Глава 11. За чертой
❝Чтобы выжить в этом мире, надо быть либо верой, либо страхом. Он выбрал третье.❞
Лондон, Великобритания
7 декабря 2019, 18:33
Комната была тусклая и холодная. Стены, прежде выкрашенные в благородный темно-серый цвет, облезли. Окно было запотевшее, сквозь тонкую пленку конденсата просвечивал декабрьский Лондон: красные ягоды шиповника, обвившие черные, как уголь, ветви, казались пятнами крови на серо-белом фоне снега. Над горизонтом ползло кровавое небо, и от этого казалось, будто город захлебывался в своей собственной смерти.
Посреди комнаты стояла деревянная колыбель. Старая, треснутая у изголовья. Каждое ее движение сопровождалось медленным, скрипучим стоном, будто сама она помнила слишком много смертей.
Реввека Брюлль сидела рядом на полу. Босиком, в тонком ночном платье, которое не грело. Волосы спутались в грязные пряди, темные круги под глазами превращали ее лицо в маску истощения. Она качала колыбель, напевая колыбельную - старую немецкую песню, которую когда-то слышала от бабушки.
Тонкая, еле слышная мелодия ползла по комнате, щекотала стены:
"Schlaf, Kindlein, schlaf,
Der Vater hüt' die Schaf..."
Но ее голос то затихал, то срывался на шепот, иногда казалось, что вместо слов она выдыхает холодную пустоту.
Малыш спал. Его крошечные ручки сжаты в кулачки, личико спокойно. Зеленые глаза были сейчас закрыты, но стоило ему проснуться - в этих глазах жила такая же холодная зелень, как у его покойного отца. Нос, острый и аккуратный, был точной копией того мужчины, которого Реввека когда-то презирала всей душой.
Ее муж. Человек, что создал секту, дал ей деньги, дал ей - тогда - привилегии. Но теперь, все ее лекции, все ее влияние, все, что она строила годами, - стерто. Теперь она всего лишь мать. Бесправная.
Реввека смотрела на Алана и чувствовала, как внутри нее шевелится что-то страшное, древнее, словно сама древняя ненависть шептала ей на ухо.
"Он - твой конец."
Колыбель скрипнула. Брюлль наклонилась ближе. Руки ее дрожали. Она провела пальцем по мягкой щеке младенца. А потом - пальцы замерли над его маленькой грудью.
Она собиралась прижать. Силой.
Малыш зашевелился, издал тонкий всхлип. Реввека затаила дыхание.
Дверь резко распахнулась.
Тимур. В темном пальто, снег таял на его плечах. Лицо его было напряженным, брови сведены. Взгляд - стальной.
- Реввека! - рявкнул он.
Его голос разорвал комнату как хлыст.
Реввека вздрогнула, как будто от удара, руки ее опустились вдоль тела. Секунда - и Шаклейн был рядом, выхватил Алана из колыбельки.
- Не трогай его... - прохрипела она, но это было жалкое, пустое.
Младенец застонал и зажмурился, прижимаясь к груди Тимура. Тот бережно прижал мальчика, защищая его от всего мира.
И тут - почти беззвучно - появилась Нинель. Вся в черном. Легкое длинное платье прикрывало тело, скрывая шрамы. Лицо спрятано за тонкой черной вуалью, только глаза - ледяные, не моргающие - виднелись сквозь ткань. Из-под края широкополой шляпы спускались темные локоны, тщательно уложенные. На побледневших губах - ядовито-красная помада. Яркое пятно, будто порез на бледном теле. Кожа под вуалью - покрыта шрамами, сеткой ожогов: рука от локтя и часть шеи, куски щек - все изломано огнем. Она научилась скрывать уродства под одеждой и косметикой, но их можно было почувствовать - в ее медленных, контролируемых движениях, в том, как она держала голову.
Нинель смотрела на Реввеку молча. И в этой тишине было больше приговора, чем в любой критике.
Тимур стоял между ними. Его взгляд скользнул по Брюлль, полным отвращения и жалости одновременно.
За окном продолжал падать снег. Красные ягоды шевелились на ветру, похожие на капли крови и в этот момент Реввека поняла: Она осталась совсем одна. И ни сектой, ни властью, ни даже смертью младенца - ей уже не вернуть самой себя.
"Я не хотела его.
Ни секунды.
