27
Аида
Ни за что бы не залезла в этот гребаный багажник, если бы знала, как далеко Оливер собирается ехать. Кажется, я лежу тут уже целую вечность. К тому же за обедом я выпила много воды, и теперь мне очень нужно в туалет. А еще я волнуюсь, не сделал ли Оливер что-нибудь с моей сумочкой. К сожалению, он не был настолько глуп, чтобы оставить ее со мной. Я схожу с ума от мысли, что он мог просто выкинуть ее в окно или что-то в этом роде, а это значит, что моя бесценная коробочка исчезнет снова.
Судя по моим ощущениям, долгое время мы едем по шоссе – плавное, уверенное движение в одном направлении. В конце концов мы сворачиваем и начинаем медленно и рвано ехать по дорогам, которые явно более узкие и менее ухоженные. Пару раз машину тряхнуло так сильно, что я ударилась головой о крышку багажника.
Я щупаю руками в темноте в поисках чего-нибудь полезного. Будь здесь монтировка, я бы воспользовалась ею, чтобы вышибить мозги Оливеру в ту же секунду, как он откроет багажник.
Наконец, машина замедляется. Кажется, мы прибыли, куда бы ни направлялись. Я не нашла никакого оружия, но это меня не остановит. Я жду, сжавшись и приготовившись, когда Оливер откроет багажник.
Шины скрипят по гравию и останавливаются. Я слышу, как открывается дверца машины, и чувствую, как взлетает подвеска, когда Оливер поднимает свою внушительную тушу с переднего сиденья. Потом я слышу, как он идет к задней части машины.
Багажник открывается.
Солнце садится, но его свет все равно слепит мне глаза после темноты багажника. Тем не менее я бью обеими ногами так сильно, как только могу, прямо Оливеру в промежность.
Он отпрыгивает назад, так что мои ноги едва касаются его бедра. Чертовы рефлексы спортсмена.
– Как предсказуемо, Аида, – вздыхает Оливер. – Вечно ты борешься.
Он хватает меня за ногу и наполовину вытаскивает из багажника. И тут замечает отсутствие кеда.
– Что случилось с твоей обувью? – спрашивает он.
– Почем мне знать? – говорю я. – Я была слишком занята, будучи похищенной и запертой в багажнике. Надеюсь, ты не потерял еще и мою сумочку.– Нет, – отвечает Оливер.
Он отпускает мою ногу, и я встаю, оглядываясь.
Мы припарковались у небольшого голубого пляжного домика. Вода плещется всего в ста ярдах[42], наплывая на гладкий песок кремового цвета. Дом с обеих сторон окружен густыми зарослями деревьев, но сзади ничего не перекрывает прекрасный вид на море. Я раньше здесь не бывала. Тем не менее я прекрасно понимаю, где мы. Оливер постоянно болтал об этом месте. Это его семейный коттедж.
Он хотел привезти меня сюда. Мы были в другом коттедже, прямо на краю национального парка Индиана-Дюнс. Это была та самая ночь, о которой говорил Оливер на вечере сбора средств, – когда я была в белом бикини, и мы занимались сексом на песке.
Похоже, для него это была какая-то волшебная ночь. Мне же было холодно и неудобно, и к тому же меня искусали комары.
Но вот мы снова вместе, на этот раз в резиденции Каслов. Оливер приезжал сюда, когда был ребенком. Он рассказывал, что это было единственное время, когда он видел своих родителей более десяти минут подряд. Что, конечно, печально, но не настолько, чтобы заставить меня забыть о похищении.
– Ну, что ты думаешь? – с надеждой спрашивает Оливер.
– Он… э-э-э… именно такой, как ты описывал.
– Точно! – радостно соглашается Оливер, не замечая отсутствия у меня энтузиазма.
– Не забудь про мою сумочку! – напоминаю я.
Он снова открывает дверь со стороны водителя, чтобы забрать мою сумочку с переднего сиденья.
В тот момент, когда он наклоняется, я начинаю бежать от него по направлению к воде.
Проще было бы добежать до дороги, но тогда он нашел бы меня за две секунды. Я надеюсь, что смогу спрятаться где-нибудь среди деревьев или дюн.
Как только мои ноги касаются песка, я понимаю, что это был совершенно идиотский план. Я и так бегаю плохо, что уж говорить о беге по рыхлому песку. Это словно кошмар, в котором ты мчишь изо всех сил, но при этом едва движешься.
