Бронь на жизнь

❝Притворяться кем-то лучше, чем быть вообще никем.❞

Отель Royal
Леса Дартфорда, Великобритания
10 сентября 2019, 3:07

Парень заставлял себя глотать воздух, который позже рваными комками срывался со скривленных от злости губ. По горлу словно полоснули лезвием, когда он почувствовал, как тяжелая капелька крови размозжилась о его ботинок. Холодный ветер встрепал шоколадные волосы и забрался в распахнутое черное пальто, будто пытался вытянуть наружу то, что он так яростно сдерживал.

— Этого достаточно, оставь его, — шептала ему на ухо Нинель. Сердце сжалось до скрипа, как если бы в грудной клетке металась птица, запутавшаяся в колючей проволоке.

Она не смотрела на него. Взгляд ее был прикован к фигуре под уличным фонарем. Лицо тонуло в тени, но от него исходила почти физическая враждебность, будто кто-то включил кислоту в воздух.

— Дэмиан... — голос дрогнул, и в этот момент она поняла: он изменился. Его зрачки поглотили остатки света, и она впервые испугалась — не за него, а перед ним. Он больше не был тем, кого она знала.

Они оба не походили на жертв. Дэмиан уже выбрал — идти в драку. А Нинель... Нинель приняла другое решение. Позволить кому-то оставить на ней следы.

С трудом удерживая на ногах своего брата, она позвонила в дверь, не желая поднимать шум. Тимур спустился с верхнего этажа, посмотрел на нее, на Моргана, на кровь. Кивнул. Ни одного вопроса.

Когда Дэмиан оказался в безопасности, она впервые позволила себе ощутить боль. Плечо сильно кровоточило — рана осталась после попытки остановить драку. Порез опухал, извергая густую алую жидкость, как бы напоминая ей о последствиях ее выбора. Нинель обработала и заклеила его пластырем, но это лишь немного облегчило страдания.

Комната встретила ее холодом. На полу валялись листы бумаги, искореженный табурет и мятая пачка сломанных сигарет. От нее веяло отчаянием и всепоглощающей болью, что заставляло глаза наполняться слезами. Она боялась наступающего дня, побоев и испытаний, того, что похищенные узнают, кто она на самом деле.

— Ты безнадежна, — покачала головой девушка, откидываясь на спинку кресла, словно растворяясь в темноте.

Так закончилась ночь.

Утро наступило без предупреждения.

Когда солнце уже тепло проливалось в окно, а в коридоре слышались шаги, в дверь ее комнаты постучали. Не дождавшись ответа, Дэмиан вошел. Одетый в костюм, свежевыбритый, собранный. Словно ничего не произошло.

— Ты оставила у меня книгу, — сказал он просто, положив том на край стола.

Нинель сдавленно улыбнулась и, забрав вещь, снова закрыла сумку. Она корила себя за то, что стала рассеянной; собранность улетучилась, оставив за собой лишь странное, колющее внутри чувство. Это раздражало ее, но внешне девушка оставалась холодной, как лед.

— Прости за вчерашнее, — тихо произнес Дэмиан, — мне показалось, что тот парень был одним из повстанцев, — Он назначил встречу возле колеса обозрения.

От его слов девушка, обшаривающая взглядом пространство за окном, выпрямилась, расправив худые плечи; от ее движения лямка кофейного белья сползла на плечо, оголяя грудь с едва просвечивающимися венами, направленными к персиковому ареолу.

— Это ты рассказал им про Сэма? — спросила она с растерянностью в голосе, словно надеялась, что их разговор никто не услышит. Ее кроткое лицо отражало волнение, темные ресницы затрепетали, а глаза искали ответ в его.

— Ты знаешь, что его труп не нашли? — сердито произнес Дэмиан после долгой паузы, — Здесь, об этом сказано? — он помахал бумагами перед ее лицом, — Советую избавиться от этого дневника, в следующий раз информация может дойти до Совета.

Нинель посмотрела на него с холодом и презрением, но внутри нее гремели пушки, пытаясь пробиться через густую темноту в грудной клетке.

— Засунь подальше свою заботу, — выцедила девушка, ее голос был как лезвие, резкое и холодное.

"Ты ввязалась в крайне неприятную историю, а о последствиях даже не подумала" — слова, сказанные Сэмюэлем в кабинете, прочно засели в ее голове, как шипы, вонзенные в мозг.

Дэмиан пожал плечами и уселся рядом с кроватью на полу, вертя пачку сигарет в руках. Он нервничал, впервые за долгое время. Но молчание Нинель только усиливало его напряжение, как будто остатки его нервов натягивались до предела. Он хотел подняться, но девушка навалилась на него, прижимая его руки к мягкому ковру. Не то, чтобы это ему сильно мешало, но ее полуобнаженное тело создавало неудобства, заставляя парня балансировать на грани безрассудства.

— Я с ума сойду, если ты не расскажешь все, что тебе известно. Ты скрытен, ничего не говоришь. Ты хоть знаешь, что я чувствую, когда понятия не имею, где ты пропадаешь? Сколько сюжетов я придумываю в голове? Это убивает меня. Я не могу никому верить.

— Мне можешь, — спокойно ответил Дэмиан, закрыв глаза, словно надеясь успокоить поток воспоминаний, который уже просачивался сквозь запертую дверь его разума. Он понимал ее лучше, чем она могла представить. — Я боялся этого всего...

Небо не отличалось особенной голубизной и чистотой; оно было заполнено ватными тучами, слипшимися друг с другом, как куски теплого зефира. Эта серая масса начала концентрироваться, сгущаясь, и над городом образовалась темная грозовая туча, готовая вылить все накопившееся. Сидя в ванной, брат и сестра слышали отдаленное громыхание грома.

Нинель сделала затяжку и откинула голову, морщась от мигрени, порожденной нескончаемым потоком мыслей.

В это время к ним приближался Шаклейн, ворвавшийся в прихожую с осенним ветром, схватив фонарь со столешницы, он побежал наверх, создавая волны из луж, скопившихся на полу. С приходом сентября они снова вернулись, и дом снова пропитался запахом мокрых газет.

Стук в дверь словно окатил Нинель ледяной водой. Она напряглась, но осталась на месте, в то время как на пороге появился Тимур. Его рыжие волосы, которые всегда были уложены, сейчас торчали во все стороны, а сонные глаза были затянуты тучами, обещающими бурю.

— Вы опаздываете, даю вам двадцать минут, — раздраженно произнес Тимур и, собираясь уже выйти, задержался у раковины. — И Нинель, резко прекратить принимать таблетки было не лучшей идеей.

— Просвети меня, — безэмоционально ответила девушка, не оборачиваясь в его сторону.

— Твой организм адаптировался и теперь может самостоятельно вырабатывать некоторые эффекты лекарства. Поэтому ты по-прежнему можешь забывать многие вещи. Мозг старался оградить тебя от всего плохого, что могло вызвать приступ паники.

Девушка расплела высоко забранный пучок и запустила пальцы в свои волосы, затем накинула на плечи пальто и вышла из здания, попадая под влияние оранжевого заката. Дэмиан, ждавший ее возле входа, протянул ей стаканчик с ягодным пуншем, и она слабо улыбнулась. Нинель уже и не помнила, сколько дней прошло с первого дня пребывания в затопленном доме Моргана; время неумолимо летело невесть куда, и она знала, что будет скучать по этим дням.

Гелетей наблюдала за братом крайне внимательно, опасаясь, что он подмешал что-то в напиток, как в прошлый раз. Но все было в порядке — никаких лишних подергиваний лицевых мышц.

Шаклейн вышел на улицу последни и его атаковал ветер. Бежевый тренч не справлялся с холодами, поэтому его следовало бы убрать до весны, но Тимур почему-то тянул время. Ему доставляло какое-то непонятное удовольствие носить эту вещь, даже больше, чем в прошлые годы (возможно, потому что ее носила Нинель, и аромат ее духов прочно вцепился в него). Он закрыл дом на ключ, после чего открыл машину.

Поездка прошла молча. Лишь музыка сопровождала их — старая запись на диске, немного хрипящая, будто с трудом вспоминая собственную мелодию. В зеркале он видел ее отражение — волосы, спадающие на голубую рубашку, бледный профиль. Хотелось сказать хоть слово. Не про таблетки. Не про работу. Просто — "останься".

Но город уже приближался, и с ним — здание корпорации.

Начищенные до блеска кремовые полы отражали все вокруг, как и мраморные столы. Нинель шла по коридору, чувствуя себя потерянной и чужой, словно корпорация Морганов была живым организмом, отторгающим инородный элемент.

— Пока есть время, займусь Сэмюэлем. Если он жив, обещаю, я его отыщу. И тогда, быть может, я перестану быть этим самым "Или как" — грустно улыбнулся Морган, глядя на сестру. — Мне нравится быть кем-то.

