КНИГА ВТОРАЯ. Часть первая. I
Хусен едет быстро. Временами он пускает коня рысью.
Вокруг тишина. Степь словно в дреме. Зелень травы еще не пробилась сквозь толщу земли, но в природе все полно ожидания – весна не за горами.
Неужто Хусену и его товарищам придется стоять в боевом охранении на берегу Терека?…
Уже целый месяц многие сельчане днем и ночью несут здесь караульную службу. Они прибыли сюда тотчас, как получили сообщение, что казаки обстреливают Гушко-Юрт. Еще до перевала навстречу им стали попадаться отдельные беженцы-кумыки – кто пеший, кто на телегах. Плакали напуганные ребятишки и женщины, а старики, указывая на Терек, что-то возбужденно говорили на своем языке. Ингуши их не понимали, но и без слов было ясно, что произошло.
Сагопшинцы направили коней прямиком туда, куда показывали люди. Туда же спешили пседахцы и кескемовцы.
В Гушко-Юрте горело несколько домов, истошно ревели коровы, будто взывали о помощи, лаяли собаки. В селе уже хозяйничали казаки – произошло столкновение между ними и горцами. Первое столкновение на Тереке. Тогда же вайнахи напали на прибрежный хутор – решили нанести ответный удар, припугнуть казаков, не то, чего доброго, вторгнутся в Алханчуртскую долину, а там недолго и на села напасть…
Месяц назад это было. С тех пор и стоят на Тереке – охраняют Гушко-Юрт и все пространство между хребтом и рекой. К ингушам иной раз приходят и кумыки – село свое они пока оставили, ютятся у сагопшинцев, пседахцев и кескемовцев.
Тревожно на Тереке. То там, то тут возникают стычки, перестрелки. В одной из стычек погиб парень-сагопшинец, а под Исмаалом коня убили, только, слава аллаху, он в тот же день заимел другого, того самого, на котором и скачет сейчас Хусен.
Хорош конь – горяч и быстроходен. Исмаал небось не очень-то охотно дал его Хусену, но понимал, видно, что нельзя парню не съездить в Сагопши. Хусен недолго задержит коня. Надо обернуться в одну ночь: сказать пару слов Эсет, успокоить ее да узнать, нет ли вестей от Хасана.
Эсет!.. Бедная Эсет!.. Перед Хусеном так и стоят ее полные слез синие глаза. А что, если Соси выдал ее замуж? От этой мысли Хусен весь содрогается, колени его сильнее сдавливают бока скакуна, и тому ничего не остается, как лететь во весь опор, хотя и поднимаются они в гору.
В Алханчуртской долине не то, что у Терека. Здесь властвует туман. Но вот скоро, словно бы вынырнув из пены, показалось Сагопши. Над ним засветилось солнце, остановилось и стоит, как столбами подпертое. Стадо, что возвращалось уже в село, тоже решило помедлить и принялось усердно щипать пожухлую траву.
Хусен придержал коня, на миг в душе полыхнуло радостью: вот ведь пасутся коровы на бывших помещичьих землях и нет теперь их хозяевам горя!
Внезапный окрик оторвал Хусена от его мыслей.
– Э-эй, молодой человек, подъезжай-ка сюда, дело к тебе есть! – позвали с арбы.
Хусен приблизился.
– Как проехать к Соси? – спросил человек.
– К какому Соси? – бросил Хусен, а сам подумал: уж не к его ли соседу, не сваты ли?
– Мы не знаем, как звали его отца.
– У него своя лавка, – подсказал тот, что правил лошадью.
– И дочь, Эсет…
Хусен молчал и, уставившись в одну точку, смотрел на баранов в арбе.
– Чего молчишь? Скажи хоть, правильно путь держим или нет?
– Правильно! Даже слишком правильно, – кивнул головой Хусен и стеганул коня.
