. — звучит едва слышно. Сухо. Как шуршание бумаги.
Снова тишина.
Я пробую сесть ещё раз, медленно. Ноги опускаются на пол — холодный, немного шероховатый. Всё тело словно тяжёлое, будто я в него ещё до конца не вернулась. Пульс бешено бьётся в ушах.
— Минхо... — уже чуть громче, с надрывом — снова ни одного шага за дверью. Никто не реагирует.
Спустя несколько долгих секунд дверь, наконец, приоткрывается. Медсестра — молодая, волосы уложены в аккуратный пучок под синим чепчиком, глаза ровные, профессионально-нейтральные.
— Доброе утро, госпожа, — спокойно, почти механически. — Вы проснулись вовремя. Сейчас мы проверим показатели.
— Где он? — я не сдерживаюсь. — Где мой ребёнок?
Медсестра не смотрит мне в глаза. Она вешает на палец датчик сатурации, проверяет давление и только потом говорит:
— Ваш сын в отделении интенсивной терапии. Его состояние...стабильное.
— Я хочу его увидеть. Немедленно. И...мой муж должен быть здесь. Минхо...он...он был со мной?...
— По поводу вашего мужа мне ничего не сообщали, — голос мягкий, но отдалённый. — Осмотр проводится через врача. Сейчас вам нужно восстановиться.
Она делает запись в карту, холодно вешает её на край кровати — и выходит, даже не дожидаясь моего ответа. Дверь за ней закрывается тихо — слишком тихо, как будто кто-то вырезал наружный мир.
Я вдыхаю, выдыхаю, пытаясь заставить сердце замедлиться. Пальцы нервно сжимают край одеяла — и я только сейчас замечаю, что мои руки дрожат.
«Почему она ничего не сказала про Минхо? Почему госпожи Ли нет рядом? Почему...так тихо?»
Я медленно обвожу взглядом комнату и вдруг понимаю: здесь нет ничего моего. Ни телефона, ни документов, ни даже следа от того, что на мне была одежда — вся она исчезла. Меня будто стерли — оставили только тело, перевязанное после родов, в больничной рубашке, и эту кровать.
Я делаю попытку встать — осторожную, по сантиметру. Колени подгибаются, но я всё-таки удерживаюсь, опираясь на тумбочку. Голова кружится, но я силой заставляю себя шагнуть к двери. Мне нужно хотя бы проверить коридор. Нужно убедиться, что я не одна. Что мир ещё существует.
Я открываю дверь на пару сантиметров и заглядываю наружу.
Белый коридор. Несколько человек проходят мимо — врач в очках, санитар с каталкой, женщина в форме несёт папку с документами. Все проходят, ни один не поднимает глаза. Как будто меня там нет. Как будто я — просто фон.
На секунду мне кажется, что я слышу фамилию «Ли». Я напрягаю слух...но разговор обрывается, будто нарочно. Холод медленно ползёт по позвоночнику, ещё не боль — но уже что-то тянущее, липкое.
«Что происходит? Почему такое ощущение, будто меня отделили от всего...от всех?»
Я обхватываю себя руками. И впервые за долгое время мне по-настоящему страшно. Не за себя. А за них. За него. И за маленькую жизнь, которую мы только начали.
Я медленно закрываю дверь и возвращаюсь к кровати. Тело откликается тупой болью, но боль — не главное. Главное — странная, липкая тишина, которая будто прилипла к коже.
Я присаживаюсь на край матраса и прижимаю ладонь к животу. Сначала — просто чтобы почувствовать, что внутри всё спокойно. А потом — потому что боюсь, что иначе распадусь на части.
Конверт.
Эти картины всплывают сами — будто кто-то разворачивает их у меня перед глазами. Портрет отца. Портрет Минхо — перевязанный похоронной лентой. И...часы. Его часы. Липкие, тяжёлые, красные от крови.
Я сглатываю и осторожно закрываю глаза — только на секунду — и сразу же открываю, потому что от этого становится ещё хуже. Я знаю, что это не просто чья-то шутка. Я знаю, что что-то случилось. Настоящее.