Дэмиан ушел, а Нинель с Тимуром прошли в холл, который по форме напоминал купол из стекла. Дождь барабанил по прозрачным пластинам, а хмурое небо озаряли яркие вспышки молний. Повсюду расползались растения, заполняя каждый квадратный метр, создавая иллюзию живой зелени среди упадка.

Медовые глаза скользнули по бледным девичьим икрам, замечая рубцы округлой формы.

— Откуда у тебя эти шрамы? — спросил незнакомец, выглядевший чуть старше тридцати.

Девушка слабо улыбнулась, глядя на подошедшего к ним высокого брюнета с густыми волнистыми волосами и одетого в костюм насыщенного зеленого цвета.

— Думаю, это не твое дело, Дэйн, — ответил за нее Тимур, дотрагиваясь до спины девушки, как бы опекая ее.

После его слов Гелетей приподняла брови и внимательней посмотрела на того, кто около года назад пытался убить ее и Шаклейна по дороге в кинотеатр.

В это время их нашел Дэмиан и смерив Льюиса высокомерным взглядом не удостоив того и приветствия — первым вошел в убранную до гиперкинеза комнату, где витал нечеткий аромат лилий.

На стенах цвета меркурия висели репродукции картин Ван Гога и Моне небольших размеров; по углам стояли растения в глиняных горшках. Ульрих кивком пригласил их войти. В кабинете царил голубоватый полумрак, едва угадывалась галерея, некогда расписанная фресками с изображениями ангелов и химер.

В кабинете директора повисла мертвая тишина. Ульрих Морган был красным от злости. Нинель сидела в кресле напротив, положив руки на колени и бездумно смотря на поверхность стола, как будто видела на ней маленький мир. Тело сковал страх, непонимание терзало ее голову, а грудную клетку распирала тревога.

— Вы меня опозорили. Оба моих подопечных на грани изгнания из общины! — Ульрих вскочил со стула, собираясь еще больше возвыситься над племянниками, но Нинель коснулась его руки. Это отрезвляющее касание холодных пальцев заставило его пыл немного утихнуть.

— Я могу поручиться, что они хорошо подготовлены к заданию и готовы искупить свою вину, — вмешался Тимур.

— Этот болван не помнит и половины наших основ, — раздался из темноты голос. — Но в науке ему нет равных, и я бы не хотел потерять такого специалиста.

— Мы все, Клаус, — произнес Ульрих, потирая веки.

Когда зрачки привыкли к обстановке, Нинель наконец-то смогла как следует разглядеть Файнштейна. Он был рослым, со стильной якорной седой бородой и яркими изумрудными глазами за линзами прямоугольных очков. И вот она снова увидела его перед собой, как и много лет назад, зная об этом только со слов, так как память стерла и для нее она э видела его всего второй раз.

Он подошел и присел перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне. Мужчина казался таким реальным, и его блестящие глаза вновь пробуждали в ней странное чувство.

— Как тебе препарат, который я создал? — спокойно спросил Клаус, и без своей полуулыбки он выглядел другим человеком — среднестатистическим лондонцем, работающим семь дней в неделю с небольшим количеством свободного времени.

— У меня исчезают воспоминания. Как далеко может пробраться препарат?

— Он может забрать даже самые яркие, если не уделять им времени. Я сам его принимаю, — ответил ей Клаус и по привычке подумал сразу о Калебе и своей жене.

Нинель вышла в коридор, пока Ульрих подписывал все необходимые документы. Там ее ждала Париса, не зная, куда себя деть. Она вскочила, увидев девушку.

— Ревекка несла тебе это обезболивающее, но я попросила сделать это сама. Я узнала, что оплошность на испытаниях может стоить вам жизни, и хотела попрощаться.

Губы Нинель слегка приоткрылись. Сердце в груди забилось от ошарашивающей новости, но горло стало покрываться густой и липкой слизью, не позволяя расспросить больше у плачущей собеседницы.

— Тимур, — переключила свое внимание Париса на подходящего к ним парня. — Мне не удалось договориться, ей займется Дэйн.

Спустя десять минут он ее нашел. Нинель крутила в руках пустой пластиковый стаканчик. Жидкость оказалась густой и сладкой, от нее у девушки онемел язык.

— Не прикасайся ко мне, — процедила сквозь зубы Гелетей, скинув с себя руки Дэйна, схватив пальто с вешалки и вышла на улицу.

Она задыхалась, ей не хватало воздуха, и, как бы не старалась втолкнуть в себя кислород, было все мало.

— Встретимся в номере, я поеду в отель с ними, — Нинель кивнула в сторону стоявших у машины Дэмиана и Тимура, быстро удаляясь от Льюиса.

Ночь была дивной и теплой. Звезды на небе, полная луна, запах умирающих на кустах цветов дурманили голову. Нинель сидела на капоте и щипала себя, пытаясь успокоиться, но морфин еще не оказал анальгезирующее действие и зная скрытую неприязнь Реввеки — скорее всего и не окажет.

Дэмиан это заметил и криво улыбнулся. От него сильно пахло алкоголем, так, что амброзия, исходившая от него, могла опьянить любого рядом. Он справлялся с тревогой через спиртное, чувствуя вину, что не может защитить Нинель; эта вина вгрызалась в него, как клыки, злостно рыча и капая слюной на рану.

— Дай я поведу, — впервые произнес подобную просьбу парень, обращаясь к Тимуру. Последний посмотрел в зеркало и хмыкнул, но Морган это проигнорировал, всунув в магнитолу диск, из динамиков зазвучала ритмичная электронная музыка, — Я аккуратно, — наклонившись к Шаклейну, произнес Дэмиан, — Тимур, я не могу просто сидеть и ждать. Мне нужно что-то сделать, почувствовать контроль.

— Ты думаешь, что это поможет? Просто сядь и расслабься. Нам не нужна дополнительная проблема.

— Я чувствую, что могу это сделать. Если ты не дашь мне шанс, я просто не смогу сосредоточиться на том, что ждет впереди

"Сможешь ли ты спасти меня сейчас? Я нуждаюсь в тебе здесь и сейчас, ты знаешь об этом. Скажи мне, что ты не замедлишься."  — начал свою песню Вайс Монро.

— Ладно, залезай, но если ты хоть на секунду начнешь терять контроль, я забираю управление, — сдался Тимур и удерживая руль пропустил друга к водительскому месту, а сам переполз на соседнее сиденье.

"Я еду к отелю, убегаю и нуждаюсь в тебе еще одну ночь."

Морган взял управление в свои руки, с воем вдавил педаль в пол и начал быстро переключаться с низкой на высокую передачу.

"Так что, детка, закрой глаза"

В надпочечниках Нинель начал вырабатываться адреналин, и она ощутила приятную легкость в животе. Сгусток энергии расщеплялся и распространялся по всему телу, оставляя мелкие частицы даже в кончиках пальцев.

Дэмиан, придерживаясь своего обещания, начал дрифтовать по пустым дорогам, вертя пассажиров, словно на безумной карусели. Яркий ряд картинок лишил его сестру зрения; сероглазая вспомнила события последних шести месяцев. Крики, стоны, плач заполнили уши. Запах маковых сигарет и клубничного дыма ударил в ноздри, а вкус дешевой водки обжег язык и горло.

Девушка бережно перебирала воспоминания о тех днях, что троица провела вместе, защищая их от страшной силы таблеток. Нинель боялась забыть все хорошие фрагменты своей короткой жизни, редкие счастливые мгновения. Сейчас в альбом памяти она добавит еще одно.

— Моя очередь, — произнесла она и, поменявшись с Дэмианом местами, продолжила быстрое движение.

Тимур не стал заходить в отель и сразу же уехал, словно куда-то опаздывал, а брат с сестрой, пройдя мимо недавно нанятого персонала и отреставрированного интерьера, направились в один из номеров на втором этаже.

— Пожалуйста, подожди здесь, — попросил Дэмиан, открывая номер карточкой и придерживая что-то во внутреннем кармане пальто. Он закрыл за собой дверь, но Нинель остановила ее носком сапога.

Гелетей услышала пронзительный крик, и, крепко сжав ручку чемодана, последовала за братом внутрь. Она остановилась, как вкопанная, когда ее взор упал на незнакомца, извивающегося на полу. Он держался за живот, откуда струилась кровь, его лицо было искажено мукой. Гелетей почувствовала, как холодный пот пробежал по спине.

Дэмиан стоял над жертвой, вытирая кинжал черной наволочкой, словно это было что-то обычное, что-то, что не должно вызывать ни шока, ни страха. Когда он увидел Нинель, его глаза затмило нечто темное, нечто, что она не могла понять. Он не сказал ни слова; все было сказано взглядами.

Уходя, он прижал лоб к лбу девушки, и на мгновение мир вокруг них исчез. Нинель почувствовала его тепло, тяжесть на душе, которую он не мог оставить позади. Она была как магнит, притягивающий его, но в последний момент отстранилась, проведя пальцами по его щеке, оставляя следы напряжения и желания.

