IX
Утром Хасан заявил, что едет с Исмаалом в лес за дровами. Мать не возразила. «Пусть себе едет, – подумала она. – Дрова всегда нужны. Работа человека не портит. Лишь бы ничем опасным не занимался». Кайпа в последнее время очень тревожится о своем старшем сыне. Только из уважения к Исмаалу, который так много доброго сделал для их семьи, она не осмеливается положить конец ночным бдениям Хасана. И ей хочется верить, что такой мудрый и добрый человек, Как Исмаал, не допустит, чтобы Хасан огорчил свою мать, сделал что-то плохое.
Дауд уже ждал Исмаала и Хасана в условленном месте, в чащобе, там, куда едва ли заходит человек. В этот уголок леса от наезженной колеи ведет узкая дорожка, вся засыпанная опавшими листьями и сухими ветками. Похоже, годами уже не ездила здесь ни одна арба.
Чуть углубившись, они увидели Дауда.
– Ассалам алейкум, – приветствовал Исмаал.
– Ваалейкум салам, да будет ваш приход мирным, дорогие гости, – улыбнулся Дауд. – Я очень рад. Тоскливо здесь одному. Можно одичать.
– Дауд, у нас радостная весть, – сказал Исмаал, – вчера ночью выпустили Малсага.
– Что ты говоришь! Это приятная новость. Теперь люди увидят, что пирстоп и его стражники не такая уж сила.
Исмаал спешился. Они пошли рядом с арбой. Хасан остался сидеть в ней и молча слушал разговор своих старших друзей.
В лесу тишина. Кроме них, никого. Изредка дунет ветерок, и тогда с деревьев лавиной осыпаются листья, будто желтый снег падает…
– А знаешь, Дауд, – пожал плечами Исмаал, – мне почему-то кажется, что, если бы Малсага не отпустили, в народе скопилось бы больше злобы против властей. И тогда…
– Э-э, Исмаал, злобы и ненависти и без того хватает, жаль только – согласия между людьми нет. А потому каждый за себя боится, боится, как бы и его не арестовали. Были бы все заодно – разве дали бы арестовать Малсага? Стеной встали бы.
– Да! Всех бы они, конечно, не арестовали!
– Стой, Хасан, – остановил Дауд. – Вот здесь и будет рубка.
Хасан выпряг лошадь, привязал ее вожжами – пусть пасется.
Дауд сошел с дороги вправо и разгреб листья.
– А ну, идите-ка, полюбуйтесь на эти «дрова».
– Ух ты! – удивился Исмаал, опустившись рядом с Даудом на корточки и беря короткую казачью винтовку. – Хороша!
– Принимай подарочек, Исмаал. Это тебе от Соси, божьей милостью.
Исмаал прицелился и довольно крякнул:
– Ай, спасибо Соси! Такую винтовку отдал!
– А это тебе, Хасан, на память о Касуме. – Дауд протянул ему точно такое же, как у Довта, ружье.
Хасан покраснел от радости. Но взгляд его не отрывался от дула пятизарядной винтовки, что виднелась в груде листьев.
– А это моя, – сказал Дауд, перехвативший взгляд Хасана. – Ну, посмотрели, теперь давайте понадежнее упрячем их.
Исмаал уложил две винтовки на днище арбы, прикрыл ветками и листьями.
Дауд взял топор и принялся рубить дрова. Делал он это с удовольствием. Видать, истосковался по работе, давно ведь по дому ничего ие делал.
Исмаал хотел сменить его, но Дауд отмахнулся:
– Нет, друг, оставь. Очень мне приятна эта работа.
– Ну а мне что же, так и стоять? Знал бы, второй топор прихватил.
– Вот и хорошо, что нет второго. Двумя топорами мы бы за час покончили с этой работой, и остался бы я опять со зверьем один на один. А так подольше побудете со мной.
Хоть день был короткий, а арбу все же нагрузили задолго до наступления темноты.
– Придется еще часок переждать, – сказал Исмаал. – Нельзя с такими дровами засветло из лесу выезжать. Элмарза увидит, придерется. С ним может и стражник оказаться. А у нас там под дровами…
Наступил вечер, и они тронулись в путь. Дауд перекинул свою винтовку через плечо, попрощался с друзьями и направился в противоположную сторону, сказав, что уходит на два-три дня во Владикавказ.
В село вернулись к ужину. Исмаал и Миновси усадили Хасана за стол и не отпустили, пока не поел с ними. Но вот покончено и с этим. Хасан уже изнемогал от нетерпения, когда наконец ружье окажется у него в руках. Исмаал попробовал было возразить: не стоит, мол, брать его с собой, пусть лучше у них полежит пока, упрятанное понадежнее. Но парень так упрашивал, что Исмаал уступил.
– Только, смотри, не хвастай им. Убери подальше. Достанешь, когда понадобится, не то греха не оберешься.
Хасан согласно кивнул, спрятал ружье под черкеску и вышел. На улице он не раз огляделся. И только убедившись, что никого вокруг нет, быстро пошел к дому.
