VII
И вот Касум снова в Сагопши. Лежит на арбе в самом центре села. Народу вокруг не счесть. Тут и мужчины, что идут с молитвы, женщины, возвращающиеся с базара… Здесь же толпятся дети.
– Да простит тебя Всевышний! – бормочет каждый, кто вновь подходит.
Некоторые в ужасе отводят глаза: пуля изуродовала лицо Касума, разорвала ему щеку.
– О Дяла! – часто вскрикивают женщины и тут же спешат уйти.
Только дети не спешат уйти. Они теснятся у самой арбы.
Не все сельчане знали Касума. Вечно занятый делом, он за годы работы у Саада почти никогда не выходил на майдан. А сейчас, изуродованный, и на себя-то не похож.
– Откуда он родом? – спрашивают некоторые.
– Кто его убил?
– Казаки из Магомет-Юрта.
– А зачем к нам привезли?…
Встав на ступицу колеса, Хасан смотрит на убитого, на хорошо знакомую шубу. Не шуба – он бы, возможно, не узнал Касума.
Хасан молчит и часто косится на Хусена, чтобы не проболтался.
На площади появляется фаэтон пристава. Рядом с ним восседают старшина Ази и человек из Магомед-Юрта.
Встав в фаэтоне, старшина сказал:
– Люди, с вами будет говорить… пирстоп!
– Мы слушаем! – загомонило несколько голосов.
Старшина повернулся так, чтобы его все видели, когда он будет переводить слова пристава.
– Пирстоп говорит, чтобы вы прекратили воровство.
– А кто занимается воровством? – спросил Исмаал.
– Кто, спрашиваешь? Мы, ингуши. Видишь того, что лежит на арбе? Его убили этой ночью, когда он угонял лошадей из Магомет-Юрта.
– Сколько лошадей у него было? – спросил из толпы.
– Сколько бы ни было, какая разница?
– Не перебивайте, пусть говорит, – урезонивали старики.
– Зачем он поехал воровать? Вы думаете, казаки позволят вам безнаказанно грабить их? Нет, не позволят! С каждым поступят, как с ним, – Ази показал на арбу. – Царь не дня того поселил казаков на этой земле, чтобы вы грабили их.
– Мы никого не грабили, и зря вы нас обвиняете, ты и твой царь! – бросил Исмаал.
– Что он говорит? – пристав сердито взглянул снизу вверх на старшину.
Ази перевел. Выслушал его, пристав повернулся к Исмаалу:
– Кто весной угнал лошадей у казаков? Может, и этого не было? И это зря говорим?
– Вот то-то и оно! Кто угнал? – вопросом на вопрос ответил Исмаал.
– Кто угнал? – повторили за ним несколько голосов.
– Мы не угоняли! – забеспокоились люди. – Почему должны отвечать за других?
– Мы не обязаны охранять хозяйства казаков.
Ази перевел приставу.
– Казаки и сами хорошо себя охраняют, говорит пирстоп, – прохрипел Ази, – а кто не верит, пусть посмотрит на того, кто лежит в арбе.
Мужчины еле сдержали себя, слушая эту хвастливую болтовню пристава и его прихлебателя. Исмаал опять не стерпел:
– «Лежит в арбе, лежит в арбе»! Что вы гордитесь этим? Человека убить легко. Да и неизвестно еще, за что убили.
– Значит, по-твоему, его ни за что убили? – спросил Ази.
– Не могли без причины убить, – забормотал Шаип-мулла. – Клянусь Кораном, не без причины убили!
Мулла посмотрел на стоявшего рядом Торко-Хаджи, пытаясь догадаться, какое впечатление на старика произвели его слова.
Торко-Хаджи с явным недовольством взглянул на Шаип-муллу и промолчал. Он стоял в расстегнутой абе[47] с засунутыми за ремень пальцами обеих рук и глядел вниз, словно рассматривал свою седую бороду.
Находившийся неподалеку от Шаип-муллы Гойберд прищурил один глаз.
– Чует мое сердце, убитый – мирный человек. Клянусь Богом, мирный, – сказал он как бы самому себе.
– Пирстоп говорит, вы лжете, что убитый не ваш односельчанин, – снова закричал с фаэтона Ази.
– Ази! Ты же наперечет знаешь всех сагопшинцев?
– Я говорю вам то, что мне велено сказать.
– А где твоя голова?
– В могиле моего отца! – рявкнул старшина. Эти слова он обычно произносил, когда злился.
– Вот уж истинно там ее место! – процедил сквозь зубы Исмаал.
Ази услышал и погрозил ему с фаэтона:
– Для твоей головы тоже готово место. И язык твой скоро тебе…
Ази не договорил. Пристав потянул его за полу черкески и сказал:
– Что за базар ты открыл? Что они хотят?