— До встречи утром, мистер Морган, —  сказала она, стараясь удержать на лице лукавую улыбку, хотя внутри всё сжималось от страха.

Дэмиан ушел, и в ту же секунду вся ее внутренняя стойкость рассыпалась. Стало по-настоящему страшно. Морфин не подействовал. Страх был ясный, холодный, как лед во рту.

Когда появился Дэйн, все превратилось в мучительную медитацию над болью. Он не бил — разделывал. Точно анатом, расчленяющий насекомое: методично, с интересом. Ломал аккуратно, как тонкие крылья, держа за кончики. Сделал все, чтобы она выглядела так же искалеченной, как и другие. Чтобы ни у кого не возникло вопросов. Чтобы забыли, откуда она. Льюис что-то говорил напоследок, но она уже не слышала.

Когда она зашевелилась, кожа на щеках хрустнула от соли. Даже прикосновения к самой себе вызывали онемение, будто тело отказывалось быть ее. Она сгорбилась, прижав колени к груди, и прикусила губу до крови — железный привкус мгновенно расплылся во рту. За окном догорал фонарь, и казалось, будто его теплый свет гладит ее ступни — осторожно, почти с извинением.
Такой же свет сочился сквозь щели в затопленный дом.

Там был он. Шаклейн.

Он надеялся, что это просто лихорадка. Болезнь. Что ее голос — лишь галлюцинация. Ее призрачный силуэт — обман воспаленного разума. Но запах остался. И тихий стон в стенах. И след на подушке. Она была повсюду, хотя давно ушла.

Щелчок.

Дверь отступила. Вошел Сэмюэл. В черном, как всегда. Капюшон соскользнул с головы, обнажив лицо, на котором не было ни испуга, ни жалости — только сдержанность.

— Закрыли, конечно, — тихо. Почти себе под нос.

Полумрак. Тишина впиталась в ковер. Свет настольной лампы — теплый, янтарный — растекался по комнате, как мед. Обои выцветшие до пастельных теней. Зеркало треснувшее. В кресле — пустота. Все выглядело, как сон из старого почти пленочного сна, который ты однажды забыл.

На кровати — она.

Нинель.

Бледная. Тонкая линия синяка расчертила ключицу, губы рассечены. Платье — темно-синее, бархатное, будто для праздника, которого не будет. Прическа — аккуратная, как будто ее собирали на бал. Но на локтях — кровь. На коже — ссадины. И вся она — контраст между жизнью и чем-то, что рядом с ней.

Она держала брошюру. Руки дрожали. Бумага — глянцевая, чуть выцветшая. Старая эмблема «Парадайза». Углы — потрескавшиеся.
Рядом валялся черный конверт. На брошюре — девять отметок. Карта.

1 — отель.
2 — публичный дом.
3 — ботанический сад.
4 — бутик.
5 — фабрика.
6 — церковь.
7 — склад.
8 — база.
9 — госпиталь.

— Ты выглядишь как сцена из фильма, который никто не снимет, — сказал Сэм. Голос — низкий, мягкий, как бархат, впитавший дождь. Он подошел ближе. Не спеша.

Нинель чуть повернулась. В ее взгляде — вопрос, недоверие, страх. Он остановился на расстоянии вытянутой руки.

— Я знаю, что они сделали, — пауза. — Это было нужно. Чтобы тебе поверили.

Она молчала. Глаза опустились на карту.

— Это — Лимб, — он указал. — Здесь все начинается. Здесь не будет Ульриха. В Лимбе нет Бога. Только тишина. И ожидание.

— А остальные? — Голос хриплый. Как будто он возвращался издалека.

— Похоть. Ты уже там была. С Дэмианом. С Тимуром. Я знаю. Этот бордель — ловушка. Воздух в нем — не такой. Там что-то есть. Газы? Феромоны? Что-то, что делает из людей — куклы.

Она слушала. Не перебивала. Он присел рядом. На корточки. Чтобы быть на одном уровне.

— У тебя будет немного времени. После инструктажа — сирены. Услышишь их — у тебя семь минут. Может десять. Если не добежишь — попадешь под зеленую машину.

— Сирены? — шепнула.

— Да. Это отбор, а не прятки.

Он прошелся по комнате, как будто проверяя стены на прочность. Встал у окна. Смотрел в темноту.

— Делай вид, что похищена. Участники должны верить. А верят они тем, кто пострадал.

— Значит, я должна страдать?

— Ты уже страдаешь. Осталось — сделать это оружием.

Она впервые посмотрела на него по-настоящему. Не как на спасителя. А как на союзника.

— Спасибо, — тихо. Как будто стыдно за благодарность. — Но я уже знала все это.

— Да. Но теперь ты знаешь, что ты — не одна.
Он пошел к двери.

— Все начинается с Лимба. Но дальше будет хуже. Жадность. Обман. Предательство.

— А ты?

Он обернулся.

— Я не пройду испытания. Я не участник. Но буду рядом. Для тебя. Для остальных. Если появится шанс — мы выведем их отсюда.

— А если не получится?

— Тогда все кончено.

Он исчез за дверью.

Щелчок.

Нинель осталась одна. С брошюрой. В зеркале качнулся светильник, и она увидела себя. В синяках. В платье. В ужасе. Но — живую. Пока еще живую.

*****

— Уолш! Эй... Уолш, мать твою!

Не сбавляя шагу, Калеб уверенно шагал по асфальтированной дороге, оставляя за спиной последние отблески неона — уставшие огни не самого популярного ночного клуба Лондона — «Morel». Воздух был густым от бензиновых испарений, дешевых духов и затхлой влажности подворотен. Позади, покачиваясь и невпопад бурча себе под нос, из чего разборчиво вылетало лишь вяло звучащее "Уолш" и "да, черт тебя" его догонял Итон — брюки помяты, воротник криво застегнут, как после поспешного раздевания и надевания снова.

— Да стой же ты...

Сделав последнюю затяжку, Калеб отстрельнул докуренный бычок и невозмутимо обернулся на пьяный лепет.

— Слушаю.

— Да ладно тебе, дружище. Это же... — Итон, шатаясь, приник к горлышку дешевой бутылки — бурбон, теплый, как кровь, — и, оторвавшись, продолжил, — шутка. Боулс не фильтрует, что несет, ты же знаешь...

— Знаю. И по меньшей мере я ушел из-за этого придурка. Просто, — Калеб перевел взгляд серых глаз на вывески за спиной Литерби, кислотный свет которых резал темноту, и хрипло продолжил, — просто он прав.

— Эй, не неси...

— Он прав, Итон. Что бы он ни сделал в своем гнетущем прошлом — платить придется мне. — Калеб смерил долговязого парня непримиримым взглядом, отмечая, как собранным и серьезным может быть приятель даже с 70 % алкоголя в крови.

— Черт... — Итон выдохнул слишком уныло, стремясь в очередной раз приложиться к холодному горлышку, однако атмосферу неприятных флешбеков нарушили двое парней, подкравшиеся сзади к Уолшу.

Заметив пристальный взгляд Литерби,  Калеб медленно обернулся, как считывающий машину сканер, — на звук, на дыхание, на интонацию. Задержал взгляд на новоприбывших: один — крупный, с мясистым лицом, почти как у мясника, другой — смуглый, поджарый, с какой-то сдержанной злобой в скулах. Оба были напряжены, как провода в грозу.

— Какие-то проблемы? — спросил Калеб, лениво пробегая взглядом по физиономиям обоих, не замечая ничего, кроме пьяного тумана и сомнительного напряжения в их взглядах.

— Сигаретки не найдется, ребят? — что-то Уолшу показалось странным в нотках говорящего парня, не уступающего ему самому в весовой категории, однако будучи на пол головы выше его 187. Где-то на периферии замаячил стоп кадр с красным флагом, и Калеб привычно прислушавшись к интуиции, непримиримо ответил: — Не курим.

— Бережем здоровье, так сказать, — вставил Итон, находясь позади, но уже прогнав дымку пьяного наваждения.

— Оно и видно, — усмехнулся второй парень, смуглый и более свирепый на вид, не сильно уступая Калебу в росте.

Располагая полной уверенностью в том, что незамысловатая беседа на этом исчерпана, Калеб смерив с пол минуты собеседников стальным взглядом серых радужек, медленно перевел его на своего друга. Обменявшись немым вопросом, они подумали ступить назад, по протоптанной дороге, дабы не распалять непонятный дебош, однако были прерваны грубым: — Эй...

Секунда на размышление — две на осмысление — четыре на плавный поворот головы влево, и прямо между теменем и началом шейного отдела прилетает грубый хук нехилой силы, намеревавшийся сбить с ног крепкую фигуру Калеба. Он отшатывается вперед по инерции, но удерживает равновесие. Намеревается обернуться на нападавшего — и тут же второй удар, как выключатель.