А спокойствие было мнимым. Уже несколько ночей потчует Соси двух казаков, которые из его двора следят за домом Кайпы, ждут появления Дауда. Никто из домашних, понятно, не знает, зачем зачастили к ним казаки. А Соси изо всех сил ублажает их, чтобы не раздумали и ходили бы до тех пор, пока не схватят его врага.
К счастью, на этот раз казаки были заняты угощением и никто не видел, как Хасан проскользнул в дом. Он спрятал ружье в очаге и вошел в комнату.
– Где же твои дрова? – спросила Кайпа.
– Завтра привезем нам. Не делить же одну арбу на двоих.
– И завтра, как сегодня, вернешься ни с чем, – махнула рукой Кайпа.
– Я и сегодня не с пустыми руками! – гордо вскинул голову Хасан.
Выскочив в сени, он вернулся с ружьем. Кайпа испуганно попятилась:
– Убери, убери его, чтобы глаза мои не видели!
– Оно не заряжено, не бойся!
– Откуда это? Где ты взял?
– Дауд подарил.
– Зачем оно нам? О дяла! Только ружья в нашей жизни не хватает.
– Значит, понадобится, иначе Дауд не дал бы мне его.
– Хочет и тебя лишить крова. Сам не может нос домой сунуть и других с пути сбивает…
– Ничего, недолго… Скоро власть скинут, тогда… В эту минуту во дворе послышались шаги.
– Убери его! – зашикала Кайпа.
Хасан вышел в сенцы, спрятал ружье и, услышав стук, пошел открывать дверь.
– Кто там? – спросил он.
– Это я! Открой скорей!
– А-а, Сями, входи!
Сями прямиком пошел к печи. Сел на корточки и протянул руки к огню. Не почувствовав тепла, он положил ладони на плиту. Бедняга весь дрожал, и теперь уже не только нижняя губа – вся челюсть у него отвисла и тряслась.
– Вададай, с чего ты так сильно замерз? На улице ведь не холодно! – удивилась Кайпа.
– Ради бога, Кайпа, позволь мне сегодня у вас переночевать?
– Ночуй, конечно, о чем разговор. Слава богу, места хватит.
– Братья не пускают меня домой из-за того, что не поехал сегодня в лес. Я бы поехал, – стуча зубами, объяснял Сями, – если бы не заболел. Ломает всего, и голова кружится.
– Голоден ты, наверно, потому и голова кружится, – Кайпа поставила перед ним ужин – долю Хасана. – На, поешь. Садись и ты, – кивнула она сыну.
– Я сыт, нани. Поел у Исмаала.
– Вот и хорошо. Дров не привез, так хоть сытым приехал.
Хасан нахмурился. Бровь дернулась и застыла вверху.
– И чего так много говоришь об этих дровах. Я же сказал, завтра привезу тебе полную арбу, – значит, привезу! Если буду жив…
Сями съел очень мало и отставил миску. Мать и сын удивились. Такого не бывало.
– Кайпа, где мне лечь? – спросил Сями.
Сейчас сон ему был дороже всякой еды.
– Где тебе больше нравится, там и постелю!
– Можно здесь, у печки? Мне тут теплее будет.
– Ну что ж, ложись здесь.
Кайпа постелила матрас. Сями укрылся своей старенькой шубейкой, свернулся калачиком и затих.
И невдомек было всем троим, что стражники, сидевшие у Соси, заметили Сями, когда он стучал в дверь, и теперь кружили вокруг дома Кайпы. Они подумали, что это Дауд.
Казаки близко не подходили. Решили подождать, пока пришелец не пойдет обратно. Так будет сподручнее, а если не сдастся, то из засады стрелять безопаснее.
Кайпа долго не могла уснуть – Султан не давал. Наконец все затихли, и слышалось только тяжелое прерывистое дыхание Сями.
…Вдруг что-то грохнуло. Кайпа очнулась. В окне уже брезжил рассвет.
– Стой! – услышала она крик во дворе. Вслед за тем один за другим раздались два выстрела.
Кайпа вскочила и подбежала к окну. В дверь ворвались два казака. С испугу она и не подумала, как же они вошли, дверь ведь была заперта.
– Где оружие? – подступили они к Кайпе.
Женщина не понимала, о чем они спрашивают и чем так встревожены. Она бессмысленно смотрела на них и моргала глазами. И даже тогда, когда они встряхнули матрас, на котором раньше лежал Сями, она не подумала, почему же его-то нет на матрасе. Только вдруг сообразила в чем дело. «Вададай! Они, наверно, ищут ружье, что было у Хасана! Куда он его спрятал?»
Проснувшись и увидев казаков, Хасан тотчас кинулся к печке, но не успел. Стражник вытянул из очага ружье. Кайпа вся задрожала от ужаса, но про себя подумала: «Может, на этом успокоятся и уйдут?»
Хасан вырывался из рук казака, пытаясь дотянуться до ружья. Но силы были неравные. Здоровенный мужик, как в тисках, сжимал парнишку.