Нетрудно было догадаться, зачем эти люди едут к Соси. Но почему они везут двух баранов? Ведь когда сватают, обычно привозят одного барана?… Может, сразу хотят и увезти невесту?…
Подгоняемый недобрыми своими раздумьями, Хусен летел, ничего не видя вокруг, и вскоре он уже был у своего дома. Все его внимание было приковано ко двору Соси. Удрученный, он даже не заметил следовавшего за ним Султана, пока тот не обнял его сзади.
– Хусен, ва Хусен, ты совсем приехал, а? – сказал он.
Но Хусен, словно ничего не слыша, стоял, обхватив голову коня, и бессмысленно смотрел на младшего брата. А в это время знакомая арба с ездоками подъехала к дому Соси, и в прах развеялись все надежды Хусена.
– Ты совсем? Ты больше никуда не уедешь? – все повторял Султан, поглаживая винтовку, что висела через плечо у брата.
– Нет, Султан, не совсем я вернулся, – сказал наконец Хусен, положив руку на голову мальчика, – опять поеду.
Мальчик загрустил и опустил голову.
– А я? – пробурчал он под нос.
– А ты останешься дома.
– Один, что ли?
Хусен, словно только пробудившись ото сна, посмотрел на брата.
– А где нани?
– В Назрань уехала.
– Зачем?
– Узнать про Хасана. Там, говорят, есть люди, приехавшие с войны. И у нас в селе есть. Только они сказали, что ничего не слыхали о Хасане.
И Хусен снова задумался. Без вести пропавший брат, поседевшая от горя мать, необходимость непременно вернуться назад на Терек, Эсет, которую он, может, сегодня потеряет навсегда, – все перемешалось в голове.
А Султан твердил свое:
– Когда уезжала, обещала приехать в тот же вечер, а сама все не едет. Я больше не буду спать у Гойберда. У них там мыши и крысы бегают. Не пойду к ним.
– Никуда не пойдешь, братик, – сказал Хусен, прижимая к себе его голову. – Мы с тобой ляжем сегодня в своем доме.
– Дверь открыть? – обрадовался Султан.
– Открывай.
Мальчик снял ключ с учкура и, не касаясь пятками земли, подлетел к дому. У двери, обернувшись, спросил:
– Хусен, чей это конь?
– Исмаала, – ответил Хусен. Султан даже свистнул от удовольствия.
– Вот это конь! А у нас когда такой будет?
– Будет и у нас когда-нибудь, – ответил Хусен и, сняв с коня седло, направился в дом.
Султан, счастливый оттого, что Хусен остается дома, крутился юлой, не зная, чем угодить брату.
– Хочешь, сварим курдючного сала? – предложил он. – Это еще от того барана, что мы зарезали до твоего отъезда на Терек, половина курдюка осталась. И сушеного мяса есть немножко. Затопить печь? Нани теперь разрешает мне даже дрова рубить.
Малыш щебетал как ласточка. Он из кожи лез, чтобы развеселить понуро сидевшего Хусена.
– Султан, – произнес наконец Хусен, – оставь-ка печь и дрова да сбегай к Эсет. Шепни ей, что я приехал.
– Галушки попросим ее наделать, хорошо, Хусен? Нам же надо к мясу галушки приготовить.
– Ты вот пока сделай то, о чем я тебя прошу, а с галушками что-нибудь придумаем.
– Ладно! – сказал Султан и выбежал из дому.
Вернулся он не скоро. Хусен успел и дрова нарубить, и печь затопить. Не сиделось ему без дела.
Солнце давно скрылось, ушло в землю вместе со столбами, на которые оно опиралось. В доме и на дворе быстро сгущалась тьма. Свет от печки загнал эту тьму в углы, и оттого двор казался совсем темным. Потому-то Хусен и не заметил, когда Кайпа прошла мимо окна.
– Чем ты здесь занимаешься, мой мальчик? – услышал Хусен знакомый голос. Он понял, что мать обращается не к нему, а к Султану.
Увидев огонь в печи, она добавила:
– И печку затопил. Слава богу, хоть ты у меня есть.
