Тайное расследование сердца | 18+

Джейк был с ней весьма аккуратен. Его поцелуй не был просто прикосновением губ — это был рассказ о его чувствах. Может, это была просто влюблённость? Или нечто большее — осознание, что даже в этом замкнутом мире, где каждый шаг опасен, они могут найти друг друга. Как Адам и Ева, покорные слуги, они рисовали в омут с головой, утонув в собственном блаженстве, ощутив страстно нежную плоть друг друга.

Наконец, их языки сплетаются. И нельзя с точностью сказать, что девушка не умела целоваться. Поцелуй был невинным, аккуратным, но в нём чувствовалась уверенность. Её язык ласкал его, идя навстречу каждому движению, как будто они были созданы для этого. Его руки легли на её хрупкую талию, кончиками пальцев опускаясь к её бёдрам. Каждое прикосновение было мягким, почти нежным, будто он боялся сломать эту хрупкую идиллию.

Стоит ей закончить поцелуй, Ариана непроизвольно облизывает свои губы, будто пытаясь сохранить ощущение. Затем поднимает смущённый взгляд на Джейка. В её глазах читалась нерешительность, смущение и что-то ещё — что-то, что она не могла назвать словами.

Интересно, понимает ли он, что она никого к себе не подпускала так близко? Что он был первым, кто ощутил вкус её губ? Ариана чувствовала неловкость перед мужчиной, который был для неё не только наставником, но и кем-то большим. Она боялась, что окажется перед ним слишком неумелой в поцелуях, ибо ранее ей не приходилось практиковать подобные действия.

— Я... — девушка также осторожно выдыхает, прикасаясь своим кончиком носа к его, — почему ты это сделал?

Она шепчет ему этот вопрос, не желая говорить громче и прерывать идиллию. Её голос дрожал, будто каждый звук мог разрушить то, что они только что создали.

Джейк молча смотрит на неё. В его глазах читается смесь эмоций: удивление, желание, и что-то, что нельзя было назвать словами. Он не сразу отвечает, будто сам пытается понять, что произошло. Что заставило его переступить ту невидимую линию, которую он так долго держал.

— Потому что... — он делает паузу, словно выбирая слова, — потому что я не могу больше притворяться, что всё в порядке. Потому что ты мне... нравишься. Очень нравишься.

Его слова звучат искренне, почти убедительно. Но Ариана чувствует, что это не всё. Что за этими словами скрывается что-то большее.

— Я не понимаю, — шепчет она, не отводя взгляда. — Ты же знаешь, что это неправильно. Мы не можем...

— Знаю, — перебивает он, голос твёрдый, но с легкой дрожью. — Но иногда правильное — это не то, что нужно. Иногда нужно просто... позволить себе почувствовать.

Она чувствует, как его руки слегка сжимают её талию. Его прикосновения были мягкими, но уверенными. Будто он хотел убедиться, что она здесь, что она реальна, что она не исчезнет, как дым.

Ариана хотела заговорить. Хотела вырвать из груди всё, что сжимало её сердце: что это неправильно, что они не имеют права на это, что между ними лежит не просто разница в звании, но целая система запретов, кодексов, правил, которые не прощают слабости. Он — её наставник. Она — стажёр. А она всегда была той, кто соблюдает правила. Кто учится, выполняет приказы, держится за порядок, как за последнюю опору в мире, где всё рушится.
Но сейчас внутри неё бушевало нечто большее, чем разум.

И когда она открыла рот, чтобы произнести слова предостережения, Джейк опередил её.

Его губы нашли её губы не как в первый поцелуй — не с осторожностью, не с колебанием, а с решимостью, будто он больше не мог терпеть это молчание, эту игру в сдержанность, которая давно превратилась в пытку.
Его поцелуй был глубоким, почти болезненным в своей страсти, горячим, как дыхание перед взрывом. В нём не было места для нежности — только жажда, чистая и первобытная. Он будто пытался заглушить не только её голос, но и весь внутренний диалог, который так мучительно шёл в её голове. Сомнения. Страх. Разум, кричащий «остановись».

Но его язык вторгался в её рот с такой силой, что казалось — он хочет стереть саму возможность мыслить. Хочет оставить только чувства. Только тело. Только этот момент.
И она поддалась.

Тихий стон сорвался с её губ — не предупреждение, не протест, а признание. Признание того, что она тоже хотела этого. Даже если не осмеливалась себе в этом признаться.