При этом Оливер в былые годы пробегал 40 ярдов[43] за 4,55. Может, со времен своего спортивного величия мужчина и прибавил несколько фунтов, но, опустив голову и размахивая руками, он пробивается сквозь песок как заправский полузащитник.
Оливер хватает меня и сбивает с ног с такой силой, что из моих легких вышибает весь воздух до последней молекулы кислорода. В них настолько пусто, что это вызывает у меня рвотный рефлекс, прежде чем мне, наконец, удается сделать сладкий глоток воздуха.
В голове гудит. Я от макушки до пят покрыта песком – песок у меня во рту, в волосах. И, хуже всего, в моем гипсе, что будет теперь сводить с ума.
Оливер уже на ногах, смотрит на меня без толики сожаления.
– Я не понимаю, почему ты делаешь это с собой, Аида, – говорит он. – Что за склонность к саморазрушению.
Я бы ответила ему, что это не я сбила себя с ног, но я едва дышу – какое уж тут говорить.
Пока я справляюсь со рвотными позывами и пытаюсь отдышаться, Оливер обыскивает мою сумку. Он находит мой телефон, опускается на песок, и, подобрав камень размером со свой кулак, разбивает экран. Лицо мужчины раскраснелось от усердия, мышцы в его руке и плече напряглись. Мой телефон практически взрывается под камнем, пока Оливер продолжает бить по нему снова и снова.
Затем он подбирает осколки разбитого металла и стекла, и выбрасывает их в воду.
– Это было так уж необходимо? – спрашиваю я, как только мне удается восстановить дыхание.
– Не хочу, чтобы кто-то тебя отследил.
– Никто… – Я прерываюсь, и мой рот широко раскрывается.
Я собиралась сказать: «Никто не ставил мне на телефон трекер», – но тут понимаю, что это не так.
Оливер установил мне датчик слежения. Должно быть, сделал это, пока мы встречались. Вот откуда он всегда знал, где меня искать. В ресторанах, на вечеринках. А позже – вечере Кэллама.
Видимо, так Касл и нашел меня сегодня. Он следит за тем, где я бываю. Чаще всего это какие-то скучные места типа универа. Но тем не менее мне дурно от мысли, что все это время я была маленькой красной точкой на экране перед его глазами.
Оливер оставляет мою сумку лежать на песке.
– Пойдем, – говорит он. – Обратно в дом.
Я не хочу вставать, но еще меньше я хочу, чтобы Оливер меня нес. Так что с трудом поднимаюсь и ковыляю за ним, в одном ботинке и с зудящим гипсом, наполненным песком, который уже сводит меня с ума.
Я пытаюсь его вытряхнуть.
Оливер спрашивает:
– Что с тобой стряслось?
– Прихлопнуло руку крышкой от багажника, – отвечаю я и издаю безумный смешок, когда понимаю, что побывала в багажнике уже дважды за эту неделю. Новый рекорд относительно нуля раз за всю мою предыдущую жизнь.
Оливер смотрит на меня без улыбки.
– Я знал, что это случится, – говорит он. – Знал, что он не сможет позаботиться о тебе должным образом.
Я хмуро топаю за Каслом по песку. Никогда не хотела, чтобы кто-то обо мне «заботился». Оливер же всегда пытался именно это и делать, чем раздражал меня еще сильнее. Как-то мы играли в пиклбол[44] с другой парой, и он чуть не избил парня, который запустил мячик прямо в меня. Олли хотел благородной игры. Я хотела конкуренции.
Он вечно называл меня «принцессой» и «ангелом». А я вечно думала: «О ком ты, на хрен, говоришь? Потому что это точно не я».
Но, похоже, я тоже не распознала Оливера. Потому что никогда не думала, что он способен на подобное безумие.
Я следую за ним назад до пляжного домика. Мы забираемся по обветренным ступеням, и Оливер придерживает для меня дверь.
К моему удивлению, дом внутри практически пустой. Мы в зоне гостиной/столовой/кухни, но здесь нет ни стола, ни стульев, ни дивана. Лишь голый матрас на полу, накрытый простыней.
Не могу сказать, что мне так нравится больше.
– Почему здесь так пусто? – спрашиваю я.
Оливер раздосадовано оглядывается, словно отмечая все предметы, которых недосчитался.
