Часть четвёртая. I
Летнее солнце щедрое. Не успеет взойти – шлет миру тепло. Все живое пробуждается, радуется.
И только Хусен никак не может проснуться. Правда, мать начала будить его, едва забрезжил рассвет. И поручений надавала такую уйму: присмотреть за Султаном, покормить цыплят, уберечь созревшие вишни от мальчишек. И еще что-то, Хусен сквозь дрему не все разобрал и запомнил.
Кайпа с Хасапом уже наверняка перевалили Терской хребет и едут по моздокской дороге, а Хусен все еще не может глаза продрать. Голодные цыплята забежали в открытую дверь и носятся по комнате как оглашенные, а во дворе наготове сидит стая воробьев в ожидании, когда будут кормить цыплят. Но Хусен не слышит ничего: ни цыплячьего писка, ни воробьиного чириканья.
И все же он проснулся. Со двора донеслось мелодичное, нежное пение птицы. Это тебе не воробей и не цыпленок. Хусен знает, кому принадлежит чудное пение. Это иволга. Как-то, когда точно такая же очень красивая птица, величиной почти с голубку, с яркими разноцветными перьями сидела на макушке вишни и беспечно пела свою песню, Хусен незаметно подкрался и убил ее из рогатки.
– Зачем ты убил ее? – с укоризной покосился на него оказавшийся поблизости Мажи и уверенно добавил: – Теперь за это в ад попадешь!
– Ну да! – недоверчиво отмахнулся Хусен.
– Не веришь? Спроси у моего дади.
Побежали к Гойберду.
– Конечно, в ад попадешь! – подтвердил тот. – Это же райская птица! Клянусь богом, райская.
Хусен тогда вернулся домой весь в слезах.
Кайпа долго утешала сына.
– Ты ведь не знал, что она райская! А знал бы, так ни за что бы не убил! Правда?
Хусен кивнул.
– Ты же ведь не знал, что убить птицу – большой грех. Не знал – значит, и бог тебя простит.
Хусен тогда успокоился. Но и по сей день он с болью вспоминает об этом случае и всякий раз, заслышав голос этой птицы или невзначай увидев ее, вздрагивает. Вот и сейчас: сон слетел с него мигом. Пусть поет, сколько хочет, Хусен не тронет ее…
Мать обещала привезти из Моздока мяч. Не сейчас, а в другой раз. Она решила, если удачно продаст таркала,[50] снова поедет на базар, тогда и купит. «Хоть бы продала, – думает Хусен. – Неужели не повезет нам? Люди ведь продают?»
Сегодня Кайпа впервые выехала на арбе. Наконец решилась: продала корову и купила лошадь. Сегодня она привезет муки и подсолнечного масла. Больше ничего. Надо беречь деньги, снова собирать по крохам на корову. Потому что ведь и без коровы не прожить, хотя все говорят, что главное в хозяйстве – лошадь.
В надежде, что мать привезет муки и масла и он тогда досыта наестся вкусных, жаренных на масле чапилгов, Хусен взялся за дело: замочил кукурузных отрубей и дал цыплятам. А пока они клевали, не спускал глаз, чтобы воробьи не подлетали на цыплячий завтрак. Подползший к двери Султан сидел и пристально смотрел во двор. На минуту и он показался брату похожим на цыпленка. Хусен больше не сердился на Султана. С тех пор как мать все же снесла его в какой-то из дворов, где резали скотину, и подержала во вспоротом коровьем желудке, он стал заметно поправляться. Теперь и на ноги встает. Но ходить пока не ходит. Попробует шагнуть, закачается и в страхе тотчас садится и дальше уже ползет.
– Хусен, бапи,[51] – попросил Султан. И когда Хусен протянул ему кусок сискала, он взял, потом показал на красные вишни и захныкал.
– Ну чего тебе? Вишни? Сейчас принесу.
Хусен направился к дереву. Вишни – это можно. Лишь бы не ревел. Он обхватил ствол дерева обеими руками, уже собирался подтянуться, и вдруг услыхал, как его зовет Эсет. Хусен забыл обо всем и побежал к плетню. Сквозь щели на него смотрели два знакомых синих глаза.
– Хусен, иди к нам.
– Что случилось?
– Ничего. Просто так. А знаешь, что мне дади привез?
– Куклу, наверно?
– Тоже мне, куклу! – скривила губы Эсет. – Что я, маленькая?
– Ну что же тогда?
– Догадайся! Что покупают девушкам?
От нетерпения и от радости глаза Эсет горели, как угольки.
– А ты разве уже девушка? – усмехнулся Хусен.