Этот стон стал для него сигналом.
Последней чертой, которую можно пересечь.
В его глазах вспыхнуло что-то дикое, почти животное.
Она ощущала себя хрупкой в его руках — не потому, что он был груб, а потому, что был слишком сильным, слишком настоящим. Его пальцы обхватили её талию, и каждое прикосновение отзывалось эхом в её теле, будто он не просто касался кожи, а пробуждал каждую клетку. Она чувствовала, как её дыхание становится короче, как сердце бьётся где-то ниже — там, где рождается желание, тёмное, пульсирующее, не знающее стыда.

Поцелуй стал другим.
Ушёл далеко за пределы того, что можно назвать просто близостью.
Он стал жадным. Безрассудным.
Как будто они пытались компенсировать все те дни, когда молчали. Все взгляды, которые задерживались чуть дольше, чем нужно. Все случайные прикосновения, за которыми скрывалась тоска.

Его руки скользнули выше, вниз, снова вверх — блуждали по её спине, пояснице, по изгибу бёдер. Пальцы едва касались кожи сквозь ткань больничной рубашки, но даже эти лёгкие прикосновения вызывали в ней трепет, как будто он проводил по ней раскалённым металлом. Каждый контакт становился испытанием — насколько близко можно подойти к границе, не переступив её. Но граница уже исчезла. Остались только они. И огонь, который они сами разожгли.

Джейк начал медленно отступать, не выпуская её из объятий, не прерывая поцелуя. Его ноги коснулись края кровати, и он опустился на неё, позволяя телу упасть назад, но не отпуская её ни на миг. Ариана последовала за ним — не как напарница, не как девушка, которая боится ошибиться, а как женщина, которая больше не может притворяться. Её движения были не спонтанными, а закономерными, как будто их тела были связаны невидимой нитью, которую никто не мог порвать.

Она села ему на колени. Поза пришла сама собой — интуитивно, естественно, как будто это было единственное место, где она должна быть. Бёдра её мягко легли на его бёдра, и в тот же миг она почувствовала его член — твёрдый, пульсирующий, прижатый к ней через ткань.

Она вздрогнула.
Не от страха.
От острого удовольствия, которое пронзило её до самых глубин.

Её ладони скользнули по его плечам, потом выше — к шее, к волосам. Она запустила пальцы в них, чуть сжав, и этот жест вырвал из его груди хриплый, почти страдальческий стон. Он ответил, сжав её бёдра сильнее, притягивая к себе, пока между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Каждое движение стало частью ритуала, в котором не было места для сомнений.

Рубашка Арианы задралась, открывая полоску кожи над поясом брюк — бледную, нежную, покрытую мурашками. Джейк провёл по ней кончиком пальца — медленно, почти священно, будто касался чего-то запретного, чего-то, что принадлежит только ему. Кожа её дрожала под его прикосновением. Она не отстранилась. Наоборот — прижалась ближе, будто просила не останавливаться.

— Джейк... — прошептала она, голос дрожал, но не от страха. От перегрузки чувствами.

Она не знала, чего хочет.
Но точно знала, что не может остановиться.
Что если сейчас прекратят — она будет помнить это чувство до конца жизни.
И будет ненавидеть себя за то, что не позволила себе быть живой.

Он не ответил. Только поцеловал её ещё глубже, втягивая в себя, как будто пытался вдохнуть её душу. Его руки блуждали по её спине, спускались к поясу, затем снова возвращались к талии — будто боялись перейти черту, но не могли не приближаться к ней. Будто проверяли, насколько близко можно подойти к краю, не упав.

И тогда Ариана вновь почувствовала то самое.
То, что ощутила в шкафу.
То, что не могла забыть.

Под ней — его возбуждение.
Твёрдый, пульсирующий, скрытый лишь тканью брюк.
Он прижимался к её промежности, и каждое движение давало ей новые волны удовольствия. Приятная влага собиралась между её ног, делая её мягкой, готовой.
Ей были приятны эти ощущения.
Она не испытывала стыда.

Только желание.
Чистое.
Первобытное.

И тогда она решилась.
Медленно, почти робко, но с намерением — она двинула бёдрами вперёд-назад. Имитируя движения, как во время секса.

От этого движения Джейк хрипло застонал прямо в поцелуй. Голос вырвался из груди, как выстрел.
Он невольно прикусил её нижнюю губу — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Его руки по-хозяйски сжали её бёдра, будто поощряя.
Будто говоря: «Да. Ещё. Не останавливайся».