– Будь спокойней. Не зли их, – со слезами упрашивала его Кайпа. – Отдай им винтовку, а то…
Но Хасан не слушал ее. Тогда второй казак снял с гвоздя шерстяную веревку и скрутил ему на спине руки.
– Отпустите моего мальчика, собаки, – кричала по-ингушски Кайпа. – Что он вам сделал?
– Не плачь, нани, не унижайся перед ними. Ничего со мной не будет.
– Ничего не будет! Я знала, что этим кончится, знала, что накличешь новую беду на мою голову!..
– Убирайся, стерва! – оттолкнул стражник Кайпу и вывел Хасана во двор.
Хасан вел себя очень мужественно, хотя сначала немного испугался. Теперь он даже гордился, что его арестовывают, как настоящего мужчину. Вот если бы Кайпа не плакала, тогда бы он чувствовал себя совсем спокойно.
– Перестань, нани! – попросил Хасан, когда она выбежала вслед за ним. – Не плачь…
– О дяла, почему ты во всем жесток с нами, – причитала Кайпа. – Хоть бы раз пощадил! Сидишь у себя в небе и будто ничего не видишь и не слышишь.
Кое-кто из соседей, разбуженных выстрелами, заглянул во двор и, увидев казаков, молча отходил.
– Люди, помогите! – кричала Кайпа.
Показался всадник. Это был старшина Ази. Ему сообщили, что убит абрек.
Увидев его, Кайпа немного успокоилась. «Уж он-то поможет, – подумала она. – Ведь Ази – старшина». Но Кайпа и рта не успела открыть, чтобы пожаловаться, как Ази тотчас закричал:
– Вот уже второй раз я на твоем дворе из-за непорядков! Видно, захотелось в Сибирь!
– За что в Сибирь? Что мы сделали?
– Прячешь у себя абреков! Что еще ты должна сделать?
– Каких абреков? Где ты их видишь? И мне ли до абреков!
Ази махнул рукой и, не отвечая Кайпе, повернулся к казакам. Один из них поманил его за дом.
– А ну, иди сюда! – крикнул оттуда Ази. – Сейчас я покажу тебе абрека.
На лице у Кайпы выступил холодный пот. «О дяла, кто еще там? – подумала она. – Неужели Дауд?» Но, увидев растянувшегося на грядке Сями, Кайпа обмерла.
– О дяла! – Она покачнулась, будто внезапный ураганный ветер толкнул ее в грудь. С трудом устояла на ногах и, чуть придя в себя, сказала: – Это он абрек? Посмотри на него получше.
Ази сошел с коня, повернул Сями. Он был мертв. Глаза бедняги застыли в удивлении, казалось, вопрошали: «За что?» Нижняя губа плотно прижалась к верхней, чтобы уже никогда не отвиснуть и не дрожать от обиды, от холода и мало ли еще от чего.
– Какой он абрек! За что убили человека?
Кайпа воздела руки к небу и заплакала.
Ази не слушал ее. Стражник рассказывал ему подробности события. Ази прервал его какой-то фразой, тот застыл в удивлении.
– Что? А почему же тогда убегал?
– Потому, что не все у него на месте… – Ази покрутил пальцем у виска. – Понял?
Казак молча повернулся и пошел к дому.
– А оружие? – вспомнил он, вдруг остановившись, – Рружие, которое мы нашли в доме?
– Чья винтовка? – спросил Ази у Кайпы.
– Наша. Чья же еще. – Кайпа была не из тех, кто мог бы свалить свою вину на другого, пусть и на мертвого Сями, который теперь снес бы любое обвинение.
– Разве ты не знаешь приказа? Почему вы держите в доме огнестрельное оружие?
– Это же однозарядное ружье! – покосился на Ази Хасан.
– Это неважно, какое, однозарядное, десятизарядное или такое, которое заряжают в могиле моего отца! – закричал Ази. – Приказ есть приказ! И что тут за народ! Лучше быть пастухом, чем старшиной в этом Саго шли!
Ази внимательно посмотрел на Хасана. Потом махнул казакам. Те быстро пошли со двора. Хасан забился, как рыба в силках, когда увидел, что они уносят с собой его ружье.
– Развяжи мне руки, нани! – кричал он.
– Ох, если бы они у тебя всегда были так связаны! – в сердцах сказала Кайпа. – Не делал бы, чего не следует!
– Развяжи меня, они уносят ружье!
– По голове бы тебя этим ружьем.
Сями похоронили в тот же день. До похорон раздали чапилги,[49] а собравшихся на траурное поминание угостили бараниной. Деньги, которые дали все пришедшие на похороны, сполна окупили бы и барана и все другие расходы.
Кроме вдовой сестры Сями, никто не плакал, если не считать притворные всхлипывания жен Элмарзы и Товмарзы.
Мужчины выражали соболезнование Элмарзе и уходили, в душе уверенные, что смерть принесла облегчение несчастному Сями.
Но были в селе и такие, в ком убийство невинного отозвалось новой болью и злобой к насильникам.