Честно
Макс закинула лезвие в ящик и с громким звуком — дерево о дерево — захлопнула его. Она сильнее. Сильнее этого. Ей это больше не нужно. Она умеет справляться, даже когда ничего не получается. Она умеет говорить — не как мать. Она умеет выражать свои чувства — не как отец. Она умеет уважать других и заботиться о себе.
В тот день она очнулась в пять утра от шума в ушах. От головной боли и онемения ног и рук. Она лежала в луже крови у руки — красный след останется на ковролине надолго, как бы она ни пыталась вычистить этот поступок, хотя бы с него.
Кофта, которая была чем-то важным, полетела в мусорку на улице, свернутая в пакет. Рука — перемотанная в дешевый бинт с прокладкой внутри. Шрама, каким-то образом, почти не осталось. Место было удачное — будто натёрто чем-то, как будто упала с турника и больше не смогла схватиться.
— Майя, могу приехать? — Макс отправила сообщение в чат в закрепе, вытерла слёзы рукавом от кофты и взяла спортивную сумку, зная, что Майя примет.
— Сбегаешь или скучаешь? — написала Майя, зная Макс от и до.
— Сбегаю, — честно ответила Макс. Зная, что Майя понимает. Любит. И принимает. Зная каждую историю до мелочей. И всегда крепко обнимает.
Выходя из комнаты с сумкой, она заглянула на кухню, не заходя. Смотрела, как мама сидит и доедает семейный ужин, уткнувшись взглядом в тарелку с салатом. Виновата? Да. Но осознаёт ли? Скорее, нет.
— Я к Майе, — тихо сказала Макс и развернулась, не желая ничего слышать.
Лариса подняла голову и кивнула. На её лице было что-то странное, непонятное: грусть с безразличием или... Макс — плевать.
Макс завязывала красные кеды, опершись о стену. Она не торопилась. Бежать больше не нужно. Она больше не волнуется. Она сказала всё — что хотела и даже то, чего не хотела. Она пыталась — не получалось. Это нормально.
— Надолго? — тихо, но чётко спросила мама. Всё с того же места, без эмоций.
— Не знаю, — так же без эмоций ответила Макс. Без злобы. Без обид. Честно.
— Макс, — Лариса сказала это в тот момент, когда Макс уже открыла дверь и шагнула через порог. Но через силу обернулась.
— Я тоже люблю тебя, —
Дверь захлопнулась, и Макс, проигнорировав лифт, пошла по лестнице.
Сердце Макс ударило больно. С надеждой. Но с такой — горелой. Почти пепел. Прах.
Фраза прозвучала жалко. Не от сердца. От вины. "Как будто ты мне врёшь." И Макс врала. И больше никто её не ударит.
После часа тряски в маршрутке и двадцати минут пешком она дошла до дома Майи.
В динамике домофона послышался лай собаки и голос Майи:
— Тише.
Она прошла по аккуратной бетонной дорожке, окружённой зелёным газоном. Вдали — высокие деревья, цветы, какие-то статуэтки. Она всегда восхищалась этим домом.
— Привеет, — в стеклянных дверях стояла Майя и потянулась за объятиями. Крепкими, нежными, принимающими.
— Привет, Макс! — где-то вдалеке за спиной Майи. Он готовил что-то явно вкусное.
— Привет, — Макс обняла в ответ. Крепко. Двумя руками. Прижимая к себе так, как обнимают самых любимых. Как собак. Как котят, когда возвращаешься домой.
Они прошли в дом. Майя придерживала Макс ладонью за спину, показывая, что она рядом.
— Здравствуйте, — сказала Макс. За барной стойкой стоял папа Майи и тепло улыбался. Ждал.
Из комнаты выбежал пёс Кики, и Макс сразу опустилась на колени — поздороваться с важным членом семьи, — И тебе привет.
— Макс, как у тебя дела? — Григорий отвлёкся от жарки овощей, протёр руки полотенцем и достал из холодильника вишнёвый сок и налил в большой стеклянный стакан.
— Ужасно, — Макс встала с колен, отпустив мягкого чудика, и посмотрела на Майю. Та опустила брови, в её взгляде было сожаление, тоска.
— Оу... Расскажешь? Я сейчас доделаю ужин — и приходите, поговорим.
Макс чувствовала себя одновременно ужасно и приятно. Ей было стыдно, что заставляет людей волноваться. Но они хотели помочь. Поддержать. Не принизить.
— И сразу предупреждаю — на твой несказанный вопрос: нет, ты нас не нагружаешь.
— Спасибо, — Макс сняла очки и закрыла глаза ладонью. — Спасибо вам. Большое спасибо... — Голос начал подводить, и Майя сразу обняла. Здесь не осудят.
Григорий обошёл барную стойку и обнял их обеих сверху, прикрыв глаза. Где-то внизу Кики прижался к ноге Майи, давая тоже большую поддержку.
— Макс, мы рядом, — тихо сказала Майя, и они чуть разорвали объятия, чтобы Макс надела очки и улыбнулась. С красным носом и глазами. Искренне. Болезненно.
— Я вас позову, — сказал папа Майи и проводил их взглядом на второй этаж.
Макс стёрла последние слёзы, и они с Майей лежали на кровати, смотря в потолок, где тоже висели плакаты, как и на всех стенах. В тишине. Так, как было нужно.
У Макс в голове было много мыслей, но сейчас она знала: она в безопасности. В этом доме у неё не было чувства несправедливости. Она знала — чтобы стало хорошо, нужно бороться. Не просто стараться, а брать и делать.
К сожалению, её родители не могут. Боятся.
И их тоже можно понять.
Воспитание — дело сложное. И непоправимое в воспоминаниях. Нет правильного пути. Нет инструкции, где всем будет хорошо.