Они больше не были офицером и стажёром.
Не были начальником и подчинённой.
Воздух в палате был густым, как сироп. Насыщенным дыханием, потом, запахом кожи и желания, которое больше не скрывали. Каждый вдох обжигал лёгкие, будто они дышали не кислородом, а чем-то более древним — огнём, который разгорался между ними с каждой секундой.

Ариана всё ещё сидела у него на коленях, её бёдра прижаты к его телу, руки — в его волосах, губы — приоткрыты после долгого, почти безумного поцелуя. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот прорвётся сквозь рёбра. Она чувствовала каждое движение его груди, каждый вздох, каждый импульс напряжённых мышц под рубашкой. Они были на грани — не просто физической, но и внутренней. На пороге чего-то, что нельзя будет вернуть, если переступить.

Но мир за стенами больницы не собирался ждать.

— Внимание! Время вечернего отбоя. Просьба выключить свет и лечь отдыхать. Через десять минут начнётся обход персонала, — раздался голос из динамика, спокойный, механический, как будто специально созданный, чтобы разрушить магию момента.

Они замерли.
Ещё секунду назад — два тела, слитые воедино, два сердца, бьющие в одном ритме.
А теперь — резкое осознание: они не одни.
Их никто не видит, но их могут застать.

И тогда — стук в дверь.

Ариана вздрогнула, как от удара током. Глаза распахнулись. Щёки вспыхнули.
Она словно очнулась от сна, в котором была совсем другой — смелой, свободной, желанной. А теперь реальность хлестнула её по лицу холодным ветром.
Без лишних слов она соскочила с его колен, будто её обожгло. Рубашка задралась, волосы растрепались, губы — опухшие от поцелуев.

Она торопливо поправила одежду, провела рукой по волосам, пытаясь придать себе вид человека, который не только что катался на чужих бёдрах, но и вообще не делал ничего предосудительного.

Джейк тоже резко сел, поправляя форму, которую уже не носил, но всё равно инстинктивно застегнул пуговицы, будто это могло вернуть ему контроль. Его дыхание было тяжёлым, взгляд — потемневшим от того, что он хотел продолжить. Он смотрел на неё, и в его глазах читалась не злость, а что-то гораздо сложнее — обида на судьбу, на систему, на этот чёртов карантин, который не даёт им быть собой.

— Войдите, — сказал он, стараясь придать голосу обычную, даже равнодушную интонацию.

Дверь открылась.
На пороге появилась медсестра — та самая, с усталыми глазами и строгим выражением лица. За ней — врач в белом халате, с планшетом в руках.

— Проверка состояния пациентов, — сказала медсестра, не глядя на них. — Температура, давление, общее самочувствие.

Ариана стояла у своей кровати, словно школьница, пойманная на проступке. Руки дрожали, щеки горели. Она не могла встретиться с Джейком взглядом. Не потому, что стыдилась. А потому, что боялась — один взгляд, и она снова бросится к нему.

— Как себя чувствуете? — спросил врач, подходя к Ариане.

— Хорошо, — ответила она быстро, слишком быстро. — Всё в порядке.

— У вас немного покраснело лицо, — заметил он, прикладывая термометр к виску. — Горячки нет, но старайтесь не перегреваться. Это может быть реакцией на стресс.

«Стресс» , — мысленно повторила она.
Если бы он знал, что причиной красноты стало не напряжение, а его язык у неё во рту, его руки на её бёдрах, его возбуждение, прижатое к её промежности...

— Следующий, — произнёс врач, поворачиваясь к Джейку.

Тот сидел, прямой, как солдат перед командиром. Но в его глазах всё ещё горел огонь. Он не смотрел на Ариану. Только на врача. Только на процедуру. Будто пытался стереть с себя всё, что происходило до этого.

— Нормально, — коротко ответил он, когда термометр коснулся его кожи.

— Отлично, — сказал врач, записывая данные. — Тогда отдыхайте. И помните — полная тишина. Никаких разговоров, никаких дополнительных действий. Завтра у нас важный день.

Они ушли.
Дверь закрылась.
Скрип петель эхом отозвался в груди.

И ведь правда, завтра день был действительным важным, поскольку карантин заканчивался и они наконец-то окажутся на свободе, вдали от этих больничных палат, коридоров...

... Или нет?