– А я, нани? – спросил Хусен, выходя на свет.
– О дяла! Вернулся? – Она крепко обняла сына.
– Разве у тебя один Султан? – улыбаясь, спросил Хусен, – А я? Разве я не твой?
– Мой-то ты мой, да ведь не вижу я тебя. Сколько уж времени ни ты, ни другой твой брат не даете мне спать по ночам.
– Ничего, нани, потерпи еще немного. Скоро закончатся наши дела у Терека. С каждым днем опасность все меньше. Неделя-другая – и все будем дома.
– А Хасан? От него ведь никаких вестей.
– Вернется и он, нани. Смутное сейчас время. Дороги небезопасны. Даже путь из Моздока в Прохладную опасен. А Хасан ведь где-то на краю света.
– Жив ли? – вздохнула Кайпа, опускаясь на нары. – Будь жив, давно бы вернулся. Видно, так мне на роду написано: все напасти на одну голову!
Не зная, как ее успокоить, Хусен сел рядом с матерью, подперев голову руками. Какое-то время оба молчали. Наконец Кайпа покачала головой, глубоко вздохнула и встала.
– Лампу, что ли, зажечь. Не предписал же этот бог сидеть нам, как в пещере, в темноте.
Хусен в душе уже сердился на мать. И чего она все сетует на сыновей? Лошаденка у них хоть и плохонькая, но есть, овец десяток имеют, крыша над головой не протекает, и землю обещали бесплатную… Чего ей еще? Хусен было заговорил об этом вслух, но Кайпа опередила его.
– Когда уезжаешь? – спросила.
– Рано утром.
Мать так и застыла с лампой в руках.
– Так ты бы уж и не приезжал, – сказала наконец она. – И почему это все легло на наши плечи? На войну идти моим сыновьям, кумыков защищать – опять же им, новую власть – тоже…
– Подумай, что ты говоришь, нани! Столько мечтали о свободе, о земле. Так как же нам не защищать новую власть, не охранять ее? Не сидеть же возле печки, когда ей грозит опасность.
– А почему другие сидят? Сын Соси, например? Элмарза с Товмарзой? Да хочешь, я тебе десяток, а то и больше таких назову?
– Я их и сам всех знаю. Это те, кому новая власть – что бельмо в глазу.
– А чего хорошего сделала тебе да твоему Исмаалу эта новая власть? Только и того, что, забыв о доме, вы скитаетесь черт знает где, когда те, другие, сидят дома и, словно муравьи, копошатся в своем хозяйстве. И правду говорят, что добыли быки – съели лошади. Испокон веков так было, так и у нас получается…
Хусен, и без того встревоженный тем, что творится в доме Соси, от этих материнских сетований совсем вышел из себя. Чтобы не сорваться, он вскочил и забегал по комнате. Кайпа, почувствовав неладное, тотчас замолчала, будто кто рукой закрыл ей рот.
Вдруг вбежал Султан. У него был такой вид, словно он нес радостную весть.
– Она говорит, что знает! – выкрикнул он с порога.
Вздрогнув, будто у самого его уха кто-то выстрелил, Хусен повернулся к Султану. Скосив глаза в сторону матери, он приложил палец к губам. Но мальчик не приметил в сумраке его жеста, да хоть бы и приметил, было бы уже поздно.
– Кто говорит? – спросила Кайпа.
– Да один человек, – попытался отвертеться Хусен, но Султан выпалил:
– Эсет!
– О чем она знает?
– Что Хусен приехал.
Кайпа больше не задавала вопросов. Хусен махнул рукой и, ничего не говоря, сел. Положив в кастрюлю кусок курдюка и несколько кусков мяса, Кайпа тоже опустилась на корточки перед печкой, подперла кулаками подбородок и примолкла. Султан стоял, не зная что делать: говорить дальше или нет.