Я не хотела ни его зеленых глаз, ни его дыхания в темноте, ни его мягких пальцев, что держали меня на цепи.
Они отняли у меня все.
Сначала мужа - мерзкого, но нужного. Потом - голос. Право говорить. Право решать.
Теперь я - мать. Просто мать. Как те, кого я презирала.
Ради них - этих мужчин, этих святых ублюдков - я должна умереть в тени, рожая им новых рабов?
Нет.
Этот мальчик - не мой сын.
Он их.
Он их.
Он их.
Я хочу спасти себя."
Она сжала зубы до скрипа. В груди гремела тишина, звенела, как пустая банка, об которую кто-то ударил ногой.
Перед ней стоял Тимур. Тимур, который когда-то был ее любовником. Ее игрушкой, а она - его. Теперь он держал ее ребенка так, как будто это его ребенок. А за его спиной - эта обожженная девчонка, эта тень в черном которая получила жизнь, что заслуживала она.
Все они смотрели на нее так, как будто она была чудовищем. И Реввека почувствовала, как под кожей у нее зашевелилось что-то хрупкое, переломанное.
Что-то безвозвратно умерло.
Она попыталась пошевелиться - но ноги будто приросли к полу. Она открыла рот - но голос предал ее. Лишь одинокая слеза скатилась по ее щеке, впиталась в ворс пола, где она сидела, брошенная.
Тимур, все еще прижимая младенца к груди, наконец отвел взгляд. Он повернулся к Нинель, кивнул в сторону двери:
- Забери его.
Нинель молча подошла. Ее пальцы в черных перчатках коснулись Алана - нежно, осторожно, будто он был последним теплым существом в этом холодном мире.
Когда Нинель вынесла ребенка из комнаты, Реввека, наконец, рухнула.
На колени.
На локти.
И забилась в беззвучных судорогах плача, какого никто уже не слышал.
- Тебя никто не обвиняет, - сказал он, садясь напротив.
Голос его звучал твердо, уверенно, но под кожей уже нарастала настороженность: одно неловкое движение, и она может сорваться.
- Ты устала. Ты перегорела, - он сделал паузу, позволив словам осесть в ее сознании.
- Они заберут все. Даже имя. Даже память, - выдохнула она, не поднимая глаз.
Тимур медленно покачал головой.
- Нет. Ты сохранишь имя. Свое место. Просто... изменишь роль.
Он подался чуть вперед.
- Ты будешь учить новых девушек. Руководить их подготовкой. Ты станешь их "Матерью Наставницей". Без права публичного слова - но с влиянием.
Реввека вскинула голову и Тимур поймал ее взгляд - слабо затуманенный слезами, но все еще цепкий, хищный. Он знал, как цепляется за жизнь та, кого загнали в угол. И как это можно направить.
- Но для этого, - продолжил он спокойно, - ты должна показаться слабой.
- Слабой?! - прохрипела она.
- Сломанной. - Шаклейн слегка улыбнулся. - Чтобы тебя пожалели. Чтобы дали восстановиться. Чтобы забыли о тебе на время, - подался ближе, - А потом - ты вернешься.
- Ты поможешь мне?
Тимур кивнул:
- Я буду рядом.
Он врал.
Он знал: в какой-то момент ему придется ее оставить. Но сейчас - она должна верить ему без остатка.
Из глубины здания донесся едва слышный плач младенца - Алан, укутанный в плед, уносился по коридору в руках Нинель. В резиденцию Анкор, где воспитывали детей сектантов до их шестилетия.
Тимур закрыл глаза на миг. Потом открыл - и все холодное спокойствие вернулось в его лицо.
Впереди была долгая работа. И очень тонкая.
Когда Реввека наконец снова обрела голос, тихий и ломкий, Тимур уже стоял, не теряя времени. Все, что нужно было сказать, было сказано. Все, что можно было спасти - спасено.
Он слегка кивнул ей - не прощание, не поддержка. Просто знак: «иди». И она, шатающейся походкой, покинула комнату, растворившись в коридоре, где серые стены будто втягивали в себя жизнь.
Тимур выпрямился, поправил манжеты своего смокинга, и на мгновение задержал взгляд в мутном окне - там, за ледяной пеленой, Лондон горел огнями. Новый Лондон. Их Лондон.
Он обернулся. Нинель ждала у стены - стройная, черная, как вытянувшаяся тень.