– Отец продал дом, – отвечает он со злостью. – Я просил его этого не делать, но он ответил, что цену выше уже не предложат, поэтому пришло время его продать, прежде чем в Честертоне построят больше домов. Можно подумать, ему нужны деньги!
Он издает резкий лающий смешок.
– Это место для него ничего не значит, – мрачно продолжает Оливер. – Я единственный, кому хотелось приезжать сюда.
Я наслышана о детстве Оливера, избалованного-но-все-же-заброшенного-единственного-отпрыска. Он не раз говорил мне, как завидует тому, что у меня есть братья. У Олли не было ни братьев, ни сестер, ни настоящих друзей – лишь одноклассники, с которыми он «должен был» общаться. Он завидовал тому, что у меня есть братья, но при этом ни разу с ними не встречался. Сомневаюсь, что они бы поладили.
– Что ж, – говорю я, чтобы немного задобрить мужчину, – я рада, что, наконец, увидела его.
Оливер поворачивается ко мне, и его глаза в тусклом свете кажутся темными. Лицо похоже на маску. Он набрал фунтов тридцать[45] с тех пор как мы встречались, отчего его лицо стало шире и старше на вид. Больше похожим на лицо его отца. Касл по-прежнему большой и мускулистый – вообще, благодаря лишнему весу, ему теперь еще легче меня одолеть, о чем свидетельствует наша непродолжительная борьба на пляже. Понятия не имею, как, черт возьми, мне убежать от того, кто сильнее и быстрее меня.
– Жаль, что ты не видела дом во всем его великолепии, – говорит Оливер. – С картинами и книгами. И диванами. Ну ничего. Я принес это, чтобы нам хотя бы было на чем посидеть.Он садится на матрас, который скрипит под его весом.
– Иди сюда. Сядь, – говорит Оливер, похлопывая по матрасу подле себя.
– Э-э-э, вообще-то мне очень нужно в туалет, – говорю я.
Это правда. Кажется, что мой мочевой пузырь вот-вот лопнет, особенно после того, как Оливер всем телом навалился на меня на пляже.
На секунду он смотрит на меня с подозрением, будто не верит. Я переминаюсь с босой ноги на обутую, не преувеличивая свой дискомфорт.
– Ванная вон там, – наконец произносит Оливер, снова вставая.
Он ведет меня по коридору в симпатичную маленькую ванную комнату с деревянными панелями по всем стенам и раковиной в форме ракушки. Зуб даю, что, когда дом был обитаем, здесь были полотенца и мыло в морской тематике.
Когда я пытаюсь закрыть дверь, Оливер останавливает меня одним движением руки.
– Я так не думаю, – говорит он.
– Мне нужно пописать, – напоминаю я.
– Можешь сделать это и с открытой дверью.
Я свирепо смотрю на мужчину, пока длится противостояние между его упрямством и моим разрывающимся мочевым пузырем.
Мне удается продержаться лишь несколько секунд. Срывая шорты, я сажусь на унитаз и расслабляюсь. Моча с шумом вырывается наружу, принося больше боли, чем облегчения.
Оливер стоит в дверях, наблюдая за мной. В уголках его рта появляется легкая улыбка. В прищуренных глазах читается удовольствие.
Как бы мне хотелось, чтобы он отвернулся и дал мне немного личного пространства. Ну или, по крайней мере, хотелось бы мне не писать так долго. Кажется, это продолжается вечность, и это чертовски унизительно.
Впрочем, Оливер прав – оставь он меня в ванной одну, я бы за пять секунд вылезла в окно.
Когда я, наконец, заканчиваю, натягиваю шорты и мою руки, вытирая их насухо о свою одежду, поскольку полотенец здесь нет.
Оливер наблюдает и за этим, на его лице застыло хмурое выражение. Поначалу мне кажется, что он снова смотрит на гипс. Потом я понимаю, что на самом деле мужчина смотрит на мою левую руку, на обручальное кольцо.
Я начала носить его чаще, не только когда выхожу с Кэлом в свет.
Похоже, Оливеру отвратителен один вид кольца. Настолько, что как только мы возвращаемся в гостиную, он рявкает:
– Снимай это.
– Вот это? – поднимаю я левую руку.
– Да, – шипит он.
Неохотно я снимаю кольцо с пальца.
Поначалу я ненавидела его. Но теперь совсем не против его носить. Кольцо довольно красиво переливается в лучах солнца, и больше не кажется мне странным и чужеродным.