Он обещал звонить каждый час. А теперь телефон выключен. Он исчез. И ещё...госпожа Ли. Она ехала вместе со мной...а её нет. Ни её пальто, ни бумажной чашки с кофе, как след от её пребывания здесь. Как будто её даже и не было.
Дверь приоткрывается — я вскидываю взгляд, сердце подпрыгивает... Но это снова только медсестра. Она тихо оставляет поднос с бульоном, не поднимая глаз, и так же тихо выходит.
Я даже не успеваю спросить. Может, она специально не даёт мне возможности заговорить.
Я долго смотрю на закрытую дверь, и каждый миллиметр этой белой поверхности начинает казаться мне угрозой. Я наклоняюсь вперёд, трону рукой живот — он слегка дёргается, будто откликается. Я выдыхаю дрожащим ртом:
— Тихо...малыш...я с тобой. Я найду папу. Обещаю...
Но внутри — пустота. И самое страшное в том, что впервые за всё это время я чувствую:
я действительно осталась одна.
***
Время словно остановилось. Словно весь мир вокруг решил тоже исчезнуть. Моё тело не слушается меня. Внутри жжёт. Я хотела собрать себя, словно по частям и хоть что-то сделать, но все попытки вели меня в тупик.
Сердце снова начало биться громче, когда дверь тихо приоткрылась. Я подняла голову в надежде — и едва не разрыдалась от облегчения.
— Секретарь Юн...
Он вошёл как всегда — сдержанно, привычно, вроде бы даже тепло. В руках — папка и кружка тёплой воды.
— Госпожа... — голос мягкий, усталый, почти заботливый. — Как вы себя чувствуете? Вы так сильно напугали...
Я почти захлебнулась воздухом.
— Минхо...где он? — выдохнула я, сразу потеряв контроль. — Пожалуйста, скажите, что он в порядке. Он звонил вам? Он жив?
Юн поставил кружку на тумбочку, всё так же ровно, аккуратно — как будто ничего не случилось. Слегка наклонился, поправляя подушку у меня за спиной:
— Осторожно, не напрягайтесь, госпожа. Вам ещё нельзя волноваться...
— Где он?! — я почти закричала. — Скажите мне, что с Минхо всё хорошо!
Он медленно выпрямился. И всё ещё с этим спокойным, даже мягким выражением лица произнёс:
— Зачем вам тот, кто уже мёртв?
В первую секунду я подумала, что ослышалась. Это не могло прозвучать. Просто не могло.
— Ч...что? — прошептала я, не чувствуя губ.
Юн посмотрел на меня прямо, уверенно, будто это был любой другой рабочий разговор.
— Господин Ли Минхо погиб, госпожа, — сказал он ровно. — Не стоит тратить силы — ни ваши, ни ребёнка.
Меня будто ударили в грудь. Мир качнулся. Горло сомкнулось так, что я не смогла вдохнуть. Я почти не дышала, когда прошептала:
— Ты...врёшь...
Он не стал спорить. Как будто это было очевидно. Просто тихо продолжил:
— Знаете, ваш отец многому меня научил. Я служил ему, как никому другому. И очень хотел быть верным и вам. Пока...вы не выбрали другой путь. Вы предпочли этого монстра.
В этот момент дверь уверенно открылась. Я резко повернула голову.
В дверях стояла она — моя мачеха. В дорогом пальто, в идеальной укладке, с тем самым взглядом — холодным, ядовито-спокойным.
Она вошла, не торопясь, как будто это её собственная палата:
— Господин Юн выбрал правильную сторону, в отличие от тебя, Лора.
Я замерла.
— Секретарь Юн...что это значит?.. — голос дрогнул, будто не слушался. — Почему вы...? Эта женщина... Неужели...всё это время...это вы?..
Он даже не опустил глаза.
— Всё верно, госпожа, — произнёс спокойно. — Вы сделали ошибку...
— Давай к делу, — перебила мачеха, с ленивой усмешкой оглядывая палату. — Слушай внимательно, Лора. Если хочешь, чтобы твой отпрыск выжил...и чтобы то чудовище, — она презрительно выдохнула это слово, — вернулся к тебе живым, ты просто переписываешь корпорацию на меня. И живёшь себе дальше в своём "счастливом семейном гнёздышке".