- Пойдем, - тихо сказал Тимур, - Я покажу тебе твою комнату.
Новое убежище находилось в бывшем здании старого колледжа на южном берегу Темзы. Пятиэтажное викторианское строение из темного кирпича, с готическими арками и витражами, давно уже было списано с городской карты. Заброшенное, разоренное временем, оно идеально подошло для нужд секты: скрытное, просторное, с сетью подземных туннелей, ведущих к реке. В подвалах когда-то хранились книги и древние артефакты, теперь там обустроили арсенал и лаборатории.
На верхних этажах - спальни, залы для ритуалов, учебные классы.
Жили там немногие: около пятидесяти постоянных членов культа - ученые, алхимики, теологи, мастера скрытых искусств. Все молчаливые, точные, как шестеренки в сложном механизме. Из окон, когда погода была ясной, открывался вид на серые воды Темзы и заброшенные причалы.
Тимур вел Нинель через узкие коридоры, ступая почти беззвучно. Ковры, мягкие, тяжелые, глушили их шаги. На стенах висели старинные картины - сцены охоты, алхимические символы, портреты неизвестных ученых в мантиях.
Они поднялись на третий этаж. Тимур открыл дверь в конце длинного холла.
- Твоя комната, - сказал он.
Комната была просторной, светлой - насколько это было возможно в таком мрачном здании. Большое окно выходило на реку. Тонкие кружева на шторах слегка дрожали от ветра. Стены выкрашены в мягкий, теплый серо-голубой цвет. На полу - пушистый ковер. В углу стояла кровать с коваными балдахинами, завешанная тонким белым муслином.
На тумбочке - старинная шкатулка для украшений. На стене - зеркало в тяжелой раме.
И все было бы почти идеально, если бы не один отвратительный акцент: у письменного стола стояла лампа с красным абажуром.
Когда Тимур увидел это, его лицо стало каменным.
В один миг он оказался рядом, с силой сорвал лампу, обнажив тусклую лампочку, и швырнул абажур в окно. Он развернулся к коридору и, не стесняясь в выражениях, рявкнул:
- Я же сказал убрать ВСЕ красные цвета из ее комнаты! Кто это поставил?!
Где-то вдалеке в коридоре кто-то тихо отступил, не решаясь даже ответить.
Тимур тяжело дышал, сдерживая раздражение. Он обернулся к Нинель. Ее глаза - серые, глубокие - смотрели на него сквозь вуаль с удивлением... и легкой, невысказанной благодарностью.
Он понял, что угадал. Инстинкт подсказал правильно: для нее красный был цветом боли, одиночества, темноты, из которой она не могла выйти. Ее подвал.
Шаклейн коротко кивнул, подошел к письменному столу, вытащил из ящика новый плафон - матово-белый, мягкий, приглушенный свет. Закрутил лампу лично.
- Так лучше, - сказал он уже привычным ему спокойным тоном.
В это время Нинель сняла одну перчатку - медленно, осторожно, как снимают броню. Ладонь ее была изломана шрамами, кожа тонкая, почти прозрачная.
Только она подняла руку, как дверь снова открылась.
На пороге стоял Ульрих. Безупречно одетый, глаза - глубокие, темные, как омуты.
Его голос был вкрадчивым, мягким, будто шелк, но в нем ощущалась сталь: - Я вижу, вы уже осматриваете владения, - сказал он, заходя внутрь.
Нинель быстро натянула перчатку обратно, опустив глаза. Ульрих это заметил - конечно. Он замечал все.
Тимур держался спокойно, но напряжение в его фигуре усилилось.
- Комната будет доработана, - сказал он, чуть отступая, чтобы дать Ульриху пройти.
Морган окинул взглядом обстановку, словно оценивал товар. Потом его глаза задержались на Нинель.
- Ты здесь будешь в безопасности, дитя мое, - произнес он ласково, почти отецски. - Мы хотим, чтобы ты... расцвела.
Он сказал это слово странно. Как будто намекал на что-то большее, чем просто уют.
Нинель молчала.
- Благодарю, господин Ульрих, - спокойно ответил Тимур за нее, перехватывая инициативу.
Ульрих чуть склонил голову, взгляд его задержался на Шаклейне на миг дольше, чем требовалось обычной вежливости.
- Завтра я хотел бы поговорить с ней лично, - сказал он тихо. - Утром.