Я собираюсь положить его в карман для сохранности, но Оливер говорит:
– Нет. Отдай его мне.
Я не хочу вручать ему кольцо, это словно предательство. Но если откажу, вряд ли смогу помешать Каслу забрать его силой. Так что я молча передаю ему кольцо.
На кухонном полу возле чуть более светлого участка стены лежит сумка с инструментами. Видимо, стена в том месте была повреждена водой и требовала починки.
Оливер открывает сумку и достает молоток. Он кладет мое кольцо на кухонную столешницу, а затем снова и снова бьет по нему молотком как ранее по моему телефону.
Металл корежит, крепления вокруг бриллиантов расходятся, камни рассыпаются. Тем не менее Оливер продолжает бить, пока не уничтожает кольцо полностью, превратив его в перекрученный кусок металла, а главный камень не откатывается в сторону.
Видеть уничтоженное кольцо больнее, чем я ожидала.
Но еще сильнее меня беспокоит то, что молоток откалывает огромные куски столешницы. Оливеру плевать на ущерб, который он наносит. Учитывая, как трепетно он относится к этому дому, ничего хорошего это не сулит.
Ярость, с которой мужчина размахивает молотком, пугает меня. Его глаза блестят, лицо раскраснелось. Он весь в поту, на груди, спине и подмышках его футболки проступают темные пятна. Оливер бьет по кольцу не меньше сотни раз.
Наконец, он останавливается и, тяжело дыша, смотрит на меня. Все еще сжимая молоток.
Оливер делает шаг ко мне, и я отступаю, мое сердце бешено стучит.
Кажется, он реально сходит с ума.
Оливер, которого я знала раньше, казался достаточно славным парнем. Порой слегка поверхностным. Порой слегка навязчивым. Но в целом нормальным, лишь с небольшими перегибами.
Теперь же все наоборот – кажется, мужчина балансирует на грани безумия, на волоске от бездны. Но что это за волосок? Этот дом? Его привязанность ко мне? Или это лишь иллюзия спокойствия – хрупкая и легко разрушаемая?
Оливер делает еще один шаг, и только теперь, похоже, вспоминает, что держит в руках молоток. Он кладет его на барную стойку и достает вместо этого телефон.
– Давай включим музыку, – говорит он.
Мужчина пролистывает свой плейлист, выбирает песню и кладет телефон на стойку.
Дребезжащий звук «Make You Feel My Love» Адель наполняет небольшую комнату.
Оливер идет ко мне. Похоже, шансов отказать ему у меня нет. Касл берет мой гипс в левую руку, другой рукой обхватывая меня за талию. Затем он раскачивает нас взад-вперед, немного сбиваясь с ритма.
Я чувствую жар, который исходит от тела мужчины. Его ладонь мокрая, она крепко держит мою. В запахе его пота ощущаются легкие металлические нотки. Не знаю, всегда ли так было или появилось только теперь.
Вопреки нашей, по всей видимости, романтической обстановке, каждый мускул моего тела напряжен, каждый нерв кричит, что я в опасности, что мне нужно убираться подальше от этого мужчины.
В этом нет ничего романтичного. Теперь я пытаюсь понять, как вообще могла встречаться с Оливером. Видимо, никогда не обращала на него должного внимания. Мне хотелось развлечься, и казалось, нам по пути. Сейчас я по-настоящему смотрю в его глаза, и мне не нравится то, что я там вижу – жажду. Обиду. И толику безумия.
– Мы никогда не ходили вместе танцевать, – мрачно произносит Оливер. – Ты всегда предпочитала компанию своих друзей.
– Оливер, мне жаль, что…
Он перебивает меня.
– Раньше ты называла меня «Олли». Мне так нравится гораздо больше, чем «Оливер».
Я сглатываю.
– Все так тебя зовут, – отвечаю я.
– Но это звучит гораздо красивее, когда произносишь ты.
Он притягивает меня ближе к своему телу. Я пытаюсь удержать расстояние между нами, но это словно плыть против течения. Оливер гораздо сильнее меня.
Я оказываюсь прямо у него под подбородком, поэтому мне приходится задирать голову, чтобы смотреть на него.
– Скажи это, – велит он. – Назови меня Олли.
– Хорошо… Олли… – говорю я. – Идеально, – вздыхает он.