– Ну я же не о том! Просто мне хочется, чтобы ты сам догадался, что мне купили.
– Откуда мне знать? Что я, святой, что ли?
– Ну ладно, так и быть, я сейчас покажу тебе. – Эсет вприпрыжку понеслась к дому.
А Хусен тем временем услышал плач Султана и побежал к нему. Братишка плакал оттого, что на него, распушив свои крылья, кидалась нахохлившаяся квочка. Она уже успела клюнуть его в щеку, и здорово. Султан прижал ладошку к царапине и ревел в голос. Курица хотела было и на Хусена броситься, да вдруг увидела в небе ястреба и затихла.
Наступила тишина. Хусен взял Султана на руки и пошел в сад.
– Ну где ты пропадаешь, Хусен? – крикнула Эсет. – Я ведь жду тебя.
Хусен подошел. Синие глаза смотрели встревоженно. В руках у Эсет была гармошка.
– Что он плачет? – спросила девочка.
– Пока мы с тобой болтали, квочка его клюнула, – сердито ответил Хусен.
– Хорошо, что не в глаз.
– Сказала бы сразу, что тебе купили, я бы не торчал здесь так долго и с ним бы ничего не случилось…
Эсет на минуту помрачнела. Опять Хусен сердится на нее. Но, глянув на Султана, она потеплела и засветилась нежной улыбкой, пожалела мальчонку. Стала утешать. А на Хусена и внимания не обращала, будто его и не было рядом. Султан потянулся к гармошке. Эсет попробовала заиграть. Но стройной мелодии у нее не получилось. Однако и этого было достаточно, чтобы мальчик совсем забыл про свою болячку и успокоился. Даже таких нескладных, отдельных звуков он никогда еще не слышал. Зато Хусен не восторгался этой мелодией.
– Ты играть-то не умеешь! Зачем тебе гармошка? – поджав губы, бросил он.
– Выучусь. Ведь мне только вчера ее купили! – без обиды ответила Эсет.
Султан опять потянулся к гармошке и снова заныл.
– Не тяни свои лапы! – закричал на него Хусен. – Не видишь разве, плетень?
– А вы идите к нам, – позвала Эсет. – Я одна. Никого дома нет.
– Где же ваши?
– Уехали в Моздок. Гармошку тоже оттуда привезли. А что тебе привезут из Моздока? – полюбопытствовала Эсет.
Хусен потупился.
– Ничего. Нам надо деньги копить на корову.
Эсет тоже загрустила.
– Если бы дади исполнил свое обещание и купил вам лошадь, не пришлось бы корову продавать… Потому он теперь и во Владикавказ не ездит – боится встретить Дауда. А как ты думаешь, Хусен, на моздокской дороге он не может встретить дади? А?
– Откуда я знаю?
– Ну как же не знаешь? Он ведь ваш родственник?
– И что, что родственник? – глаза Хусена опять смотрели сердито.
– А ты не знаешь, где он сейчас?
– Зачем тебе? Хочешь донести?
– Я не доносчица.
– Зато твой отец доносчик! Наверное, подучил тебя выспрашивать. Ведь это он тогда донес, будто у нас Дауд! Из-за него и Сями убили!
Эсет нечего было возразить. Хусен прав. Она не забыла, как отец все выведывал у нее, не видит ли она у соседей Дауда. Девочка и тогда понимала, что делал он это не из простого любопытства.
Нет, Эсет не станет возражать Хусену, не будет ссориться с ним.
– Идем к нам. Мне скучно, – попыталась она перевести разговор.
– Отчего же скучно? У тебя гармошка, вот и весели себя!
– Мне и с гармошкой скучно!.. Одной!.. – сказала и зарделась. А голос при этом был такой нежный, такой просящий, будто ребенок ластится к матери.
– Не могу я уйти к вам. Мальчишки залезут и оберут вишни, – уже дружелюбно ответил Хусен. – Идем лучше ты. Досыта вишен наешься.
– Нани будет ругать, если узнает, что я уходила…
Они бы еще долго спорили – и плетень им не мешал, да Султан услыхал про вишню, снова захныкал и потянул брата в сад. Хусен и сам не прочь полакомиться. Еще не согретые солнцем ягоды особенно вкусны с сискалом.
Эсет так и не пришла к ним. Дела были сделаны, теперь и Хусену скучно. У Гойберда – никого. Рашид, как обычно, ушел в поместье купать овец, все остальные – у родственников, полют кукурузу. Мажи еще с вечера радовался этому, предвкушая сытную еду в поле. О том, что целый день будет жариться на солнце, он не думал.