Тимур слегка наклонил голову.
- Как пожелаете.
Ульрих коснулся пальцами лацкана своего черного пальто и ушел.
В комнате снова воцарилась тишина.
Шаклейн выдохнул. Он подошел к окну. Башни старых зданий выглядывали из пурги, как изломанные кости мертвого гиганта.
- Видишь? - тихо сказал он, не оборачиваясь. - Этот город был построен на крови, страдании, боли. Но он все еще стоит, - он повернулся к ней, - И ты тоже стоишь.
Нинель смотрела на него, не мигая, не дыша, но все же ответила.
- Да, - голос, ставший глубоким и хриплым из-за поврежденных связок, звучал так чуждо, что порой ей казалось, будто он не ее.
Тимур снова подошел ближе, медленно, осторожно. На лице его было то странное выражение, которое Нинель уже начинала узнавать: холодная забота, почти военная защита. Никто не тронет ее. Никто.
Ее мир больше не замкнут в четырех стенах подвала или куполом «Парадайза». Он открылся - с холодным ветром, огнями Лондона и бездной возможностей.
И Тимур был в центре этого нового мира.
Она отошла к зеркалу и задумчиво поправила темные локоны. Девушка откинула вуаль, позволив мягкому свету коснуться ее лица. На кончиках пальцев играло предвкушение - редкое чувство свободы. Рядом, сидя на подоконнике, Тимур лениво взял одну из книг и принялся листать, но наблюдая за ней краем глаза, молча, как будто не желая спугнуть этот хрупкий миг.
Но в следующее мгновение раздался легкий стук в дверь, и не дожидаясь ответа, в комнату вошла Париса. Золотое платье шуршало, словно волны песка. Улыбка на ее лице была слишком правильной, слишком отрепетированной. Нинель, едва завидев ее, без малейшей паники накинула вуаль обратно на лицо и медленно натянула перчатки - одну за другой, без суеты, с отточенной грацией так же как она сделала это несколько минут назад перед Ульрихом.
Тимур даже не повернул головы, но глаза его вспыхнули коротким холодным светом. Он все понял и это осознание приятным теплом разлилось по всему телу.
- Нинель, - протянула Париса, - как уютно у тебя... - она огляделась, будто запоминая обстановку, но на самом деле выискивая что-то интересное.
- Добрый вечер, - ровно ответила Нинель, в ее голосе не было ни тепла, ни враждебности - лишь тщательно выверенная вежливость.
- Хотела поздороваться и посмотреть как ты, но не знала занята ли, - произнесла Париса, склонив голову набок. Она облизнула губы и, словно случайно, облокотилась на косяк, заставляя тонкую ткань платья сползти с плеча.
- Теперь знаешь, - ровно сказал Тимур, не закрывая книги.
Париса на мгновение застыла, но тут же нашла, что ответить:
- Значит я удачно вошла, - медленно протянула девушка и подошла ближе, - Нам стоит держаться вместе, Нинель. Другие не доверяют тебе, вспоминают попытку предательства, несмотря на родственные связи с Ульрихом. А я бы хотела... наладить отношения с тобой.
В ее голосе слышались заученные нотки вежливости, словно она репетировала их перед зеркалом. Нинель не ответила, но ее глаза под вуалью были пустыми и настороженными.
- Все-таки я могла бы стать тебе подругой, - наигранная искренность стала слишком приторной.
Тимур наконец оторвался от книги, медленно захлопнул ее, развернувшись к девушке всем корпусом. Его взгляд был холодным и проницательным.
- Благодарю за заботу, - голос Нинель был мягким, почти ласковым, но за этим стояла каменная холодность, - но я справляюсь.
Тимур встал следом, став между Нинель и Парисой. Его движение было плавным, непринужденным, но в нем читалось одно: достаточно.
- Мы вас больше не задерживаем, - его улыбка была вежливой, но глаза оставались ледяными.
Париса, поняв намек, сцепила пальцы, вздернула подбородок и, пытаясь сохранить видимость гордости, прошептала:
- Тогда... до встречи.
Еще мгновение Париса стояла, а потом резко развернулась на каблуках. Платье снова вспыхнуло золотом, как хвост кометы. Она исчезла за дверью, оставив за собой едва уловимый запах белого шоколада
Когда дверь за ней закрылась, Нинель медленно сняла перчатки и вуаль снова. Она даже не посмотрела в сторону выхода - будто Парисы здесь никогда и не было.