Темнота была не мгновенной, а вязкой, как смола. Она не поглотила его сразу — сначала был полумрак, дрожащий в висках, как отголосок ушедшего землетрясения. Шум. И тишина. Где-то далеко — тонкий звон, как у электрического провода на ветру.

В чувства Уолша возвращает неприятная ноющая боль от шеи и вдоль по всему телу. Спину ломит от неудобной позы на жестком матрасе, глаза слезятся как у слепого котенка, а причина подобного жалкого состояния молодому человеку до сих пор неизвестна.

В комнате настолько темно, что рассмотреть пространство не представляется возможным ни с какого ракурса. Плотно задернутые шторы в той стороне, где в густой темноте можно более-менее разглядеть их подолы, не пропускают и кванта света с возможной улицы, которого и так было бы, вероятно, недостаточно, чтобы различить обстановку.

Впрочем, как раз таки за предположительным окном, где и была эта улица, что-то громыхнуло. Да так громко, что Калеб сглотнул образовавшийся ком, стоически не дернувшись ни на миллиметр в своем полусидящем состоянии. Он кинул невольный быстрый взгляд в сторону доносившегося звука, вглядываясь в толщи мрака, наверняка, плотной материи. Не коснешься  —  не узнаешь.

Как только Калеб вознамерился спустить нижние конечности, налитые свинцом, от длительной неудобной лежачей позы с кровати на пол, на его удачу комнату озарил резкий холодный ламповый свет. Яркие блики нещадно зарябили перед глазами.

Проморгавшись, Калеб, не без усилий, сфокусировал свой взгляд на своей руке, мирно покоящейся на правом колене. Проведя прямую параллель и взяв чуть выше, Калеб уперся взглядом в низкий комод, поверх которого он смог лицезреть свое не самое лучшее из всех возможных отражение подмечая неприсущую ему легкую щетину и общую помятость в целом. Минуя темные густые брови, приходясь пальцами по спавшей светлой челке, Калеб ленивым движением ведет ладонью по всей длине короткой стрижки, приводя себя в, насколько это вообще возможно, приличный вид.

Разминая шею, оттянув горло белой футболки, Калеб мажет взглядом по сложившейся обстановке, внимательно подмечая детали. Журнальный столик в объятьях двубортного дивана и пуфа напротив в темной коже с переливами индиго выигрышно выделяются из общей картины комнаты, в которой он оказался. Холодный свет приятно разливается по апартаментам, отражаясь от высоких синих штор, наглухо запахнутых с обеих сторон. Если это планировалось как похищение, то, пожалуй, это самый провальный квест за всю историю. Слишком гладко. Впрочем, клише заезженного триллера можно было бы разбавить терпким привкусом высоких градусов, однако, к сожалению, ни с одной из возможных сторон просторной комнаты не привиделось минибара.

Одно радует — по общим впечатлениям и дорого обставленному интерьеру можно судить, что это отель. Добротный отель.

— Ладно. Допустим. — ослабив ворох снующих мыслей, Калеб прошелся твердой ладонью по внешним карманам серых брюк спереди и сзади, с унынием не нащупывая ни одного рельефного препятствия.

— Суки. — для пущей уверенности он залез в передний правый карман, силясь надеждой обнаружить свой мобильник, однако — безуспешно.

Пройдясь левой рукой по правому предплечью, рефлекторно пробегаясь по тонкому шраму над запястьем, Калеб с выдохом нащупывает холодную цепь тугого браслета.

— И на этом спасибо. — бубнит себе под нос, осматривая на сохранность дорогое украшение. В очередной раз пробежавшись оценивающим взглядом по своему отражению, внимание парня цепляет искажение дверного прохода в зеркале. Брутальность жилистого телосложения, конечно, зашкаливает, впрочем, стоит осмотреться дальше собственной ипостаси. Для своей же безопасности, так сказать. А желание налакаться от вездесущего зудящего чувства с самого пробуждения в этом странном месте подстегивает на решительные действия.

Вооружившись гениальной идеей опустошить бар местной богодельни, который обязательно должен был быть, и выставить счет официанту за пережитый моральный ущерб, Калеб как можно более бодрым шагом направился в сторону двери, проходя замысловатый арочный проход.

Он спустился из своего номера, прислушиваясь к тишине, которая окутывала отель и ненадолго остановился, собирая мысли, прежде чем войти в зал, где уже находилась Нинель.

Девушка сидела на краю длинного стола, обрамленная тусклым светом. Длинные черные волосы струились по плечам, а серые глаза, полные тревоги, блестели, словно сталь.

— Слишком рано для заседаний, не находишь? — произнес Калеб, стараясь добавить в голос легкую иронию. Он шагнул ближе, ловя ее взгляд, но в ответ увидел только сдержанную настороженность.

Нинель подняла голову, ее губы на мгновение сжались, как будто она сдерживала эмоции.

— Кто ты такой, чтобы меня судить? — ее голос звучал резко, но под ним проскальзывала нотка уязвимости. — Мы здесь все по одной причине, и твоя ирония ничего не изменит.

Калеб почувствовал, как между ними возникло напряжение. Он наклонился чуть ближе, и постарался произвести более теплое впечатление.

В это время в зал вошли Донно, Мира и Элиот.

Донно, с крепким телосложением и темно-карими глазами, обладал харизматичной уверенностью. Его уверенная осанка говорила о готовности к действиям. Мира, с короткими каштановыми волосами и веснушками, выглядела решительной —  она чуть приподняла подбородок, словно готовясь к борьбе. Элиот, худощавый с угловатым лицом, подошел к ним с легкой улыбкой, но в его глазах проскальзывала серьезность. Его голос был глубоким и спокойным, словно освежающий ветер в душном пространстве.

Следом за ними вошел Дэмиан. Он бросил быстрый взгляд на Нинель, словно искал подтверждение, что она в порядке. Его уверенная осанка и легкая улыбка привнесли немного надежды в напряженную атмосферу.

— Я Донно, — произнес первый вошедший, его голос был глубоким и уверенным. Он обвел взглядом собравшихся. — Если мы в ловушке, нам стоит быстро разобраться, что происходит.

— А меня Мира зовут, — сказала другая похищенная,  — Если это место выбрано не случайно, нужно выяснить, зачем.

— Элиот, — добавил третий незнакомец, его голос звучал спокойно, но уверенно. — Давайте сохранять спокойствие.

— А мое имя Дэмиан, — он встал между Нинель и Калебом. — Нас похитили и лучше держаться вместе, чтобы мы могли дать отпор.

Нинель, осматривая собравшихся, почувствовала нарастающий электрический ком тревоги. В этот момент к ним присоединились еще две девушки.

Первая, со светлыми волосами и яркими голубыми глазами представилась Фелисией — она слегка постучала пальцами по столу, как будто пытаясь собраться с мыслями. Ева же, с рыжими волосами, которые спускались на плечи мягкими локонами, выглядела особенно уязвимо. Ее зеленые глаза, полные невысказанных страхов и надежд, искали поддержки в окружающих, а руки сжимались в хрупких кулаках.

— Что происходит? — спросила Фелисия, — У нас есть план?

— Мы пытаемся понять, где мы, — ответил за всех Калеб и глубоко вздохнул, — Меня зовут Калеб. У нас есть реальная проблема, поэтому шутки и домыслы в сторону, если мы не соберемся с мыслями, можем оказаться в еще большем бедственном положении.

Его слова заставили остальных напрячься.

— Меня можете звать Нинель, — представилась девушка, ее голос звучал уверенно, хотя в глазах проскальзывала тревога. — Надеюсь, у нас хватит ума не поддаваться панике, но так же  это определенно не то место, где стоит расслабляться.

— Мне кажется, этот отель — не просто случайное место, — голос Евы звучал трепетно, — Возможно, здесь собирались люди, чтобы скрыться от чего-то ужасного.

Дэмиан, с легкой усмешкой, ответил:

— Ева, если бы это было так, отель выглядел бы более обжитым. Все эти паутины и пыль только подтверждают, что мы здесь одни. Лучше сосредоточимся на том, как выбраться, чем выдумывать сценарии для триллера.

- Но, может, именно это и нужно - разобраться в истории этого места, - вмешалась Мира, глядя на Дэмиана с недоумением. - Я не согласна с тем, что мы должны оставаться в неведении.

После этого он добавил, откинув волосы с лица:

- Честно говоря, это отличное время для знакомства - когда нас, похоже, заперли в каком-то безумном лабиринте. Какой интересный способ провести вечер, не так ли?

Калеб, чувствуя, как Дэмиан добавляет реализма в атмосферу, ощутил необходимость быть сильнее для своей группы.

- Прежде всего, давайте узнаем, что нас окружает и какие у нас есть ресурсы.

Мира, которая молчала до этого момента, встала и подошла ближе к экрану, который уже начал медленно мигать. Она обвела всех взглядом, ее лицо стало серьезным.

Калеб взглянул на группу.