И вдруг случилось непредвиденное: в толпе кто-то заговорил по-русски. Все посмотрели в ту сторону. Сахаров, отстранив склонившегося к нему Ази, тоже удивленно посмотрел туда.
– Он говорит правду, – сказал Малсаг, показывая на Исмаала, – говорит то, что думает народ. Вы привезли к нам неизвестного сагопшинцам человека и хотите обвинить нас в воровстве.
– Кто здесь переводчик, я или ты? – закричал Ази.
– Я не собираюсь заменять тебя, я правду говорю.
– Почему же ты не встанешь сюда, на мое место?
– Это место тебе больше подходит. А мне там нечего делать.
– Не пререкайся со старшим, – погрозил Малсагу посохом Шаип-мулла. И опять, как прежде, посмотрел на Торко-Хаджи.
Но старик и на этот раз не проронил ни слова.
– Старшина не говорит вам правды! – крикнул Малсаг приставу.
– Ну, может, ты расскажешь? – спросил Сахаров. – В чем она, правда?
– Вы знаете, что наши сельчане боятся ездить в Моздок на базар? Хорошо знаете. Хорошо знаете вы и то, что у наших людей отбирают лошадей, а их самих иногда даже убивают! Без всякой вины! Спросите сидящего рядом с вами казака.
Ази замахал на Малсага руками.
– Замолчи. Закройте ему рот, – сказал он по-ингушски, – не то его сейчас свяжут и увезут.
– Пусть говорит, – остановил старшину пристав.
– Весной старика убили! За что? В чем он был виновен? Человек ехал из Моздока, с базара…
– Его у Киевской убили, не у нас! – крикнул казак.
– Какая разница, у Киевской или Магомет-юрта? Казаки убили! Почему же вы его не положили здесь на площади, посреди села? И этот, наверно, такой же вор!
– Как говорит! Словно ласточка[48] – удивленно покачал головой Гойберд, – клянусь Богом, как ласточка! Вот ведь счастливец, по-русски, как сам пирстоп.
Гойберд тяжело вздохнул, вспомнив, что не может отдать Рашида учиться.
– Ты все сказал? – спросил пристав.
– Все.
– Арестовать!
– Я же предупреждал, – забормотал Ази, протянув руки к народу, пытаясь показать, что он вовсе и ни при чем в истории с Малсагом.
– Пусть арестовывают, – говорил Малсаг окружающим, когда, расталкивая людей, к нему приблизились два казака. – За правду я готов идти хоть в Сибирь.
– Молодец! Ты – мужчина! – сказал наконец дотоле упорно молчавший Торко-Хаджи.
Шаип-мулла, как громом пораженный этими словами, забормотал молитву.
Многие вокруг не знали русского языка и не поняли, о чем говорил Малсаг.
– За что его арестовали? – с удивлением спрашивали они.
– Что он сказал?
– Куда его ведут?
Расспросы прекратились только после того, как Ази поднял руку и крикнул, призывая к тишине. Все умолкли. Насторожились.
– Люди, послушайте последнее слово пирстопа…
– Да будет оно у него и впрямь последним! – раздалось из толпы.
– …Если у этого убитого не найдется родственников, – продолжал Ази, – пирстоп велит закопать его в яме, как собаку. Можете ли, спрашивает он, допустить такое, вы же мусульмане?…
– Это он говорит, Ази, а что ты говоришь? – спросил Исмаал.
– Что я должен тебе сказать?
– Не мне, ему скажи. Скажи, что этот человек не из нашего села.
– Я еще не дожил до того, чтобы слушать твои советы! – огрызнулся Ази. – Сам знаю, что и когда мне говорить.
– Когда же ты заговоришь? Когда мертвые из могил поднимутся, так, что ли? – выкрикнул Алайг. – Среди нас есть люди, которые не хуже тебя знают русский язык.
– И у многих из них хватит смелости сказать правду, – добавили из толпы.
– Не перебивайте старшину, пусть говорит, – урезонивали иные.
– Сейчас они все открещиваются от убитого. Посмотрим, как завтра заговорят, когда придут труп выпрашивать! – Пристав угрожающе помахал в толпу тростью, потом ткнул ею в спину кучера: – Поехали!
Фаэтон тронулся. Арба с телом убитого потянулась за ним.
Уже на выезде из села им встретились Саад и Соси. Оба соскочили с бидарок и по-военному отдали честь. Сахаров не ответил им, только кивнул в сторону арбы.
– Посмотри, не узнаешь ли, кто это? – Обратился он к Сааду, даже не взглянув на Соси. Будто того и вовсе тут нет.
Но Соси раньше, чем Саад, кинулся к арбе и сразу понял, что не придется ему резать барана и звать муталимов. Саад по шапке узнал Касума.