То, о чем Кайпа раньше только догадывалась, теперь стало для нее явью. Вот, значит, почему Эсет так и норовила под разными предлогами забежать к ним. И все справлялась о Хасане и Хусене. Хасан-то, положим, ее не очень интересовал, но о нем она говорила к слову, чтобы отвести глаза. Уж кто-кто, а Кайпа знала, что волнует девушку. Только сейчас Кайпе не до невесты, да и кто же отдаст им Эсет. Все знают, что Кабират и Соси прочат дочку за другого, за богатого.
– Они барана зарезали, – сказал наконец Султан.
Кайпа пропустила это мимо ушей. Соси часто резал баранов. Когда мальчик добавил, что к соседям, мол, гости приехали на арбе, Кайпа и это оценила по-своему.
– А ты думал как! Люди разъезжают, гуляют, и нт им никакого дела до войны и до властей. В наш двор небось никто не приедет…
Хусен не сдержался.
– Незачем им к нам ехать, слышишь! Они явились туда за девушкой!
– Никак сватать приехали! – встрепенулась Кайпа.
– Сватать! Иначе зачем было приезжать с баранами?!
– А Эсет сидит и плачет, – сказал Султан.
– Теперь понимаешь, кто и зачем приехал?!
– Чего ты кричишь? – осадила его Кайпа.
Она прекрасно понимала, что происходит с Хусеном, и поэтому через миг сказала уже спокойнее:
– Держи себя в руках, сын мой.
Сдержанность – дело хорошее. Но Хусену сейчас не до нее. Спокойствие может стоить ему Эсет. Мало того, что ее выдадут за другого, откроется то, что хранилось в тайне, и тогда Эсет будет опозорена перед всем народом, жизнь ее будет загублена. Можно ли в таком положении быть сдержанным?… А что, если Эсет согласна пойти за другого? Хусен чуть не вскрикнул от этой мысли. Но нет. Как она может быть согласна? Тогда ведь все раскроется. Это же равносильно самоубийству!.. Надо во что бы то ни стало сейчас же увидеться с Эсет. Любой ценой попытаться поговорить с ней, узнать, что она думает. Стукнув кулаками по коленям, Хусен вскочил с места и быстро вышел из комнаты. Кайпа окликнула его.
– Ты куда?
– Посмотрю коня.
– Нани, какой конь! – воскликнул Султан.
Кайпа было поднялась, чтобы глянуть, но узнав, что конь Исмаала, глубоко вздохнула и снова опустилась на свое место. Невелика радость разглядывать чужого коня.
Хусен позвал Султана.
– Иди-ка снова к Соси, – прошептал он на ухо мальчику. – Скажи Эсет, чтобы вышла к забору, вон к тому сараю. Тихонько скажешь. Да поменьше болтай, а то, что тебе ни поручишь, всему селу становится известным.
Султан, не проронив ни слова, направился к дому Соси.
Хусен недолго ждал Эсет. Едва завидев Султана, она выскочила во двор. Мальчик шепнул ей просьбу брата и, словно бы за тем и пришел, смешался с играющими у дома детьми. Но Тархан, приметив его, строго спросил, зачем пришел, дернул за ухо и прогнал.
– Куда ты? – прокричала Кабират вслед дочери.
Султан застыл на месте. Голос Кабират услышал и Хусен, и оттого сердце его чуть не выскочило из груди: "Вдруг остановит, не выпустит Эсет? Что тогда?»
Эсет не откликнулась на зов матери.
– Куда ты делась, эй? – это уже кричал Соси. Он звал жену.
– Здесь я! – ответила Кабират.
– Зайди-ка в дом!
Кабират не знала, как ей быть: то ли идти за дочерью, которая зачем-то скрылась в темном огороде, то ли вернуться на зов Соси. Раздумья ее прервал Соси. Ему не терпелось посоветоваться с женой, как сделать, чтобы второго барана не резать.
– Я кому говорю, иди сюда! – крикнул он снова, и Кабират направилась в сторону лавки.
– Не будь жадным хоть на этот раз, единственную дочь выдаешь, – рассердилась она, когда тот сказал ей, в чем дело.