Когда они подошли к экрану, каждый из них ощущал нарастающее давление, словно невидимые руки сжимали их сердца. Экран мерцал, и темные фигуры начали постепенно вырисовываться, создавая смутные артхаусные образы, вызывая панику.

Сначала проявилась неясная фигура человека, застывшего в тумане. Его контуры искажались в ритме биения сердца, как будто экран пульсировал от страха. Затем внезапно изображение сменилось: темные коридоры, покрытые трещинами и паутиной, проносились мимо, как в кошмарном сне, заставляя присутствующих ощущать удушающую близость чего-то зловещего.

Следующий кадр - яркое пятно света, в котором мелькали старинные предметы: часы, застывшие в бесконечности, потёртые книги, страницы которых переворачивались сами собой, создавая атмосферу безумия. Образы возникали и исчезали, как вспышки, оставляя за собой мрак. На экране раздался звук ржавых механизмов, словно время сломалось и стало стучать в ритме ужаса.

Затем нахлынули тревожные видения: мрачные силуэты людей, врывающиеся в тьму, их лица - маски, лишённые эмоций. Появилось странное, изогнутое дерево, его ветви извивались, как руки, стремящиеся схватить зрителей. Звуки становились всё более дикими - резкие крики смешивались с шёпотом, превращаясь в зловещий хор, вырывающийся из глубин их сознания.

Образы сменялись с невероятной скоростью: цветные пятна накрывались черными тенями, поглощая свет. Непонятные фразы проскальзывали мимо, обрываясь на полуслове: "Ищите правду", "Вы не одни". Каждое слово звучало как заклинание, оставляя ощущение, что их жизнь связана с этой тёмной сущностью.

В самом напряженном моменте экран начал трескаться, как будто от удара, и тени поглощали свет, погружая зал в кромешную тьму. Последний звук - резкий, как крик, разорвал тишину, заставив всех замереть. В этом моменте они поняли: они не одни, и не все образы на экране были просто графикой.

Калеб, все еще под впечатлением от увиденного на экране, первым пришел в себя. Он быстро оглянулся на остальных, у которых на лицах читались страх и замешательство.

— Нужно выбираться, — коротко бросил он. — Пока можно.

Мира кивнула. Сквозняк рванул её волосы, будто что-то невидимое тронуло за плечо.

— Только вместе, — сказала она.

Остальные молча согласились. Они двинулись к двери зала, каждый шаг будто отрывал их от чего-то невидимого — но цепкого.
За порогом начинался коридор. Узкий, блеклый, затянутый сетью трещин и паутины. Воздух — густой, затхлый, с примесью гнили.

Тишина. Почти живая. Как будто стены слушали.
На повороте Калеб поднял руку — стоп. Где-то впереди звучал еле уловимый гул — не машинный, не человеческий. Он кивнул, и они продолжили.

Двери по обе стороны были наглухо заперты. Некоторые будто забаррикадированы изнутри. Как если бы кто-то не хотел, чтобы они открылись — никогда.

Лестница вела вниз. Эхо шагов звучало, как чужие голоса. Коридор за ней был длинным, будто вытянутым во сне. За окнами — туман и развалины, словно пейзаж сгоревшей памяти.
Калеб замер: всё это казалось знакомым, словно он уже шел здесь — или давно сбежал, но вернулся.

Последняя дверь. Дэмиан дернул ручку — ржавый скрежет, и проем распахнулся. Узкая лестница вела к свету.

— Мы... выбрались? — прошептала Фелисия.
Они вырвались наружу. Ветер ударил в лицо, ледяной и чужой. Воздух резал легкие, как будто они не дышали слишком долго.

Все вокруг — серое, изломанное. Улица — в трещинах, здания — пустые, с выбитыми окнами. В некоторых зияли провалы, как будто что-то вырвалось наружу.

Калеб огляделся, и его взгляд упал на вывеску одного из зданий - «Кафе Параллели». Буквы, когда-то яркие, теперь выцветшие и побитые дождем, выглядели так, словно смеялись над теми, кто когда-то заходил сюда за чашкой кофе. Внутри здания царила тишина, но оттуда доносился запах гнили и заброшенности, напоминая о том, что жизнь когда-то кипела здесь.

— Где мы? — прошептала Ева, глядя на мертвый город.

– Похоже на заброшенный район, — ответил Элиот, — Но не помню ничего подобного в городах, которые я видел.

Впереди, на проезжей части, из тумана вышел Тимур. Его лицо озаряла усмешка, а в глазах сверкали огоньки.

— Добро пожаловать в "Парадайз", — произнес он, обращаясь к группе — Меня зовут Тимур, я ваш проводник на испытание сегодня.

В воздухе повисло напряжение, и Донно, не сдержавшись, в страхе бросился бежать вдоль улицы.

— Нет, не делай этого! — закричала Мира, но ее крики не успели достучаться до него.

В этот момент из темноты выехала машина, словно вызванная из самого ада. Это был темно-зеленый ретро-кадиллак, излучающий атмосферу ужаса. Его обтекаемые формы выглядели неестественно, а хромированные детали угрожающе блестели. Фары светили холодным, призрачным светом, словно жаждущие жертву. Запотевшие бирюзовые окна скрывали от глаз то, что происходило внутри, создавая ощущение таинственности и тревоги - словно там пряталось нечто, способное напугать даже самых храбрых.

Из-под капота валил густой дым, обвиваясь вокруг машины, как зловещая вуаль, придавая ей вид живого существа, готового к охоте. Каждое движение создавалось с безмолвной угрозой, и Калеб с остальными, замерев в ужасе, поняли - это не просто машина. Это была машина-убийца, несущая смерть в ночи.

Раздался оглушительный удар, и Донно, сбитый с ног, рухнул на асфальт. Воздух наполнился шокированными восклицаниями и криками.

Тимур лишь тяжело выдохнул, наблюдая за сценой.

— Здесь все схвачено, — произнес он, уверенно двигаясь к группе, когда те, потрясенные, начали собираться вокруг упавшего.

Лицо Донно исказилось от боли, а вокруг образовались кровавые пятна, впитывающиеся в трещины старого асфальта.

— Нужно поднять его — произнес Дэмиан,  — Элиот, помоги мне.

— Вам нельзя уходить,—  произнес Шаклейн, его голос звучал холодно и властно, как скрип дверной ручки в запертой комнате. — Следуйте за мной.

Калеб обернулся на его слова, гнев закипал в его груди. — Почему ты это делаешь?

— Я выполняю свою работу.

— Это игра с жизнями. У тебя или кто нас всех сюда забросил, нет права решать, что нам делать.

Тимур усмехнулся, и в его улыбке сквозила мрачная уверенность.

— Неужели ты думаешь, что у вас есть выбор? Вам нужно это, Калеб.

Нинель встретилась взглядом с Дэмианом. В их молчании читалось взаимопонимание и тревога, словно в воздухе витала невысказанная угроза.

С внезапным гулом проехала машина, сбившая Донно, вновь напоминая о безвыходности их ситуации. Звук мотора резонировал в умах, как эхо их страхов.

— Следуйте за мной, —  произнес Тимур и его уверенность не оставляла сомнений о том, что у них нет иного пути.

*****

Скрип раздвижной двери разрезал тишину, как первая нота сонаты. Ревекка вошла, ее силуэт на фоне света из коридора казался вырезанным из тьмы. Полы темного пальто скользнули по паркету с изысканным безразличием, а тонкие каблуки отстучали ритм, которому не хотелось подчиняться. Она остановилась напротив кресла.

— Они прошли Лимб, — сказала она негромко. В этом доме действительно не кричали. Это было бы вульгарно.

Ульрих не оторвался от книги. Он сидел, скрестив ноги, в глубокой тени лампы с янтарным абажуром. На его коленях — том Эдгара По в потертом переплете. Страница мягко перелистнулась, как дыхание.

— Да, — сказал он. — Калеб проявил себя. Любопытство — это слабость, если не за ним не стоит воля. Пока что он ведомый.

Ревекка опустилась в кресло, закинула ногу на ногу. Чулки с дымчатыми полосами тонко пересекались в свете. Она открыла портсигар с защелкой, будто это был ритуал, и достала сигарету с ароматом гвоздики.

— А Нинель? — спросила она. — Она смотрела в камеру. Долго.

— Она ждала. Такой взгляд — не интуиция. Это уже опыт. Или наследие.

Пламя зажигалки вспыхнуло на миг, высветив изящные черты лица Брюлль. Дым слился с тенями, поднимаясь к потолку, туда, где потолочная лепнина казалась гробницей забытых историй.

— Тимур уже встретил, — Ревекка выдохнула дым. — А Дэмиан... — Она чуть наклонила голову, вглядываясь в лица прошлого на обивке кресла. — Просто слушал. Пытался выстроить тактику, но в нем... что-то надломленное. Еще до нас. Тимур сразу это уловил.

