Какого это - любить нелюбимых родителей?

Макс шла медленно. Каждый шаг, каждый хруст снега отдавался в теле неприятным ощущением. Рюкзак на плечах был тяжёлым, хотя в нём почти ничего не было — только ручка и учебник. Было отвратительно холодно, но на улице пахло сыростью, как весной. Только сейчас — декабрь.

Она свернула на знакомую улицу: серые многоэтажки, одинаковые окна, одинаковые балконы. Её балкон горел тусклым жёлтым светом. Там виднелся мужчина с сигаретой — тот, кто давно не курил, кого звали «папа», но в телефоне у Макс он был просто как «отец».

С трудом найдя ключи в кармане, она открыла подъездную дверь. Звонить в домофон — значит предупредить и подготовить всех к нападению. Поэтому, преодолев тяжёлую дверь, Макс зашла в подъезд. Там пахло жареной картошкой и сыростью. Хорошее сочетание.

День прошёл неплохо. После школы они с Майей готовили проект, пили чай с вишней — рецепт её папы, вдохновлённый итальянскими травами. Все её планы были одобрены мамой, и теперь она возвращалась домой вовремя.

Макс провернула ключ в замке и тихо зашла в квартиру, стараясь не шуметь. Потому что тишина в этом доме могла стоить спокойной ночи. Развязывая берцы, она почувствовала сильный запах: сигареты, дешёвое пиво и что-то кислое — знакомый, отталкивающий аромат.

Раздался звук открывающейся двери на балкон. Стало страшно. Но она знала — не сделала ничего плохого. Пришла вовремя. Отписалась. Помыла полы. Посуду. Тем не менее дверь резко распахнулась, и в квартиру ворвался холод.

Сняв куртку и не снимая рюкзак, она несмело подошла к двери своей комнаты и положила руку на ручку. Но открыть не успела.

Из комнаты родителей вышел отец.

— Где тебя носило? — его голос был низким, злым, отвратительным. Он встал в проёме, широко распахнув дверь. За его спиной на диване сидела мама. Они смотрели какой-то фильм. Макс не понимала причину ярости, ведь мама всё знала, а часы у них в квартире, кажется, на каждом углу.

— Я была у Майи, мы делали проект, — спокойно, даже с лёгкой улыбкой, сказала Макс, поворачиваясь к нему лицом. Но встретила только стеклянный, наполненный яростью взгляд.

— Врёшь, — усмехнулся Андрей, отводя глаза.

— Я говорила маме... — не понимая причины насмешки, Макс вцепилась в лямку рюкзака обеими руками. — Мам...

— Ларис? — отец обернулся. Мама вздрогнула, но молчала. Предательски, нагло молчала, крепче сжав в руках кружку с чем-то непонятным.

— Видишь? Даже мать молчит. Значит, врёшь, как всегда...

Макс стало страшно. Очень страшно. Ее слова не имеет никакого значения сейчас. Руки сжимали лямки так, что, казалось, на коже останутся красные следы. И не только на коже.

— Ты можешь позвонить папе Майи и спросить... Хочешь, могу фотки показать, как мы сидели... — Макс не успела договорить.

— Ты из меня дурака делаешь? Думаешь, я совсем тупой? — голос становился громче. Соседи могли бы подумать, что пора вызывать полицию. Но никто не вызовет.

— Пап, я не вру, правда, я была у Майи, мы... — он начал приближаться. Запах алкоголя и сигарет усилился. Макс почти шёпотом добавила: — Делали проект.

Она вжалась в дверь.

— Как у тебя только смелости хватает врать мне в глаза?! — Макс чувствовала: сейчас будет больно. В голове пронеслись страшные сценарии. Выхода она не нашла. Она не пыталась убежать — квартира маленькая. До двери не добежать. А если пойдут наперехват — будет хуже.

— Маам... пожалуйста, скажи ему, — закричала Макс, заглядывая за спину отца, надеясь... хоть на что-то. Но ничего не произошло. Последняя надежда сломалась о тупое молчание — тайну, которая защищала настольную игру.

— А ты со мной разговаривай, — сказал отец, приближаясь вплотную, нависая сверху. Макс была намного ниже, слабее, беспомощная. — Всё для тебя делаем. Живёшь как принцесса. Тебе всё, а ты нам — враньё. Отвратительное поведение. Огрызаешься. На мать кричишь. Ни хрена по дому не делаешь. Разговариваешь, как хочешь. Не слушаешь. — Щёлк — ремень расстёгнут.