– Ш-ш, тише разговаривай, – протянул к ней руки Соси. – Мне не жалко, я просто думаю, что одного барана вполне хватит. Ведь есть и всякая другая еда.
– А если не хватит?
– Тогда придумаем что-нибудь.
– И за этим ты меня звал? – сердито бросила Кабират, направляясь к выходу.
– А ты, может, думала, что я любезничать с тобой собираюсь? – Соси хватанул жену за бок.
– Перестань! – Кабират тихонько отстранила его руку. Но Соси не унимался. Он облапил Кабират и потянул ее к себе. – Ты не с ума ли сошел, старый? Ишь чего захотел.
– А ты разве ничего не хочешь? – прижимая ее все крепче, шептал Соси.
– Вададай, совсем спятил! Отпусти меня. – Кабират рванулась и выскользнула из его объятий.
– Ну ладно, ладно, – примирительно сказал Соси. – На-ка вот, отнеси домой сахар. – Соси протянул жене мешок с сахаром. В нем было около пуда.
– Зачем? Они же привезли сахар.
– Тот я забрал сюда.
– Для чего?
– Он лучше – крупнее и тверже. Ингуши такой любят. Продам поскорее да подороже.
– Небось это те крошки, что в углу лежали. Возьми такой сахар себе.
– Не кричи! – замахнулся на нее Соси. – И что же, что крошки? Сахар ведь все равно колоть надо. Какая разница?
Кабират, не говоря больше ни слова, вышла. Соси, кляня отца, ее и всех предков, понуро поплелся за ней, прихватив мешок. Войдя в дом, Кабират тотчас подошла к двери маленькой комнатки.
А Эсет в это время изливала Хусену свое горе. Рассказала, что жених сегодня же придет к ним в дом и сегодня или в ближайший понедельник собирается забрать ее к себе.
Хусен слушал ее молча и мысленно уже строил план, что он предпримет. «Нельзя терять ни минуты, – думал он, – надо спасать Эсет, увезти ее. Она моя и никому другому принадлежать не может».
Мысль лихорадочно работала. Быстрый конь домчит их до Ачалуков, а там найдется, где спрятать Эсет. Это на первый случай. Потом они вместе с Исмаалом решат, как быть дальше. Хусен уверен, что старший товарищ поможет ему, все поймет…
– Вот такие дела, – закончила Эсет свой рассказ. – Скоро услышишь о моей смерти. Лучше руки на себя наложу…
Она сказала это так спокойно, что Хусен содрогнулся. «Бедная, – подумал он, – до какого же отчаяния надо дойти, чтобы с такой готовностью смотреть смерти в глаза».
– Нет, Эсет! Не дам я тебе умереть! – крикнул он а с ловкостью канатоходца подпрыгнул, перевесился через плетень и протянул ей руки, – Ну-ка, берись!
Эсет не сразу поняла, что он собирается делать.
– Зачем? – спросила она.
– Затем, что надо. Кончилась твоя жизнь в этом доме! Давай скорей руки!
– Прямо сейчас?
– Потом будет поздно.
– Эсет, где ты? Иди домой! – донесся от дома голос Кабират.
Хусен потянул Эсет на себя. Она, чтобы помочь ему, уперлась носками в щели, но тут что-то вдруг треснуло, и вслед за тем повалился прогнивший навес над плетнем.
– Отпусти. Теперь я и сама справлюсь, – сказала Эсет.
Она хотела спрыгнуть, но Хусен взял ее на руки и опустил на землю.
– Беги к гойбердовскому плетню, я подъеду туда.
В другое время Эсет едва ли набралась бы смелости ночью ходить по чужим огородам. Но сейчас ею владел только один страх – перед тем, что ждет ее дома, если она вернется.
Хусен понимал, что уехать, не сказавшись матери, равносильно тому, что оскорбить ее. Но можно ли медлить в таком положении. И он вывел коня из сарая и оседлал его.
– Ты что собираешься делать? – услышал Хусен совсем рядом голос матери.