С соседского двора неслись нестройные звуки гармошки: Эсет учится играть.
Конечно, если бы не сад, Хусен охотно пошел бы к соседям. И ничего обидного не сказал бы Эсет. Сегодня 1 он вдруг почувствовал какую-то нежность к ней и теперь уже твердо решил больше никогда не ссориться. Ведь она с ним всегда миролюбива и ласкова, всегда старается порадовать, сделать что-то приятное. Раньше Хусен не думал об этом, но сегодня… Сегодня случилось что-то непонятное. Правда, и на этот раз он чуть не обидел ее. Из-за Дауда. А ведь давно пора поверить, что Эсет не способна на подлость. К тому же Дауда никто не разыскивает и не преследует. С тех пор как убили Сями, больше не было никаких обысков п засад. А Дауд чаще обычного приходит в село.
Хусен ругает себя за то, что обидел Эсет. А звуки гармошки становятся все громче и увереннее. Они уже нравятся Хусену. Ему хочется подойти к плетшо и крикнуть: «Эсет, я больше никогда не обижу тебя». Но он не делает этого. Внезапно, будто о чем-то вспомнив, бежит домой. Взяв у матери конопляных ниток, он выскочил в сад. Нарвал вишен, привязал их к палочке – и вот готова красивая гроздь. Очень красивой она получилась. Хусен направился к плетню. Гармошка молчала. Может, Эсет ушла домой? Надо крикнуть ее! А вдруг не услышит? Но в эту минуту его будто кто толкнул в грудь. Хусен обернулся и увидел входящую к ним в ворота Эсет. Хусен спрятал гроздь за спиной, медленно пошел навстречу девочке и, подойдя, торжественно подал ей.
– Ой, какая красивая! – вырвалось у ошеломленной Эсет.
Она замерла, и только горящие глаза ее перебегали с грозди на Хусена.
– Бери, это я тебе, – смущенно сказал Хусен.
– Мне?! – Взяв обеими руками подарок, она прижала его к груди. – Как красиво ты сделал!
Они уже сидели у двери, а Эсет все еще восхищенно смотрела на гроздь, не решаясь сорвать с нее ягодку.
– Я не буду их есть, Хусен! – сказала она.
– Ешь. Я еще сделаю. Красивее и больше этой.
– Красивее?! Что может быть лучше!
Терпение Эсет было недолгим. Срывая вишни одну за другой, она быстро разделалась с гроздью.
– Я очень люблю вишни, – проговорила Эсет и недовольным взглядом обежала свой голый двор, где, кроме акаций вдоль забора, не было ни деревца, – Только у нас их нет.
– А у нас сколько хочешь, – похвастался Хусен. – У меня даже оскомина от них.
– У моей дяци тоже их много. Только они не едят. Возят в Моздок, продают.
– Нани тоже повезет в следующий раз. И знаешь, что она мне купит?
– Штаны? – спросила Эсет.
– Какие штаны!.. – Хусен прикрыл руками коленки, чтобы Эсет не увидела латки.
– А что же тогда?
– Мяч! Настоящий резиновый мяч!
– Интересно, куда Тархан задевал свой мяч? – встрепенулась Эсет. – Пойду поищу его. Если найду, отдам тебе.
Хусен уговаривал ее не ходить. Сказал, что вовсе ему не нужен мяч. Но Эсет не послушалась, убежала.
Вернулась она только к полудню. Вряд ли так долго искала мяч. Наверно, занималась другими делами. И хотя Хусен отговаривал Эсет, но, увидев ее с пустыми руками, он все же против воли погрустнел.
– Так и не нашла! – виновато сказала Эсет. – Тархан, видно, потерял его.
Хусен разжигал огонь в очаге. Он сделал вид, что ему все равно, нашла она мяч или нет.
Помолчали.
– Дай-ка я растоплю? – опускаясь на корточки рядом с ним, попросила Эсет.
Ей хотелось сделать ему что-нибудь приятное… Вместо мяча.
– Не надо. Я сам.
– Это не мужское дело! – совсем осмелела Эсет.
– Ну, тогда разжигай, – согласился Хусен и поднялся.
Мигом управившись, поднялась и Эсет.
– Зачем тебе огонь? – спросила она. – Ты что, обед хочешь приготовить?
– Мы сейчас сварим яиц!
Хусен уже давно слышал кудахтанье кур в сарае. Это верный признак, что снеслись.
Он хотел пойти в сарай, но Эсет удержала его.
– Я пойду. Это тоже не мужское дело! – лукаво улыбнулась она.