— Пап, пожалуйста, не надо! — Макс закричала, сползая по двери, подставляя руки, готовясь к удару. И он ударил.

— Пааап!

С силой схватив Макс за плечо, он швырнул её на пол, пытаясь перевернуть на живот. Не выходило. Он бил куда попало: по плечам, по бёдрам, по спине, по рукам. С каждым ударом её крик становился тише. В ушах звенело. Тело парализовало. Она пыталась защититься — подставляла руки, рюкзак — но каждый жест сопровождался новым ударом. Это останавливало. Заставляло не двигаться. Молчать.

Открыв глаза, полные слёз, Макс увидела свет из комнаты. Там сидела мама. Просто смотрела. Безэмоционально. И в какой-то момент Макс закричала:

— Маам, прошу, помоги...

За этим последовал последний удар. По шее. Случайно. Макс схватилась за голову и свернулась на полу, прижимая ноги к себе.

— Вот теперь будешь знать, как рот открывать для вранья! — Андрей отшатнулся, тяжело дыша. В его дыхании всё ещё была злость, но уже с оттенком облегчения.

Макс задыхалась. От боли. От осознания. От бессилия. Тело было таким избитым и.. никому ненужным.

Дверь с громким звуком захлопнулась.

Макс лежала на полу около получаса, пытаясь прийти в себя. Привыкнуть к боли. Дышать ровно. Ей хотелось закричать — так громко, чтобы кто-нибудь услышал и пришёл. Хоть кто-то. И в голове: «что же тебя так во мне раздражает, ублюдок», за этими мыслями следует и вина. Но она молчала и смотрела на дверь, за которой были её «родители». Мама, которая всегда поддержит. Папа, который всегда защитит. Родители, когда всегда примут.

Она зашла в комнату, точнее дотянулась руками до ручки и опираясь на нее - встала на ноги. И упала перед кроватью. Слёзы не останавливались. Дыхание сбивалось. Боль по телу — та, что скоро станет синяками и гематомами — уже не ныла. Боль была внутри. Где-то в груди. Острым, сломанным куском. Ребенок, которого папа катал на плечах и говорил, какой он красивый.

Сняв кофту, она посмотрела на «старания» отца. Не могла поверить. Глаза стали безжизненными. Она не знала, что чувствовать. Но чувствовала: невыносимую злость, переходящую в боль, слёзы и дрожь.

Сознание темнело. Макс начала задыхаться — как будто тонет, пытается плыть к берегу, но не может. Двигается, но что-то тянет вниз. Воздух не поднимает. Внутри ничего нет.

Она думала, что умирает. И ей не было страшно умереть. Страшно было жить здесь. В этой комнате. В этой квартире. С этими людьми. Страшно было чувствовать. Страшно проснуться завтра.

Макс тихо и медленно открыла ящик около кровати и, перелистывая папки и мелкие вещи, достала лезвие. То самое, которым отрезала края фотографий, затачивала карандаши, резала ленты для подарков..

Свет от часов на столе делал всё вокруг слишком реальным. Тишина звенела. Лишь тикали часы, отмеряя то, что уже не вернуть, не починить.

Она смотрела на внутреннюю сторону ладони. На цветные вены, болезненно реагирующие на каждое прикосновение.

Первое движение было медленным. Как кистью. Сначала неглубоко. Просто по коже. Та белела, натягивалась... а потом — медленно — расползалась. Из тонкой полоски поднималась кровь. Сначала — капля. Потом — больше. Густая. Алая. Живая.
Лезвие входило глубже.

Боли не было. Только тепло. И тишина. Глухая, внутренняя. Мир отдалялся. Исчезал. Оставалась только она и линия. В этом действии был не хаос, а порядок. Контроль. Ритуал. Там, где за дверью — хуже.

Рядом лежала любимая кофта, которую подарила мама. То, чем можно вытереть, скрыть, спрятать. Она вытирала кровь машинально, не глядя. Что-то внутри сказало: «Хватит».

Она закрыла глаза и упала спиной на пол. Усталость накатила, как волна. Ни облегчения, ни раскаяния. Только тишина и пустота.