Ульрих закрыл книгу, аккуратно, как если бы завершал молитву. Он откинулся в кресле.

— Тимур всегда знал, кого встречать первым. — Ульрих закрыл книгу, положив ладонь на тисненую обложку. — Эти трое — идеальное начало.

— Второе испытание уже готово. — Ревекка посмотрела на свои ногти, словно на циферблат. — Похоть. Тело как граница. Желание — как петля.

— Да, забавно, — протянул Морган, но не глядя в ее сторону, — как похоть всегда кажется спасением. Пока не обнажает в человеке самое отвратительное.

Ревекка улыбнулась уголком губ — без радости, без надежды, просто потому, что она могла.

— Я всегда любила, как ты смотришь на них. Без иллюзий, — она поднялась, медленно поправляя на себе одежду: пальто легло ровнее, талию подчеркнул ремень, воротник коснулся ее подбородка. Последнее касание — как финальная нота на расстроенном рояле.

Ее пальцы скользнули по его плечу. Нежно. Почти заботливо. Взгляд остался таким же безжалостным.

— Ты не устанешь играть в бога, Ульрих?

— Бог не смотрит вниз. — Он поднял глаза на нее, полные ночи, полной молчания. — Я — смотрю.

Ревекка провела ладонью по подолу платья, поправляя его, как будто собиралась выйти на сцену. Потом — шаг, еще один. Она исчезла за дверью, оставив после себя тонкий запах табака и цветов.

Ульрих остался один. Он подошел к окну.

На стекло медленно опускались капли. Каждая оставляла за собой белесый след, будто молчаливое напоминание: воздух там — ядовит. Где-то вдали сиреневел горизонт, город блуждал во влажной тишине. Дождь продолжал идти — радиоактивный, съедающий стекло. Оно уже было в пятнах. Порезано временем и ядом.

Проведя пальцем по стеклу, он оставил чистую линию. Узкую, как грань выбора.

За этой линией заканчивался Парадайз.
Темный, уставший рай.

И он был его архитектором.

*****

На лестничной клетке пахло затхлой пылью и чем-то приторно-дешевым - возможно, старой жевательной резинкой или тонкими духами из супермаркета, оставшимися в воздухе после чьей-то случайной жизни. Итон Литтерби стоял перед дверью квартиры №34, как перед сценой, занавес которой отказывался подниматься.

Он постучал.

Один раз —  с ленивой, почти издевательской неторопливостью. Второй — чуть громче.
Третий —  с раздражением, переходящим в беспокойство.

И снова —  тишина.

— День второй, —  прошептал он, почти с наслаждением, как будто репетировал строку из монолога. — Ни звонков. Ни писем. Ни скандалов. Это уже, знаешь ли, личное.

Выглядел он, как всегда, чрезмерно театрально — алый шарф, блестящий плащ, и растрепанные волосы, как будто только что вынул голову из окна кабриолета на полной скорости. В глазах блестела неуемная тревога — не та, что мучает добропорядочных граждан, а лихорадочная, артистичная, почти веселая тревога человека, у которого внутри давно полыхает, но он к этому привык и даже нашел в этом стиль.

Он приложил ухо к двери, и замер, будто слушал дыхание дома.

— Калеб, ну же, давай, испорти мне вечер... — пробормотал он. —  Или хотя бы скажи, что ты мертв. Это бы многое упростило.

Он обернулся, будто опасался, что стены начнут перешептываться. Потом развернулся на каблуках и побежал вниз, перепрыгивая через ступеньки, приговаривая: "День второй. Пора включать план «драма»."

Такси ждало внизу, как будто ему уже наскучил Лондон. Итон запрыгнул внутрь, хлестко закрыл дверь и, не глядя, бросил:

— В участок. Центральный. Полиция, кофе, муки бюрократии и... Вивиан.

Вивиан. Ах, эта холодная, костлявая Вивиан с лицом, которое могло бы врезаться в гранит, и манерами, как у скальпеля. Он вспомнил ее резкий голос, вежливо-оскорбительные взгляды, и ту странную, ледяную близость, что стояла между ней и Калебом — как будто оба они родились в одном склепе, но разошлись в разные стороны еще при крещении.

— Пожалуй, она знает, где он, — пробормотал Итон, прислонившись лбом к холодному стеклу. — Или... она знает, куда он исчез, если быть поэтичным. А я поэтичен. Особенно в агонии.

Такси скользило сквозь серый Лондон, отражая мокрый свет уличных фонарей на стекле. Внутри машины царило напряженное молчание. Итон наигранно закатил глаза, вытащил из кармана мятую бумагу и начал складывать из нее оригами.

— Надеюсь, Вивиан любит птиц, — усмехнулся он. — Потому что я собираюсь влететь в ее офис и устроить самый элегантный спектакль года.

Где-то в груди у него щелкнуло. Либо страх за друга, либо азарт. Скорее второе. У Калеба были враги. Было прошлое. И если он исчез, то не просто так.

У входа в участок моросил дождь — такой ленивый, лондонский, будто не дождь вовсе, а только предупреждение о нем.

Итон выбрался из машины с театральной обреченностью, выдернув купюру, как кинжал, и швырнув ее на переднее сиденье.

— Сдачи не надо, сэр, — протянул он таксисту с фальшивой вежливостью. —  Купите себе зонтик. Или совесть.

Стук каблуков по бетону —  и он уже поднимался по ступеням, натянув шарф повыше, как будто входил не в участок, а на подиум под объективы фоторепортеров. В дверях его встретил заспанный охранник — тот, кто по вечерам пьет чай из термоса и по ночам читает газеты, чтобы не сойти с ума.

— Вам кого? —  лениво спросил он.

— Вивиан, — бросил Итон. — Маленькая, злая, с лицом, как у римского центуриона. Бюро расследований. Помнит, как звали меня — а, главное, Калеба.

— У вас назначено?

Итон усмехнулся так, будто это был самый идиотский вопрос в мире.

— У меня тревога, подозрения и две ночи без сна. Это важнее, чем назначено. Передайте ей: Итон Литтерби. Скажи ей, что это касается Калеба Уолша.

Он не ждал ответа. Прошел в зал ожидания, сел на металлический стул, перекинул ногу на ногу, достал из кармана сигарету —просто чтобы подержать — и начал жонглировать ею между пальцами. Окружающие его игнорировали — и это, возможно, задевало его сильнее всего. Театр без зрителя — просто психоз.

Прошло, может быть, десять минут. Он успел дважды проверить выключен ли телефон (выключен), нарисовать на листке карикатуру с подписью "Вивиан — богиня холода", и почти уснуть, когда двери распахнулись.

Она стояла на пороге, как смерть в кашемировом пальто. Те же острые черты лица, глаза цвета кофе, в которых не было ни молока, ни сахара. Только утро, которое никто не ждал.

— Литтерби, —  сказала она так, будто уже пожалела о том, что родилась в мире, где он существует. — Ты не изменился.

— Ты тоже, — встал он, раскланявшись. — И это комплимент, если учитывать, что ты всегда выглядела как памятник самому себе.

— Пошли. Не люблю привлекать внимание.

— А я обожаю. Но пойду.

Она развернулась, а Итон последовал за ней разглядывая ее тонкую спину и пытаясь угадать, что она знает и почему, черт возьми, он чувствует, что Калеб не просто сбежал.

Он исчез.
И кто-то,
где-то
уже вычеркивает его имя из списка живых.

— Проходи, — бросила Вивиан, не оборачиваясь.

Ее кабинет был маленьким, аккуратным и каким-то жутко стерильным — все в нем было подчинено правилам, регламентам, и, пожалуй, внутренней войне между порядком и манией контроля. Пахло бумагой, кофе и оружейным маслом. Она кивнула на стул напротив стола, села сама, скрестила руки на груди и посмотрела на Итона — так, будто он уже наврал.

— Так в чем дело?

Итон не сел сразу. Он подошел к окну, оперся руками о подоконник, уставился в дождливое стекло.Он молчал. Как актер, который знает, что сейчас начнется самая важная сцена, и все зависит от того, сколько боли он покажет без слов.

— Он исчез, — наконец сказал он.

— Кто?

— Калеб. Уолш. Ты же его помнишь. Умный, дерзкий, пахнущий сарказмом. Слишком правильный, чтобы быть живым. — Он обернулся к ней. — Он пропал. Второй день тишина. Ни звонков, ни сообщений. Дома нет. Я был там дважды. Как будто испарился.

Вивиан слегка нахмурилась, но все еще сохраняла ту ледяную отстраненность, которой научились все, кто когда-то носил значок на лацкане.

— Может, уехал? У него был отпуск?

— У него был я. Мы виделись. Последний раз — у клуба "Morel". — Итон опустился на стул, как будто потерял в спине опору. — Он был... не в себе. Говорил странные вещи. Про Боулса, про то, что ему придется "платить". Будто кто-то его уже приговорил. А потом...