Я буквально окаменела. Казалось, даже сердце перестало биться. А потом...боль. Такая, как будто кто-то сунул руки прямо в грудную клетку и начал медленно, с наслаждением сжимать.
— Как...вы...могли... — я едва держалась, слова хрипели и рвались.
Мачеха лишь слегка склонила голову, как учитель, смотрящий на глупого ученика:
— Я ведь предупреждала тебя, что заберу то, что мне принадлежит. А ты — просто помеха, Лора.
— Вы не... — я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Хотите компанию? Хорошо. Я отдам вам всё, что у меня есть. Но только после того, как Минхо и мой ребёнок будут рядом. Целы. И. Невредимы. Я не подпишу ни одного документа, пока...
— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, — холодно обрезала она, приближаясь, будто хищница. — У тебя есть два варианта: спасти их...или дать им умереть. Всё очень просто.
Юн сделал шаг назад, поправляя манжет, будто в этом не было ничего необычного. Его голос был почти вежливым — как всегда, когда он докладывал мне по документам:
— Я подготовлю все бумаги и вернусь завтра, госпожа...Ли, — он намеренно выделил мою новую фамилию, как будто это уже не принадлежит мне. — Надеюсь, вы примете правильное решение.
Они повернулись и, не торопясь, вышли, будто знали — я даже не встану. Дверь закрылась тихо, почти ласково. Я осталась сидеть в полной тишине. Только гул в ушах.
Секретарь Юн...
...мой отец...
Минхо...
...ребёнок...
Я впервые за долгое время не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Казалось, мир просто вытащили из-под ног. И я падаю. Медленно, но неотвратимо. Только одна мысль билась в голове, как пульс:
«Я не позволю им. Я не позволю.»
Дверь за ними ещё тихо дрожала, когда я медленно заставила себя подняться. Всё внутри горело — низ живота тянуло, будто кто-то впивается изнутри раскалёнными пальцами, голова пульсировала, а горло сжалось так сильно, что каждый вдох давался с хрипом. Но я не могла сидеть.
«Ему больно...он один...и если они заберут его тоже...»
Я прижала ладонь к животу — не туда, где раньше был малыш, а чуть ниже...как будто тянулась к тому месту, где он теперь живёт отдельно от меня.
— Я должна его увидеть... — выдохнула одними губами. — Должна...
Пошатнулась, но всё-таки поднялась. Каждый шаг отдавался отдачей в спине и во всём теле, но я шла. Прямо в дверь, прямо в пустой коридор, босыми ногами по холодному полу, будто одержимая только одной мыслью: моему сыну нужна я.
Коридор вытянулся передо мной как длинный немой тоннель — белый, без окон, с отражением ламп на полу. Я шагала почти на автопилоте, каждой клеточкой чувствуя: если остановлюсь сейчас — больше не встану.
— Госпожа! — чей-то голос сбоку. Медсестра — та самая, дежурная. Она выскочила из сестринской, недоверчиво глядя на меня. — Вам нельзя! Вы ещё слишком слабы, вам нужно лежать!
— Отведите меня к ребёнку, — голос почему-то сорвался на низкий, сжатый от слёз. — Пожалуйста...пожалуйста...я должна его увидеть... Я должна знать, что он жив.
Медсестра попыталась взять меня за локоть, но я резко выдернула руку, отступив назад, как зверёк в ловушке.
— Или я дойду сама...или вы проведёте меня, — прошептала я, едва переводя дыхание.
Она молчала пару секунд — а потом, кажется, просто сдалась.
— Хорошо... — тихо сказала она и мягко взяла меня под локоть. — Но вам нужно надеть одноразовую шапочку и халат. Здесь строгий режим, особенно для младенцев с недовесом.
Я кивнула — словно ребёнок — и позволила ей провести меня по коридору. По пути она молча подала мне тоненький голубой халат и шапочку. Я дрожащими пальцами натянула их на себя. Каждое движение давалось с трудом, но во мне уже не осталось сомнений.