- Она думает, что ты подарок с красной ленточкой, - сказал Тимур негромко, не без тени насмешки.
Нинель тихо усмехнулась.
- А ты думаешь, я совсем беззащитная?
Он приблизился, облокотился о стену рядом, склонившись так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.
- Я знаю, ты опаснее, чем кажешься.
Она встретила его взгляд - прямая, дерзкая, холодная и в то же время... нежная.
- И ты не обязана все время прятаться.
Нинель молчала. Только когда он легким движением коснулся ее плеча, она сняла перчатку и положила свою тонкую ладонь на его руку.
Только с ним она могла быть собой.
И в этой тишине между ними вновь вспыхнуло то, что не угасло ни за два месяца после испытаний, ни после того как разорвались их старые связи: ни их воспоминания, ни чувства, такое хрупкое, неумолимое притяжение. Оно было едва уловимым, но реальным, как тонкий ток в воздухе перед грозой.
- Отдыхай, Гелетей, - мягко сказал он, будто это было ее имя и приговор одновременно. - После больницы тебе нужно набраться сил.
Он говорил тихо, спокойно, но в его голосе сквозила нота, от которой у Нинель по спине прошла дрожь - не от страха, а от знания, что он по-прежнему считает ее своей.
И добавил, почти не меняя интонации:
- И не вздумай совершать глупости...
На миг его взгляд скользнул вниз, к ее щиколотке, где под длинной юбкой был спрятан тонкий металлический браслет - тоньше тюремного, почти ювелирный, но с тем же смыслом.
Его губы тронула полуугрюмaя усмешка:
- Здесь не принято отпускать тех, кого однажды выбрали. И ты знаешь... я бы все равно тебя вернул.
С этими словами Тимур еще раз - совсем легко - коснулся ее плеча, развернулся и вышел, оставляя за собой легкий запах кедра и ветивера.
Он вернулся в свою комнату - точнее, в кабинет, заставленный темной мебелью, книгами и мониторами. За окном начиналась глубокая ночь: черная, плотная, как нефть.
Внутри царил приглушенный свет: холодный голубой отсвет от мониторов перемешивался с пульсирующим красным - от экрана на стене, где шли кадры старых новостных лент, затертых, как пленка. Комната дышала дымом. Его выпускал Тимур.
Он сидел, чуть отклонившись в кресле, с тонкой металлической трубкой в пальцах - вроде электронной сигареты, но встроенной прямо в кольцо на руке. Под кожей теплилось свечение - бирюзовое, словно неоновая кровь. Он сделал глубокую затяжку - и воздух наполнился тонким, прозрачным дымом с резким химическим запахом. Что-то лабораторное. Чистое. Умиротворяющее.
Вязкий дым расползался по комнате - он заполнял углы, подсвечивался экранным светом, словно часть интерфейса. Тимур почти не моргал. Зрачки расширены. Лоб холоден.
Время поджимало. До Йоля оставалось всего несколько дней, и весь Парадайз готовился к итоговому обряду: надо было не только подвести черту под 2019 годом, но и подготовить завесу для событий, которые уже стояли на пороге.
Мир давно шел к своей гибели, и они просто ускоряли его шаг.
Тимур сидел, откинувшись в кресле, будто у него впереди был целый век. Он открыл ноутбук одной рукой, не торопясь - словно знал: время теперь играет на него. Пальцы скользнули по клавишам, запуская шифратор. Из динамиков донесся короткий цифровой щелчок - связь установлена.
На экране появилось лицо: спокойное, но с той напряженной внутренней тишиной, которую обретают только люди, долго глядевшие в лицо хаосу. Это был Файлан. Его глаза не мигали, его речь не знала эмоций - только четкие данные, словно сам был машиной.
- Завтра, - сказал он. - Прилетаю. Встретишь?
- Обязательно, - Тимур кивнул, но улыбка не коснулась глаз. Его голос звучал как замедленный отсчет. В нем было нечто гипнотическое, - Подготовка? - уточнил он.
Файлан отступил чуть назад, и в кадр попала часть лаборатории: белые стены, металлический блеск стоек, стеклянные цилиндры с колышущейся жидкостью.
- Носитель стабилен, - сказал Файлан. - Распространение начнется с Уханя. Контрольная группа уже на точке. Они не знают, что они первые.