Оливер опускает лицо, чтобы поцеловать меня. Его губы кажутся толстыми и жесткими. Они слишком влажные, а в его слюне тоже присутствует привкус металла.
Я не могу этого сделать. Не могу поцеловать его.
Я отталкиваю мужчину, рефлекторно вытирая рот тыльной стороной ладони.
Хмурясь, Оливер складывает руки на широкой груди.
– Почему с тобой всегда должно быть так сложно? – спрашивает он. – Я знаю, что ты несчастна с Гриффинами. Я забрал тебя от них. Привез сюда, в самое прекрасное место в стране. Посмотри на этот вид!
Он показывает на окно, в котором виднеется белый, залитый лунным светом песок, на который наплывают темные воды.
– Ты не хочешь целовать меня, но его целуешь, так? – спрашивает он, прищурив глаза. – Наверное, ты и трахалась с ним, да? ТРАХАЛАСЬ?
Я понимаю, что мой ответ лишь сильнее его разозлит, но нет смысла врать.
– Мы женаты, – напоминаю я.
– Но ты не любишь его, – говорит Оливер, сверкая глазами. – Скажи, что не любишь его.
Мне всего лишь стоит ему подыграть. Молоток все еще лежит на барной стойке, всего в паре шагов от нас. Оливер может схватить его в любой момент. Может обрушить на мою голову с той же яростью, с какой разбивал кольцо.
Мне стоит говорить все, что он хочет. Делать все, что он скажет. Я ни разу не признавалась Кэлламу в любви. Вряд ли так сложно будет от нее отречься.
Я открываю рот. Но не издаю ни звука.
– Нет, – говорит Оливер, медленно качая головой. – Нет, это неправда. Ты не любишь его. Ты вышла за него замуж только потому, что должна была. Тебе на него плевать.
Я с силой сжимаю губы.
Я думаю о Кэлламе, толкающем меня на спинку кожаного сидения и опускающемся на колени в лимузине. Думаю о том, как он обнял меня и без колебаний прыгнул в ту трубу, когда люди Мясника наставили на нас оружие. Думаю о том, как он сказал, что мы должны работать вместе каждый день. И как взял меня за руку вчера вечером за ужином.
– Вообще-то… – медленно произношу я, – люблю. Я действительно люблю его.
– НЕТ, НЕ ЛЮБИШЬ! – ревет Оливер.
Он наотмашь бьет меня по лицу,сбивая на пол. Меня словно прибило медвежьей лапой. В этом ударе столько силы, что все мое тело обмякает, и я едва успеваю сгруппироваться, прежде чем падаю на пол.
Я чувствую во рту вкус железа. В ушах звенит. Я сплевываю на пол кровь.
– Просто отвези меня домой, – бормочу я. – Ты не получишь, чего желаешь.
– Ты не поедешь домой, – безжизненно произносит Оливер. – Вы все одинаковые. Ты, мой отец, гребаный Кэллам Гриффин… Вы просто даете кому-то что-то, позволяя им это иметь, пользоваться этим и верить, что это принадлежит им навсегда. А потом вы снова вырываете это у них из рук просто потому, что вам так захотелось. Так вот, этого больше не случится.
Оливер возвращается к своей сумке с инструментами и достает свернутую веревку.
Кажется, на самом деле это не сумка с инструментами. Потому что какого хрена у него там делает веревка?
Кажется, Оливер уже довольно давно запланировал нечто большее, чем ремонт дома.
Я пытаюсь убежать, но едва могу стоять на ногах. Оливеру не составляет труда связать меня, как цыпленка, и засунуть тряпку мне в рот.Он присаживается передо мной на корточки, его лицо в нескольких дюймах от моего.
– Вот кое-что, что ты должна уяснить, Аида, – говорит он глухим и хриплым голосом. – Я не могу сделать тебя своей. Но могу сделать так, чтобы ты ни была больше ничьей.
Я бормочу что-то сквозь кляп.
– Что? – спрашивает Оливер.
Я повторяю снова, на этот раз громче. Оливер приближает ко мне лицо.
Я откидываю голову назад и изо всех сил бью его лбом в нос.
– ТВОЮ МАТЬ! – вопит Оливер, хватаясь рукой за нос, между его пальцев стекает кровь, – Какого хрена, Аида, ты, СУКА!
Оливер бьет меня снова. На этот раз, падая, я проваливаюсь прямо сквозь пол в густую, тихую темноту.