Мгновение он молчал, не зная, что ответить.
– Я кому говорю?
– Нани, мне необходимо уехать, – сказал Хусен виновато.
– Почему так вдруг, что за спешка?
– Очень надо, нани, я не могу не ехать, – упрашивал он, боясь, как бы мать не схватила коня за повод, как в ту ночь, когда громили поместье Угрома.
– Очень надо? – усмехнулась Кайпа и покачала головой.
– Поверь мне, нани. Да и Исмаал будет волноваться из-за коня. Ездить на нашей кляче ему не очень-то приятно.
И Кайпа, как ни странно, отпустила его, только сказала:
– Ты бы хоть перекусил, у меня уж все готово!
Хусен удивился и обрадовался неожиданному миролюбию матери.
– Нани, милая, – сказал он, обняв ее за плечи, – что бы пи случилось – хорошее или плохое, стерпи, родная…
Кайпа ласково посмотрела на сына, а сама подумала: «Бог с ним, пусть едет. Каково ему, бедному, пережить такое. Ведь он любит Эсет, и пусть лучше его не будет здесь при этом сватовстве, не то не миновать беды!»
Хусен спешил. Он и так слишком долго задержался с матерью, как бы в доме Соси не поднялся переполох, тогда и погони не миновать.
Не знал Хусен, что, на их счастье, едва Кабират собралась на поиски дочери, во двор въехал жених. Оказывается, решено было все покончить в одну ночь: и сватовство, и явление[60] жениха. Это, конечно, не по обычаю, но делать нечего, время смутное, каждый час всякое может случится. И потому Соси с двумя стариками сватами так надумали.
Едва ли весть о том, что Эсет против воли родителей тайком убежала из дому и вышла замуж, произвела бы большее впечатление, чем сообщение о прибытии жениха. Все побросали свои дела и кинулись глазеть на него. Собрались парни, которым не сегодня-завтра придется выступать в этой роли, а потому не грех поучиться, как надлежит жениху вести себя в доме невесты, прибежали женщины – будет пища на неделю: посудачить о достоинствах и недостатках зятя Кабират. Тут же крутились ребятишки. Уж им-то все одно: каким бы ни был жених – косой или, быть может, рогатый – раздал бы побольше денег.
Хусен тронул коня. Кайпа пошла следом.
– Когда же ты теперь приедешь? – спросила она.
– Скоро, нани, скоро! – поторапливая коня, он выехал со двора и, обогнув плетень Гойберда, скрылся.
Кайпа отчетливо слышала звук постепенно удаляющегося цокота копыт. И вдруг все смолкло. «Может, решил отложить отъезд до завтра?» – одновременно и обрадовалась и встревожилась Кайпа. Но вот она снова услышала конский топот, теперь уже явно стремительный, и, глубоко вздохнув, пошла в дом.
Эсет ни жива ни мертва сидела, прижавшись к плетню, когда вдруг услышала приближение всадника. Она поднялась, и Хусен увидел ее, укутанную в шаль. Он остановился, Эсет протянула к нему руки, и тут раздался окрик Гойберда:
– Кто там?
Эсет в испуге хотела спрыгнуть назад в огород, но Хусен, перегнувшись, схватил ее за талию, приподнял а посадил на коня.
Гойберд застыл на месте, когда мимо него пролетел всадник с девушкой впереди. В ту же минуту вспомнил о своей Зали. «Нет, это не Зали, – успокаивал он сам себя. – Кому бы пришло на ум увезти мою дочь, которой даже одеться-то толком не во что? А если это все же она? Ведь с моего двора увезли. Чужой бы девушке зачем приходить в мой двор?»
Гойберд стремительно направился к дому. Честно говоря, он бы даже хотел, чтобы этой девушкой оказалась Зали. Подгоняемый своими думами, Гойберд, прежде чем поговорить с Кайпой, завернул к себе. Страшную весть должен сообщить он Кайпе; такое лучше поздно узнать, чем рано.