Перед двойными стеклянными дверями медсестра остановилась, ввела код и слегка подтолкнула меня вперёд:
— Он второй справа...с голубым браслетом.
Я сделала шаг...и всё вокруг будто смолкло. Вдоль стены стояли прозрачные инкубаторы — внутри крошечные тела, мягкий белый свет, приглушённый писк аппаратов, тонкие трубочки, прикреплённые к крошечным ручкам. И среди них — мой. Мой мальчик.
Такой маленький...слишком маленький. Тонкие ручки, прозрачная кожа с голубым оттенком, крошечные пальчики, сжимающиеся время от времени. Он дышал неровно, через маску, и животик поднимался так медленно, что на секунду я подумала, что он остановился.
Я прижала ладони к стеклу инкубатора, как будто могла согреть его, передать тепло через стекло. Горло мгновенно перехватило.
— Малыш... — сорвалось тихо, почти беззвучно, и слёзы сами покатились по щекам, падали на ушитый ворот халата. — Родной...прости...прости, что тебе пришлось прийти в этот мир так рано...
Он чуть шевельнулся — совсем слегка, как будто услышал, и в груди у меня что-то оборвалось.
— Я не дам тебя в обиду, слышишь? — шептала я, почти касаясь лбом стекла. — Я найду твоего отца. Я спасу вас обоих...только держись. Пожалуйста...держись... Мама защитит тебя. Обещаю.
И в этот момент внутри, сквозь боль, сквозь ужас и отчаяние, впервые с самого начала всего этого ада, вспыхнуло что-то другое. Тихое, горячее...как маленький огонёк.
«Я не сломаюсь. Не позволю.»
Пусть весь мир обрушится — я всё равно доберусь до него. До них обоих.
Я ещё долго стою у стекла, будто пытаюсь дышать вместо него, когда медсестра осторожно касается моего плеча.
— Госпожа...вы уже очень долго здесь. Вам нужно вернуться в палату. Пожалуйста.
Я медленно качаю головой. Губы дрожат, и вместе с дрожью из меня вырывается:
— Я не уйду. Вы...вы не понимаете. Они хотят забрать и его тоже.
Медсестра замирает.
— Госпожа...никто не хочет...
— Они уже забрали отца моего ребёнка! — рвётся из груди. Мне всё равно, кто и что слышит — голос хриплый, сорванный. — И теперь заберут его. Вы не понимаете?! Моего сына хотят убить!
Медсестра делает шаг назад — испуганный взгляд, быстрый жест кому-то за дверью. Я прижимаюсь ближе к инкубатору, будто своим телом могу закрыть его от всего мира.
— Не подходите! Я не уйду! Я не оставлю его! — голос почти срывается в плач. Слёзы уже текут без остановки, но я их даже не вытираю — руки плотно лежат на стекле.
Сразу появляется ещё один медицинский работник. Потом второй.
— Госпожа, пожалуйста. Вы навредите себе и ребёнку. Вернитесь в палату...
— Нет! — в груди всё сжимается от ужаса. — Не трогайте меня! Не трогайте моего сына!
Санитары берут меня под локти. Я пытаюсь вырваться, но тело ещё слабое, и каждое движение отдаётся вспышками боли.
— Отпустите! Вы не имеете права! Я должна быть рядом! Он один! Вы слышите?! Один!
Краем глаза вижу, как один из них делает быстрый жест, и холод металла касается запястья — браслет-катетер. Что-то холодное, резкое входит в вену. Всё внутри начинает тяжело вибрировать, будто размывается.
— Нет... — выдыхаю я. — Не смейте...не смейте...пожалуйста...
Инкубатор исчезает в размытой дымке. Свет расплывается, белые стены превращаются в бесконечный коридор. Я слышу свой собственный хриплый шёпот — не слова, а просто звук — как будто ещё пытаюсь удержать реальность.
«Не забирайте его...пусть живёт...я его спасу...»
Последнее, что вижу, — маленькое тело под кислородной маской. И тонкий, едва заметный толчок в его крошечной груди. Потом — темнота...