Тимур на секунду прикрыл глаза. Сквозь закрытые веки он все еще чувствовал пульсацию в комнате - красно-синюю, как ритм сердца, сбитого страхом. За этим биением стоял его гнев, выверенный, выстраданный. Их миссия была больше, чем он сам.
- Хорошо. Приземляйся по координатам. Я буду, - завершил Тимур.
Файлан кивнул и исчез. Связь оборвалась, но в комнате еще секунду висело ощущение чьего-то холодного взгляда.
Тимур выключил ноутбук. Его отражение в черном экране смотрело на него как чужак.
Он медленно откинулся на спинку кресла. Дым вышел из него, как из машины после перезагрузки. Он сцепил руки за головой, сквозь пальцы смотря в потолок, где отражались блики мониторов. Под веками горели остаточные визуальные образы - схемы, числа, лица. Мозг еще обрабатывал команду "понять". Он был слишком молод для этой ответственности и в то же время лучше него с этим бы никто не справился.
Экран мигает - новое сообщение от "КРЕЙГ".
"Ребята из южного сектора снова затеяли сбор. Много шума, толку мало. Тех, кто был на связи - не видно. Калеб начал зачистку, но официально - тишина"
Тимур тихо выдохнул, как будто в сотый раз слышал одно и то же.
- Все топчутся... Чешут, будто копают. А на деле - закопаны.
Он отвечает:
"Понял. Держись в тени."
Пальцы зависают над клавишей. Дым почти рассеялся, но в воздухе осталась сладковатая стерильность. Он смотрит на экран, будто решаясь, а потом нажимает на другой контакт и делает звонок.
- Терапия идет? Колеса, обнимашки с психологом?
Другой конец Лондона. Шикарный кабинет утопал в мягком свете настольных ламп. На массивном деревянном столе блестел хрусталь бокала, отражая янтарный отблеск виски. Дэмиан сидел в кресле, чуть наклонившись вперед - в темной рубашке, с ленивой, почти расслабленной позой, как человек, давно привыкший к чужой смерти. У его ног, распростертый на ковре, лежал мужчина в дорогом костюме с аккуратной дыркой во лбу. Кровь под ним успела застыть, образовав темное пятно, похожее на лаковое клеймо.
В глубине комнаты двое в перчатках деловито перебирали содержимое портфеля убитого. Их движения были точны, почти вежливы, будто они обыскивали не труп, а багаж почетного гостя.
- Ну, представь себе, - начал разговор Дэмиан, чуть насмешливо, - Дневник чувств, группы поддержки, полный отказ от сахара... Рай для интроверта, - он сделал глоток виски, моргнул лениво, - Сегодня, кстати, был день молчания. Я нарушил - ради тебя. Гордись.
Голос Тимура на другом конце провода прозвучал с притворной тягучестью:
- О, я прям растроган. Молчу в ответ - из уважения к твоим внутренним демонам.
Ненадолго повисла тишина. В динамике зашуршала линия, и голос продолжил:
- Слушай, ты там в изоляции не слышал, как обстоят дела с южной частью? Те, кто бегал раньше - пропали.
Дэмиан скользнул взглядом по одному из своих людей. Тот едва заметно покачал головой: пока никаких вестей. Дэмиан усмехнулся.
- Да я, брат, тут по кругу хожу: комната, столовка, группа "принятие и прощение". Какие юги? Тут максимум кто бегает - тараканы.
Он ухмыльнулся.
- Хотя некоторые из них выглядят подозрительно организованно.
За его спиной один из помощников извлек из кармана мертвеца обожженную карту. Он молча показал ее, но Дэмиан даже не обернулся - жеста было достаточно.
- Ну ты там держись, - донесся голос Тимура. - Пиши мемуары. Только не вздумай влюбиться в местную санитарк...
- Она, кстати, уже умерла, - перебил Дэмиан с нарочитой легкостью. - От старости.
Он усмехнулся снова, глядя на безжизненное тело под ногами.
- Ладно. На воле не скучаем, - отрезал Тимур. - Позвоню завтра.
- Да.
Связь оборвалась. В кабинете было слышно гул вентиляции и редкие шаги. Дэмиан поставил бокал, поднялся. Подошел ближе к телу, взглянул на лицо, в котором уже не было ни гнева, ни удивления - только пустота.