Войдя в дом и увидев свою дочь разжигающей огонь в печке, Гойберд недовольно скрипнул зубами и тотчас вышел.
– Ты куда, дади? – крикнула ему вслед Зали.
– В могилу! – буркнул он, не оборачиваясь…
Кайпа радостно пошла навстречу вошедшему соседу.
– Заходи, заходи, Гойберд. Как хорошо, что ты пришел. Присаживайся. Вот сюда, здесь тебе будет удобнее.
Гойберд молча сел на край подпара, положил рядом замасленную сумку из старой мешковины. Кайпа быстро взялась за дело: стала просеивать кукурузную муку для галушек. Хорошо, что Гойберд пришел, поест за счастливый путь Хусена. Ведь в этакую темную ночь ускакал, словно абрек или вор, не случилось бы беды.
– Посиди, Гойберд, вот только галушки опущу, и все готово, – суетилась Кайпа.
– Если ты ради меня затеваешь этот ужин, не беспокойся. Оставь хлопоты да присядь-ка лучше.
Кайпа удивленно пожала плечами.
– Не до еды мне, – сказал Гойберд, опустив голову. Он один знал, какая печальная весть ждет эту несчастную женщину. – Ничего сейчас не полезет в горло.
– Что ж, бывает, – согласилась Кайпа. – Может, беда у тебя какая? Я и сама вечно сыта своими горестями. Шутка ли, один невесть где, а другой сегодня опять умчался на Терек. В такую-то ночь, когда ни зги не видно…
На улице вдруг раздался оглушительный шум. Кайпа и Гойберд в недоумении уставились друг на друга, и в этот момент, когда она уже собралась выйти посмотреть, что же там творится, в дом ворвались сын Соси Тархан и с ним двое молодых людей.
– Где Эсет? – крикнул Тархан, прежде чем Кайпа успела открыть рот.
Кайпа удивленно смотрела на парня, не понимая, что ему нужно и почему он кричит.
– Я кого спрашиваю? Где Эсет?
– А вы что, поручили мне за ней наблюдать? Или, может, я сторожем была к ней приставлена? – сказала Кайпа сердито. – Откуда мне знать, где она?
– А где тогда твой сын?!
– У меня три сына, о ком ты? Если тебя интересует Хусен, то ему не приходится, как тебе, прохлаждаться дома, у него дела, и не ради себя одного он мерзнет у Терека! – проговорила она с гордостью за сына. Все недовольство, которое Кайпа высказывала Хусену, угасло, как угли, залитые водой.
– Какие у него дела, мы узнаем! – бросил Тархан и повернулся к двери, но тут он увидел только что вошедшего Султана.
– Ага! Один здесь! – Он набросился на мальчишку. – Где Эсет, знаешь?
Султан, отрицательно качая головой, жался к матери.
– Ты зачем приходил к нам? Эсет вызывать? Да?
Чтобы сильнее припугнуть малыша, Тархан потянул из ножен кинжал. Тогда Кайпа рванула сына к себе.
– Он же ребенок. Побойся бога!
Тархан зло посмотрел на Кайпу.
– Ребенок, говоришь? – Он погрозил пальцем и сплюнул. – Куда вы денетесь? Как змей, уничтожу вас всех по одному!
С этими словами он выскочил. Двое других последовали за ним.
– Чтобы ты сам стал змеей! – крикнула ему вслед Кайпа. Затем, повернувшись к Султану, спросила: – В чем дело? Ты что-нибудь знаешь?
Но тот забился в угол, молчал и только все отрицательно качал головой.
Гойберд между тем думал о том, чему был свидетелем у своего плетня. Он уже кое о чем догадывался, но не решался заговорить об этом с Кайпой. Если та девушка, что села на его глазах на лошадь, Эсет, то всадник, стало быть, Хусен! Неужели он на такое решился?!
«Хусен не мог увезти девушку, – утешала себя Кайпа, хотя и не очень этому верила. – Как он мог сделать такое?»