Её можно создать самостоятельно. Своим путём. Своими мыслями. Своим мышлением.
— Девочки, идём! — послышался голос снизу, и обе резко вскочили и побежали вниз. Уже с фразой:
— Я быстрее!
— Рассказывай, — с улыбкой сказал Григорий, положив перед Макс и Майей тарелки с мясом и овощами, а сам сел напротив них. Выглядело великолепно вкусно. Рядом стояли стаканы с холодным чаем. Григорий прекрасно знал, что Макс любит именно его.
И Макс рассказала. Всё до мелочей. Не преувеличивая и не умалчивая. Весь диалог с мамой. Последнюю фразу. Какую музыку слушала, когда ехала к ним.
— Знаешь, важно и сильно, что ты это сказала. Это правда очень сильно, — сказал Григорий. Макс улыбнулась. Она верила ему, — И ты молодец, что рассказала. Не умолчала. Не зажала в себе. Признала, что «не всё нормально». И я вижу — это не твоя конечная точка. Ты видишь свою жизнь дальше,— Макс кивнула. Это было правдой. Этот мужчина никогда не сомневался в своих словах — и они были правдивыми.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Майя.
— Сначала — убито. Очень. Честно, хотелось взять нож в руки. Но я вспомнила, как однажды уже «справилась» с проблемой таким способом — и поняла, что это не то. Я не хочу. Я хочу решать.
Хочу идти дальше, зная, что ничего не упустила.
Я отталкиваюсь. Я хочу иметь место, куда могу прийти, и оно будет сделано моими руками.
— Правильно, — заявил Григорий.
— Моя мама никогда не слышала от меня, что я её люблю... Но я убиралась. Искала. Ждала её — такой, какая она есть. Но она этого никогда не осознает, — Майя поджала губы. Как и её папа.
— А я однажды поругался с отцом, — начал Григорий, — Мне было, наверное, лет семнадцать. И вместо обиды и ударов в стену — я пошёл и сказал ему, что люблю его. На что он просто продолжил пить своё грёбаное пиво. Но он больше не повышал голос так, что уши закладывало. Они понимают. Но не умеют это показывать. Я так долго ждал от них «молодец» или того же «люблю»... Это двигало моим бизнесом. Но я не добился. И смирился. И знаешь... Я похвалил себя сам. Только пришёл к этому к двадцати пяти — и всё пошло в гору.
— Ого... И да, они не умеют. Как и их родители. Они так боятся... — размышляла Макс.
— Да. И скажу: это было охереть как страшно. Когда растёшь в молчаливой семье — подать голос кажется чем-то неправильным. Страшно, что опять осудят. Промолчат. Но это не так. Твоя история никогда не станет такой, как у них. Потому что ты уже идёшь по своей. По другой, — Григорий говорил, добавляя жесты руками. У Макс была та же привычка — будто так тебя лучше услышат.
— А ещё... — продолжил он. — Внутри нас всегда будет маленький ребёнок. Тот, которого обижали. В нём останется всё это плохое. И мы должны дать ему то, что было нужно. Купить шоколадку в обычный день — не за «заслужил», а просто так. Потому что хочет, — Что хочет твой ребёнок, Макс?
— Он хочет любви от мамы и папы, — ответила Макс быстро.
— Как думаешь, какой твой язык любви?
— Ждать, — Макс ответила не по теме, но честно. Губы поджались. Вилка не двигалась.
— Долго?
— Да. Пока не найду.
— Как думаешь — найдёшь?
— Нет... Но для любимых — точно. Если это зависит от меня — не заставлю их ждать. Никогда.
Найду шоколадку. И куплю. Если будет нужно, — Макс грустно, но осознанно улыбнулась. Для любимых она готова сделать многое.
Григорий кивнул. Понял: больше задавать ничего не нужно. Макс всё поняла. В ней есть та любовь, которая ей нужна.
— Что ты будешь делать дальше? — спросила Майя, поддерживая взглядом, ладонью на плече. Видела то, что Макс скрывала даже от себя.
— Вернусь домой. И продолжу говорить.
Говорить правду. Даже если в неё не верят. Даже если не слушают. Осуждают. Я буду говорить. Потому что мне это важно. Мне это нужно.
Продолжу изучать то, что нравится. И продолжу рисовать, — Макс хотела улыбнуться незаметно, но не получилось. Майя загорелась.
— Ес! Наконец-то! Вернёшься к своим прекрасным работам!
— Да ладно, они вообще неправильно сделаны...
— Это ты придираешься — как автор. А я в восторге! — Майя взяла свой стакан и чокнулась со стаканом Макс. Макс улыбнулась. И все взяли свои стаканы, чокнулись по-настоящему.
— За Макс и её смелость, — сказал папа Майи, прежде чем выпить холодный чай.
— У тебя всё получится, Макс. Мы рядом, — сказала Майя и улыбнулась той самой искренней улыбкой. Как при встрече. Как при прощании.
— Спасибо вам большое... — у Макс заслезились глаза, но с яркой, тёплой улыбкой.
Они сидели до самого вечера, обсуждая и проблемы, и достижения, и планы. Шутили. Улыбались. Это был тот самый вечер, который останется в сердце как тёплое воспоминание.
День был длинным. Полным эмоций и воспоминаний.
Но Макс была счастлива. Даже с тем, что внутри.
А внутри — не только ссоры и крики.
Позже они начали убирать со стола и завершать темы. Попрощались. Разошлись по комнатам, каждый за тем, что поможет уснуть, но Майя с Макс, решив, что прогулять день школы по случаю «заболели» — хороший вариант, чтобы обсудить, тоже, очень важную тему.