- Передай Вито, что юг чист, - сказал он негромко, обращаясь к одному из своих. - Завтра - север. А этого... - он опустил взгляд вниз, - ...пусть найдут в Темзе, - спокойно отдал приказ Дэмиан, - И, Рой... зайди за тем "подарком" для китайцев. Времени в обрез.
Рой, высокий, сухой, с заостренными скулами и стеклянным взглядом, молча кивнул и скрылся за боковой дверью.
Ночь была тяжелой - город скрипел и дышал в полголоса. Сырость висела в воздухе, как старая простыня. Рой двигался быстро, точно знал маршрут. Он сворачивал в переулки, скользил между машинами. Ни единого звука от шагов. Только глухое эхо где-то сзади - может быть, сирена.
И вдруг - столкновение.
Глухой удар плеча о плечо. Рой резко обернулся - инстинкт выстрелил раньше сознания.
Перед ним стоял мужчина в сером пальто. Короткая стрижка, резкие черты. Бледное лицо, будто сделанное из воска, и взгляд - как у безумца, решившего сыграть Бога и понявшего, что в его версии сценария Бог умер давно.
Итон Литерби.
Он не сделал ни шагу. Только медленно провел рукой по плечу, будто что-то смахнул - пыль, или прикосновение. Его глаза провожали Роя - долго, настойчиво. А потом он повернулся и пошел прочь, в противоположную сторону.
Походка - легкая, почти беззаботная. Как у человека, которому больше нечего терять. Или который наконец нашел, ради чего стоит потерять все. Он спускался вниз по улицам, туда, где камеры не работают, а молитвы тонут в гуле канализационных шахт. Металл, бетон, запах гари и старого масла - Итон шагал сквозь этот ад, как через церковный неф. Никакого трепета.
Дверь.
Тяжелая, бронированная, с облупившейся краской и граффити: "Доверяй только тем, кто уже проигрывал". Он не сбавил шага. Открыл ее.
Внутри - штаб сопротивления.
Место, где стены несли чужую боль, где даже воздух был пропитан напряжением. Сырость, затхлая бумага, бензин и кофе - аромат хаоса, войны и усталости.
В углу, прислонившись к стене, сидел Калеб Уолш. Ветеран без войны. Солдат без армии. Искатель без надежды. Он не заметил Итона сразу. Не оттого, что не узнал - просто был слишком погружен. В картах. В шрамах. В памяти.
Комната гудела - разговоры, шаги, треск бумаги. Около десятка человек. Кто-то возился с пистолетом. Кто-то спорил у карты, разбросанной на старом столе. Стук пальцев по клавишам. Чуть слышный плейлист в наушниках. Все - не громко, но вместе это было как симфония предвоенной бессонницы.
Калеб, в потертой кожаной куртке и темных джинсах, водил пальцем по карте Лондона.
Его лицо, иссеченное шрамом, словно вырезанное из камня. В этом шраме - история. Вина. Не имя.
Он не жаловался. Просто дышал реже, чем следовало бы.
Рядом сидели Итон и Сэмюэл Виклунд. Сэмюэл успел отрастить бороду - возможно, был слишком погружен в дела. Оба смотрели на карту, но думали о другом. Калеб чувствовал их взгляд, но не отвлекался. Что-то внутри сжималось - не от страха. От безысходности.
- Если не ударим сейчас, сектанты нас опередят, - произнес Сэмюэл, указывая на отмеченные точки.
Калеб не услышал. Или сделал вид. Он прокручивал в голове ту ночь. Тот момент, когда все пошло не так. Когда ее взгляд исчез - и остался только след.
- Калеб? - позвал Сэмюэл, - Ты слышал, что я сказал?
Калеб кивнул. Неуверенно. Слов не находилось.
- Мы должны добраться до их штаб-квартиры, - тихо, но жестко сказал он. - Я не просто хочу разоблачить их. Я их уничтожу.
Он поднял взгляд.
В глазах Итона - поддержка.
В глазах Сэмюэля - тревога. Сомнение.
И он понял: не может оставаться здесь.
- Я ухожу, - произнес он.
- Куда? - сухо бросил Сэмюэл. - Ты время видел?
- Видел, - коротко ответил Калеб.
Он встал. Пальцы прошлись по локтю Итона - молча, как знак благодарности. Не прощание.
И вышел.