И как бы в ответ на этот вопрос с улицы послышалось:
– Куда она могла деться, если через плетень пролезла в этот двор? Вот и следы есть. Навес сломан. Мать не может не знать!
– Вытащи ее из дому! – произнес другой голос – Протяни плетью раз-другой – сразу заговорит, а не заговорит – уведем.
Кайпа слышала все это и не знала, что делать. Вот парни снова ворвались в дом.
– Ради аллаха и пророка Магомета, остановитесь! – взмолился Гойберд, преграждая дорогу пришельцам. – Ведь вы же еще не знаете, повинен этот дом в беде или нет!
– Уйди, старик! Уйди, пока цел!
– А вы уже и бить готовы? Что ж, бейте! – Гойберд развел руки в стороны и выпятил грудь. – Бейте!
– Что вы тянете? – Это в дверях еще кто-то появился.
– Заберите меня! – кричал Гойберд. – Можете убить! Только женщину не трогайте.
– Уйди, Гойберд, – сказала Кайпа и, отстранив его, вышла вперед. – Что вы от меня хотите, ослиные дети? А?
Отбросив в сторону Гойберда, который опять попытался стать между ними, пришельцы набросились на Каину.
Стоявший у двери парень навел винтовку на Гойберда.
– Ни с места!
Перепуганный Султан плакал, прижимаясь к стене. Когда они, схватив Кайпу за руки, потащили на двор, Гойберд крикнул:
– Что вы делаете? Побойтесь бога! У нее большое горе. Всего сутки, как убили ее сына! Я же сидел здесь, не зная, как ей об этом сказать!
Кайпу словно громом поразило. Она побелела и замерла.
Винтовка, направленная на Гойберда, медленно опустилась.
– Назад! – крикнул тот, что стоял у двери.
А Гойберд все твердил свое, будто боялся, что его не услышат:
– Вчера ночью, только вчера убили ее сына.
– Кто убил? – спросил тот, что был с винтовкой.
– Казаки убили, казаки! Не до вашей девушки ей!
Парни отошли от Кайпы.
– Да простит его бог, – сказал старший из троих. – Пошли пока, потом что-нибудь придумаем.
Он направился к выходу. Нехотя пробурчав под нос слова соболезнования, вышли и двое других.
И в доме, и на улице наступила тишина. Кайпа стояла и смотрела в отворенную дверь, то ли пораженная страшным известием, то ли не веря ему. Стояла с широко раскрытыми глазами и выбившимися из-под платка волосами.
Гойберд медленно подошел и закрыл дверь.
– Оставь, Гойберд. Пусть врываются. Не боюсь я их.
– Знаю, Кайпа, знаю, ты мужественная. – И, не находя больше слов, стал рядом с Кайпой. – Ты все переносишь как мужчина. Что поделаешь, горе не спрашивает нас, когда приходит… Я тоже никогда не думал, что Рашид уйдет раньше меня. Клянусь богом, что не думал – ни во сне, ни наяву. А что поделаешь? – сказал он, разводя руками и пожимая своими худыми плечами.
Постояв так некоторое время, Гойберд подошел к поднару, взял сумку, ту, что из старой мешковины, и протянул ее Кайпе.
– Это его вещи, Кайпа, твоего мальчика.
Она схватила сумку и прижала ее к груди.
– Казак мне их передал, который хабар этот принес. Он из Моздока. Сегодня утром в Назрань поездом прибыл. Вместе с ним, оказывается, ехал и бедняга Хасан.
Кайпа молчала, как каменная. Подождав с минуту, Гойберд как бы про себя проговорил:
– Почти уж дома был… И на тебе…
И тут Кайпа вдруг зарыдала, словно эти последние слова Гойберда были каплей, которая переполнила чашу «До той минуты рыдания ее сдерживал какой-то заслон. А теперь этот заслон прорвало.
– Кайпа! Кайпа! А я думал, что ты мужественная! Клянусь богом, думал, – засуетился Гойберд, неумело пытаясь успокоить несчастную мать.