Хусен не узнавал своей подружки. Она была какая-то необычно смелая, будто взрослая. И чувствовала себя как дома. Сходила в сарай. Положила яйца в котелок, налила воды, подвесила его над огнем и уселась у очага. Но через минуту отодвинулась и стала тереть свои белые ноги.
– Обожглась? – спросил Хусен, но к огню не пододвинулся. Боялся, как бы Эсет опять не сказала, что это не мужское дело – хлопотать у очага.
– Обжечься пока не обожглась, но очень там жарко.
– Потому, наверное, ты сегодня и на прополку не пошла, – улыбнулся Хусен, – что любишь, где попрохладнее.
– Нани не взяла меня. Боится, загорю на солнце. Она говорит: девушке нельзя загорать, надо быть белой как снег! Я не понимаю зачем. Разве не все равно, будешь белая или черная? А, Хусен?
Хусен молча пожал плечами. А сам почему-то не мог оторвать глаз от ее коленок. Эсет и вся была белая, как молоко, и очень нежная. Хусен сравнивал ее с распустившимся цветком. Только про себя, конечно…
Кабират и Соси в последнее время очень нежат и холят свой «цветок». Но мысль о том, для чего и для кого они это делают, еще не приходит в полудетскую голову Хусена. Не знает он и того, что красота Эсет едва расцветет… тотчас и померкнет, что растопчет ее жестокий человек. Ничего не знает пока Хусен. Не знает и Эсет. Им сейчас весело.
Хусену, как никогда, хочется, чтобы Эсет подольше побыла у них. Но время бежит. Кабират обещала вернуться к вечеру, и Эсет торопится.
Хусен совсем поник. Уж лучше бы она вовсе не приходила. Теперь ему особенно грустно одному. А раньше он ведь не скучал без нее! Может, и сегодня было бы как прежде? Но вот пришла и, уйдя, оставила ему грусть…
С приближением вечера Хусен немного рассеялся. Скоро вернутся мать и Хасан. Надо наколоть дров, принести воды, чтобы Кайпа сразу принялась готовить.
Султан уже спал, а Хусен, сидя у порога, не спускал глаз с улицы. Хотелось поскорее услышать скрип приближающейся арбы. Дважды проезжали мимо их двора арбы. Наконец третья остановилась у ворот. С нее сошли двое – Кайпа и Хасан. Арба поехала дальше.
Хусен застыл от удивления. Сначала он подумал, что кто-то еще был на их арбе и повез дальше свой груз. Но почему тогда Хасан не поехал с ним? Арбу-то назад надо пригнать. И почему не сняли мешок с мукой? Хусен готов был сам кинуться за арбой.
– Куда она поехала? – с нетерпением спросил он, не дождавшись объяснения.
– К себе домой. Куда же еще? – тяжело вздохнула Кайпа.
– Куда домой? Разве это не наша арба?
– Не паша, не наша! – прикрикнул Хасан, словно в том, что арба эта чужая, есть какая-то вина Хусена. Прикрикнул и пошел вслед за матерью в дом.
– Тогда где же наша? – ничего не понимая, спросил Хусен.
– Где наша? В пропасть свалилась!
– Что ты кричишь на него? – вмешалась Кайпа.
– А чего он пристал?
– Не пристал, а тоже хочет знать.
– Хорошо. Расскажем, раз хочет знать. Наша арба осталась в Моздоке. А лошадь отобрал хозяин. Ясно? Доволен?
Хусен в недоумении. Что значит «отобрал хозяин»? Разве не они хозяева?
– Какой хозяин? – выговорил он наконец. – Кто отобрал?
– Обыкновенный хозяин, казак! Взял и увел. Вот так. – Хасан обхватил себя обеими руками за шею и пригнулся.
Мать горестно покачала головой и, обняв Хусена, сказала:
– Обманули нас, продали нам краденую лошадь. Хозяин опознал ее и увел. Не суждено, выходит, было…
Наконец Хусен понял, что произошло. Не понял он только одного: почему мать так спокойно говорит об этом? Не плачет, не молит бога?… А она вдруг погладила его по голове и запричитала:
– О, чтобы сгорел тот, кто сделал нам такое зло!..
И тут Хусен, не сдержавшись, горько заплакал.
– Ну захныкал, как девчонка! – презрительно скривился Хасан.
– Перестань, сыночек! – и сама едва сдерживая слезы, утешала сына Кайпа. – Будет у нас лошадь… Если суждено…
Дрова, приготовленные Хусеном, так и остались нетронутыми. Очаг в тот вечер не разжигали. Неприютно было в доме.