Он закусил губу и откинулся назад, глядя в потолок, будто там могло быть объяснение.

—  Потом к нам подошли двое. Типы неприятные. Я сразу понял — не просто так. И Калеб тоже это понял. Он пытался уйти, но... — Итон резко опустил взгляд. — Его ударили. Сначала по затылку, потом еще. Он упал. Я тоже получил, но...

Вивиан выпрямилась, в глазах впервые промелькнуло что-то человеческое — тревога?

— Ты не пошел в полицию?

— А что я скажу? Мы бухали у клуба, к нам подошли двое, и теперь мой друг исчез? Нет тел, нет доказательств. Я думал, он сам выйдет на связь. Но тишина. — Он подался вперед, сжав кулаки. — А ты — ты, Вивиан, была последней, кто знал, что с ним творится по-настоящему. Девять месяцев назад ты пришла к нему с той чертовой папкой. Сказала "замни это дело". И после этого вы просто здоровались, а он с ума сходил.

Она молчала. Смотрела на него как на уравнение, в котором что-то не сходится. А потом очень тихо сказала:

— Ты думаешь, это связано?

Итон усмехнулся.

— Я думаю, Калеб Уолш был слишком Калебом, чтобы просто пропасть. А если кто-то захотел, чтобы он исчез, то этому кто-то нужна была веская причина.

Тишина. Дождь постукивал в окно.

— Помоги мне, Вивиан. Ты ведь тоже хочешь знать, правда?

Она смотрела на него, не отвечая. Но в том, как она перевела взгляд на папку с надписью "Закрыто" уже не было холода. Только предчувствие, что Уолш никогда не должен был касаться этой истории.

*****

Зал напоминал храм, забытый богами. Полумрак обволакивал стены, воздух был густ от пыли и настоявшейся тишины. Вдоль карниза вилась тонкая нота свежих цветов — чужеродная, почти издевательская в этом мертвом великолепии. Сквозь тяжелые пурпурные шторы просачивался свет, рвал пол на клочья теней — как будто чьи-то силуэты пытались выбраться из забвения.

Все вокруг дышало заброшенной роскошью. Индиговые стены, малиновые бархаты, стеклянные запотевшие вазы с синими, будто выцветшими, цветами — оазисы, которых никто не косался годами. Рубиновые подушки на бархатных диванах лежали, как потускневшие сердца. Пространство мерцало оттенками вины и памяти. Зал был холоден — и этот холод жил, ползал под кожей, звенел в каждом шаге.

Нинель стояла в центре — как свеча в пустой церкви. Остальные подходили по одному. Сначала Дэмиан, с отрешенным взглядом и дрожащими пальцами. За ним сразу Калеб, мрачный, слова застряли в горле. Уолш говорил неуверенно, но даже попытка разрядить обстановку вызвала у Нинель мимолетный, благодарный взгляд.

Тимур закрыл за собой дверь и шагнул вперед, готовясь озвучить испытание, но замер. Из-за шторы в конце зала вынырнула перчатка цвета темной волны — изящная, женственная, словно вырванная из сна, полного загадок и страха.

Реввека появилась из полумрака — в черно-синем платье, плотно облегающем фигуру, она походила на видение из старого фильма ужасов. Холодный воздух обвивал ее, дрожь скользнула по губам, будто сам зал шептал ей свои мрачные тайны. Аккуратно уложенные короткие волосы придавали ей уверенность, но в голубых глазах дрожало напряжение. Рука в перчатке провела по шторе — движение, от которого у всех по спине пробежал холодок. Тишина была звенящей, сердца гулко стучали.

Реввека оглядела собравшихся. Тимур, понимая значимость момента, отошел, уступая ей слово.

— Добро пожаловать на второе испытание Искупления, — ее голос был холоден и остер, — Каждое из них — проверка вашей стойкости.
Фелисия прошептала:

— Они играют с нами?

Нинель ответила сразу. Резко:

— Осторожность — единственное, что у нас есть.
Реввека кивнула:

— У вас есть мгновение покоя. После — все изменится. Слабость будет стоить вам слишком дорого.

Тимур подошел к ней и взял под руку. Она едва заметно вздрогнула, но тут же собралась и ответила сдержанным жестом. Между ними вспыхнула искра - короткая, как вспышка электричества. Они ушли, оставив за собой напряжение, похожее на затишье перед бурей.

Когда шторы вновь колыхнулись, из тени вышла Париса. Ее длинные волосы, словно солнечные лучи, спутанные в рассветном ветре, струились по плечам, мягко обрамляя лицо. Золотая ткань ее платья ловила редкие отблески света, вспыхивая среди полумрака, как древняя реликвия. В ее походке — гибкость, в каждом жесте — игра, отточенная веками соблазна. Она приблизилась к Калебу, медленно, будто грациозная тень, и, приоткрыв губы, прошептала с томной улыбкой:

— О, избранный... Здесь ты можешь забыться. Просто... позволь себе.

Он почувствовал, как внутри него что-то сдвинулось — неосознанное, жаркое, на грани страха и желания. Ее пальцы скользнули по его плечу, оставляя ощущение тепла, будто в кожу впитался аромат сладкой пыльцы. Она наклонилась ближе, ее голос стал почти неразличимым:

— Дай мне лишь миг...

Калеб сжал кулаки. Тело напряглось, будто каждое слово Парисы разрывает его изнутри. Он с силой оттолкнул ее руку.

— Прекрати. Это все — фарс, — выдохнул он, чувствуя, как разум пытается пробиться сквозь наваждение.

Париса прищурилась. В ее взгляде промелькнуло что-то большее, чем раздражение — азарт. Она наклонила голову, будто дразнила:
— Но разве реальность слаще этого?

Он схватил ее за запястье. След от пальцев остался — красный, почти как метка. Золотой отблеск от наркоты на ее теле сверкнул в полумраке.

— Исчезни, — тихо, сдержанно. — Пока я спокоен.

Из-за шторы появилась новая жрица, Ирида —  в легком, почти прозрачном платье. Оно не столько скрывало, сколько подчеркивало ее тело, обвивая формы, как облако прячущее звезды — ласковое, но коварное.

В воздухе закружился запах ее кожи: сладковатый, густой — он плыл, как туман, с нотами жасмина и чего-то острого, едва уловимого.

Она подошла к Дэмиану, ее шаги — замедленные, текучие.

— Ты ищешь ответы, — произнесла она, кладя ладонь ему на грудь. — Но иногда... чтобы понять, надо сначала потеряться.

Ее голос обволакивал, а прикосновения... нет, они были чем-то большим. Не просто тактильный контакт, а будто ее пальцы находили в теле точки боли, страха, удовольствия — и играли на них.

Дэмиан застыл, как вбитый в пол. Взгляд — потерянный, разомкнутый. Словно каждый ее жест звенел в его нервной системе.

— Я... — он хотел что-то сказать, но слова расползались, как вино по льду.

Ирида уже была перед ним на коленях. Ее руки медленно скользнули по его бедрам, и в ее улыбке светилось что-то слишком теплое, чтобы быть безопасным.

В этот момент Элиот, окруженный сразу тремя жрицами, стоял в центре зала, будто попав в мягкий капкан. Они касались его легко —плеча, запястья, волос. Шептали, манили, обнимали не телом, а запахом, взглядами. Одна из них поднесла бокал.

— Ты не против развлечься? — произнесла, глядя на него глазами, в которых пульсировало что-то похожее на вожделение, перемешанное с древним знанием.

— Всего лишь поцелуй, — фыркнул он. — Расслабься.

Рот растянулся в улыбке. Он поцеловал одну - потом другую. На мгновение казалось, будто это и есть свобода.

Но потом... пришла боль.

Красное вино в ее бокале блеснуло, и она, не сводя глаз, плеснула его ему на грудь. Оно растекалось по коже, обжигая, как кислота.

— Что... — начал он.

И рухнул.

— Элиот! — закричала Нинель. Но не дошла до него и остановилась. Мир словно сжал ее в ладони и не дал двинуться.

Запах вина вдруг сменился чем-то металлическим. Как железо. Как кровь.

Девушка упала на колени, руки дрожали. Калеб молчал, опираясь о стену. Дэмиан тихо подошел к Нинель и обнял ее.

— Ты сильная, — прошептал. — Он просто был недостоен, а мы пройдем это.

Она только кивнула. Губы были белыми, как соль. Руки дрожали. В глазах плескался ужас.

В проеме двери появился Тимур. Он остановился, опершись о косяк одной рукой, и долго, почти равнодушно смотрел на Элиота. Взгляд у него был тяжелый, изучающий — как у человека, который видит не человека, а проблему. Но в этом взгляде таилось не только презрение. Под ним, как под тонким льдом — скрытая трещина. Необъявленная усталость. Затаенная обида, копившаяся годами. Обида на тех, кто слаб. На тех, кто ломается. На тех, кого он когда-то не смог спасти.