– Где его убили?
– Ты знал этого человека?! – вырвалось у пристава. – Хоть один нашелся, признал его!
– Да как же мне не узнать своего работника. Это же тот самый, о ком я говорил вам. Он поджег мое сено и сбежал.
– Благодари их, – кивнул пристав на сидящего рядом казака.
– А конь? Где конь, на котором он ускакал?
– Вернули хозяину.
– Мне никто не возвращал его! – удивился Саад.
– Ты что, спятил? Или спросонок? С чего это тебе его возвращать станут?
– Потому что он с моего двора угнал коня, – ответил Саад, зло покосившись при этом на Соси.
Уж очень ему не хотелось, чтобы в селе узнали подробности происшедшего. Но делать нечего. Пришлось рассказать все как было. Только про деньги Саад сказал, что отдал их Касуму по доброй воле.
Сахаров вопросительно посмотрел на станичника. Тот покачал головой в знак несогласия с Саадом. Пристав помедлил: не очень-то хотелось возиться с этим делом, других забот по горло.
– Ну вот что, – сказал он решительно Сааду. – О коне больше не говори. Если ты так беден, я тебе своего отдам.
– Нет, нет! Не надо! – виновато запротестовал Саад.
– Тогда поступай, как велю. Мы твоим односельчанинам сказали, что это ингуш и убит он за то, что угнал у казаков коня. Тебя я считаю нашим сторонником. А мы стараемся положить конец кражам. Вот так-то! Понял?
– Не сомневайтесь, гаспадын пирстоп, – согласно закивал Саад. – Я не подведу вас.
– И ты держи свой язык за зубами, – погрозил Сахаров Соси, стоявшему с разинутым ртом.
– Га… гаспадин пирстоп, – выдавил наконец из себя лавочник, тоже при этом невольно взглянув на Саада. – И у меня есть к вам разговор.
– Что еще?
Соси помялся с минуту, переступил с ноги на ногу, поглядел на Саада. Но тот, похоже, скорей бы от меда отказался, только не от того, чтобы узнать чужую тайну.
– Ну? – сердито крикнул пристав. – Онемел, что ли?
Вздрогнув от крика, Соси заговорил:
– Есть другой, опасний, чем это… – он показал на арбу.
– Кто же? – ощетинился пристав.
Не решаясь при Сааде назвать Дауда, Соси помялся.
– Кто он, болван? – заорал наконец обозленный пристав, которому и без того было невмоготу от всякого рода врагов – абреков и бунтарей.
– Ты знаешь его, гаспадын пирстоп,– сказал почти шепотом Соси. – Помнишь, он еще из Сибири сбежал?
– А-а, – протянул пристав, вспомнив Дауда. – Где ты его видел?
– На дороге от Ачалуков в Сагопши. Я возвращался из Владикавказа. Он напал на меня. С пятизарядной винтовкой…
– И отобрал товар? – перебил его пристав. – Что же ты, не мужчина, не мог сам себя защитить?
– Нет, гаспадын пирстоп, товар не отобрал…
– Ну так что же он сделал?
Соси осекся. На этот вопрос ему не так-то легко ответить. Не скажешь ведь, что винтовку отобрал и, больше того, чуть штаны не снял. Засмеют. И не только они. На всю Ингушетию себя ославишь…
И Соси вдруг захлопал глазами и сказал, пожимая плечами:
– Ничего не сделал…
– Какого же черта ты мне голову морочишь? Последи за ним. Узнай, с кем дружбу водит, где бывает. Потом доложишь.
– Будет зделана, гаспадын пирстоп!
И Соси тут же подумал: «Надо прежде всего за домом Кайпы последить. Он ведь родственником доводится им».
Дальше фаэтон поехал один. Арба осталась стоять у обочины. Мертвец больше не был нужен приставу. Он велел Сааду и Соси похоронить его.
Едва фаэтон скрылся из глаз, Саад принялся обшаривать карманы убитого работника. Денег не было. «Деньги людям, а мне – труп!» – зло подумал он и сел в бидарку. Ему уже тоже не нужен убитый Касум.
Соси поехал следом.
– Куда вы? – крикнул вдогонку хозяин арбы, чеченец из Пседаха. – Кто же похоронит его?
– Подожди немного. Сейчас пришлем людей из села.
– А вы, я вижу, боитесь божьей благодарности. И называется – мусульмане!
Саад нашел тех, кто ищет божьей благодарности, – несколько мужчин не заставили себя уговаривать. Они вышли с лопатами и направились к кладбищу.
Свою долю благодарности получили и Соси с Саадом. В селе заговорили о том, что они выпросили у пристава труп для похорон, пусть и неведомого им, но правоверного мусульманина.