Он медленно провел пальцами по подбородку, будто стирал с лица эмоции. Голос его прозвучал четко, словно отсеченный ножом:

— Эти испытания вывернут слабых наизнанку. Ваши чувства должны выгореть.

— Ублюдок, — выдохнул Калеб сквозь зубы.

Тимур чуть улыбнулся, уголком рта, будто знал: такая реакция — закономерность. Улыбка вышла кривой, горькой, как старое вино с привкусом крови.

— Вы прошли второе испытание и можете возвращаться в отель, — произнес он, — Но впереди — семь. Так вы докажете, что достойны попасть в нашу общину.

Он говорил хладнокровно, ровным тоном — как хирург, объясняющий, где резать.

Донно сжал кулаки, на лице была смесь ярости и страха:

— Нас не сломить.

— Не сломить? — Тимур поднял бровь, —  Вы думаете, я наслаждаюсь этим процессом?

Он замолчал на долю секунды, и на его лице впервые промелькнула искренняя боль. Она вспыхнула — и исчезла. Он выпрямился. Лицо снова стало каменным.

— Удачи в следующем круге. Вам понадобится не только мужество. Но и холод. Холод, который убивает сомнения. Без него — вы не пройдете.

Тимур развернулся, не дожидаясь ответа. Его шаги были уверенными, но в спине — дрожь. Он исчез в тени, как волк, уходящий с поля боя. Его пальцы на мгновение сжались в кулак. Как будто он сдерживал порыв. Вернуться. Сказать. Помочь. Но вместо этого - исчез.

Жрицы - тоже. Остались восемь. Те, кто выжил. Те, кто теперь должны были надеяться. Или хотя бы делать вид.

Нинель стояла немного в стороне. Лицо было бледным, губы - бесцветными, как соль. В глазах — отголоски того ужаса, что она пережила.

Ее вырвало в ванной, руки дрожали, как у наркоманки. Но она выжила.

И теперь искала кого-то взглядом.

Сэм.

Он стоял в боковом коридоре, в полутени, почти сливаясь со стеной. Один. Спокойный хотя и видел все.

— Сэм, — прошептала она, осторожно, как будто имя могло сжечь. Он кивнул. Медленно. Без улыбки. Без эмоций. Просто — кивнул, — Я... Я хотела сказать тебе спасибо. За то, что тогда... в номере... если бы не ты...

— Нинель, — перебил он. — Ты доверяешь мне?

Она моргнула.

— Да. Конечно.

— Тогда не кричи.

Пакет. Он появился у него в руке, как будто всегда был там — прозрачный, бесшумный. Она не успела испугаться, только нахмурилась, будто не поняла, что он сказал. А он уже накинул его на ее голову. Резко. Плотно. Зажал рукой — под подбородком, перехватывая воздух.

Нинель рванулась. Ее ногти впились в его руки. Пакет стал запотевать изнутри, ее дыхание было судорожным и хриплым. Она пыталась вскрикнуть, но звук утонул в пленке. Его рука была на затылке, вторая — на лице. Сила в нем была нечеловеческая. Она задыхалась, глаза вылезали из орбит.

Он знал, что должен это сделать. Сэм видел: участники — всего лишь фон. Их каждый день будут ломать, уничтожать, как расходный материал. Вся игра была выстроена ради одного — чтобы Нинель, Дэмиан и сынок Файнштайна прошли девять кругов. Ради того, чтобы их приняла секта. И все остальные — только ступеньки.

Нинель захрипела. Пальцы дернулись. В глазах — паника. Он видел, как она смотрит на него сквозь потеющий пластик. И все равно не отпускал. Потому что уже знал: она — не про спасение. Она — приговор.

Он прошептал, глядя ей в глаза: 

— Это не потому что я тебя ненавижу... Это потому что ты все сломаешь.

Он понял это после испытания. Понял, что эти пятеро, что стоят сейчас внизу — не бойцы, а жертвы в сценарии, который кто-то уже написал и их задача умереть, красиво, постепенно.

А он? 

Он просто помеха. Но он мог бы увести их. Мог бы попытаться. Если бы не она. А если она умет? Внезапно. Тогда — паника. Паника даст шанс. 

— Прости, — прошептал он.

Она дернулась. Вдруг. Резко. В последний момент — как зверек, что почуял щель в клетке. Коленом — в пах, локтем — в висок. Пакет соскользнул, порвался. Воздух хлынул в легкие, как глоток свободы. Он отшатнулся, споткнулся о стену. А она — уже на ногах.

Дышит тяжело. Смотрит на него. В ее взгляде — ужас, предательство, боль. Но не злоба. Лишь вопрос: за что?

— Я тебе верила, — прошептала она, и голос ее прозвучал тише шороха.

Она рванула прочь. Сквозь узкий, темный коридор, мимо облупленных стен, вниз по скользкой лестнице. Свет фонаря у выхода казался единственным живым пятном во всем этом гниющем здании.

Где-то выше глухо хлопнула дверь. За спиной слышались лишь ее сбивчивые шаги и напряженное дыхание.

На улице воздух встретил ее холодом и пылью. Ветер, завывая, гонял по улицам обрывки мусора и листья, поднимая их в вихри. Узкие улицы, покрытые трещинами, словно оживали под шагами. В темноте город казался застывшим — мертвым, но наблюдающим.

У выхода стояли остальные.

Они обернулись, когда она выбежала из здания.

— Все в порядке? — обратился к ней Дэмиан.

Нинель кивнула, сделала вид, что все под контролем.

— Просто... заплутала. Искала выход, —  выдохнула она, но внутри все полыхало.

Они двинулись дальше. Группа в составе семи человек молча вышла на заброшенную улицу. После испытания, которое они прошли, каждый чувствовал себя чужим в собственном теле.

Взгляд Калеба скользил по пустым зданиям, его глаза воспалены, волосы взъерошены. Дэмиан, сгорбленный, будто под тяжестью невидимого груза, едва держался на ногах. Донно хромал, потирая ушибленное бедро. Сухо хмыкнул:

— Прекрасно. Вот так и выживай после «Испытания».

Ева и Фелисия шли чуть в стороне, переглядывались, не произнося ни слова. В их взглядах — растерянность, страх. Под ногами хрустело разбитое стекло.

Внезапно внимание всех привлек объект впереди. У обочины стоял знакомый зеленый «Кадиллак». Фары мерцали в полумраке, будто наблюдали за ними. Кузов покрыт пылью и ржавчиной. Машина словно ждала.

— Просто идеально, — отозвался Донно. — Мой любимый цвет. Прямо как мои синяки.

Нинель, игнорируя его сарказм, сказала тихо:

— Они следят за нами. Пройдем мимо — посмотрим, сколько их и откуда они приехали.

Город за их спинами дышал гнилью. Когда они добрались до отеля — ветхого здания с потрескавшейся вывеской —  никто не спешил заходить, но усталость взяла вверх. Внутри пахло плесенью и влажной пылью. Стены были покрыты пятнами, как от застарелой боли. Потолочные лампы, будто готовые погаснуть, отбрасывали дрожащие тени.

Нинель замедлила шаг. Обернулась — заметила движение у машины. Уолш стоял в тени, бросив взгляд на улицу. Поймав ее взгляд, он быстро отвернулся, снимая пиджак. Молча накрыл ее плечи тканью — и снова отступил, словно этот жест никогда не происходил.

— Нам нужно решить, что делать, — тихо сказал он и его голос эхом прокатился по пустому коридору.

— Надо собрать всех, — кивнула Нинель.

Калеб сдержанно усмехнулся:

— Пойдем ко мне в номер. Дэмиан с Евой уже там.

Комната встретила их влажностью от стен. Занавеси были плотно закрыты, за окнами — только тьма. В воздухе витала тишина, тяжелая, как груз.

Дэмиан сидел в кресле, сжимая бутылку. Поднес ее к губам, не глядя ни на кого. Ева, рядом, улыбалась, но улыбка таяла в ее глазах.

— Решил отметить удачное испытание? — спросила она, кокетливо, но голос выдал ее напряжение.

— Не до веселья, — пробормотал он, потирая виски.

Калеб, сидевший на краю кровати, поднял голову.

— Нужно угнать один из этих Кадиллаков.

Фели нахмурилась:

— Это точно сработает?

— Лучше, чем оставаться в этом чертовом отеле, — поддержал Донно, безжизненно.

Калеб подошел к столу, вытащил старую карту района.

— Надо будет разделится: двое отвлекут внимание, остальные — к машине сзади. Нам нужна иллюзия паники.

— Выбежать на открытое пространство и надеяться, что нас не подстрелят? — фыркнул Дэмиан.

— Если мы ослепим их — они не смогут реагировать, — встряла Нинель, — Фонари. Что угодно яркое. Если зальем машину светом — У нас появится шанс.

— Разобьем стекло и создадим вспышку, — голос Калеба стал тверже и они переглянулись.

Страх все еще витал в воздухе, но его стало меньше.