Прямо в вязкую тьму, где Лондон был телом из разбитого стекла и гудящих труб. Вдоль Темзы, где вода была черной, как нефть, но на ее поверхности плясали серебряные отражения фонарей и луны. Казалось, будто кто-то рассыпал драгоценности в грязь, и теперь они тонули, унося с собой беззаботность.
Он остановился у перил. Вцепился в холодный металл. Его дыхание - облако пара, исчезающее прежде, чем можно было что-то сказать.
Мир казался чужим.
Казался конченным.
Он закрыл глаза.
И вот утро: место то же, но река другая. Ярче, легче. Воздух пахнет мокрой травой и бензином.
Машина с лиловой крышей и открытыми окнами пересекала мост. Свежий ветер врывался внутрь и разносил по салону солоноватый запах воды, горячего асфальта и жареных бобов с улицы. Музыка текла из динамиков - рваная, хриплая, старая, как голос уставшего пророка. Rolling Stones. Что-то про дьявола и симпатию.
Тимур вел машину, отбивая ритм пальцами по рулю, будто слышал эту песню не первый раз, а родился под нее. Его губы шевелились - он пел, глядя вперед с ленивой самоуверенностью.
На залем сиденье сидела Нинель. Ветер трепал ее волосы, и в этом было что-то почти библейское - ангел, затерянный в бетонных джунглях, едущий мимо рек крови и света.
Она не знала этой песни. Она не знала и многих других, что слвшала будучи в палате. Некоторые раздражали ее - своей грубостью, своей хаотичной страстью. Но его выбор... цеплял. Беспокойно, нежно. Как он. Он никогда не спрашивал, нравится ли ей. Но и не нужно было - он видел. Он знал.
Они прибыли в Аэропорт Станстед. Холодный бетон, металл, запах сгоревшего керосина и кофе из пластиковых стаканчиков. Люди в спешке проходили мимо, никто не смотрел друг другу в глаза. Небо, исчерченное следами самолетов, было низким и мутным - как вода в бокале с разбавленной, забытой с ночи водкой. Лондон просыпался медленно, с тяжелым похмельем. Все казалось стерильным, будто мир пытался спрятать под глянцем терминалов свою гниль.
Машина с лиловой крышей остановилась у въезда в служебную зону. Изнутри ничего не было видно - окна темнее обсидиана. На заднем сиденье у Нинель руки скованы наручниками к креплению подголовника. Поза нелепая, почти оскорбительная. Ее глаза полуприкрыты - веки тяжелы. Тимур ей что-то вколол - возможно, седатив, возможно, что-то из старой, запрещенной аптеки. Синтетическое, едва уловимо пахнущее уксусом. Против воли, против крика. Не больно, но вырваться - невозможно. Она слышит музыку сквозь стекло, но слова - как сквозь вату. Вена на ее шее едва пульсировала - остаточное действие инъекции. Ее глаза были открыты. И тихо, почти по-детски, текла слеза. Она не чувствовала ярость. Только странную ясность. И тревогу.
Тимур вышел из машины. Его пальцы оставили легкий след на стекле, когда он закрывал за собой дверь. Он не обернулся. Он знал, что Нинель не двинется. Не потому что не хотела. А потому что не могла. На нем черное пальто, воротник поднят, на лице - ничего. Даже равнодушие стерлось. Только ритм в голове и маршрут в памяти. Он вошел в здание, не оглянувшись.
Внутри аэропорта все происходило ровно, по часам. В пункте прибытия, в отдельном терминале для «специальных пассажиров», где даже стены, казалось, не имели права задавать вопросы, приземлился борт из Хайкоу. Из него вышли четверо. Они не были родственниками, но чувствовались как единица - будто звенья одной цепи, выкованной в других координатах. В каждом - жесткая выучка, сдержанная грация и взгляд, к которому лучше не привыкать. На первый взгляд - англичане, слишком собранные, слишком бледные, говорящие с тем самым, чуть вымершим акцентом, как будто вышли из колониального романа. Но в их лицах, в изломе скул, в холодной грации жестов улавливались чужие отголоски: старая кровь, откуда-то с юга, не то китайская, не то уже стертая временем до тени. Ни один не выглядел как кто-то обычный - и именно это пугало.
Четвертый вошел последним, но его пропустили вперед с полусмехом, будто поддались не только его, но и старой, понятной только своим, шутке. Файлан. Он двигался не спеша, но с точностью, от которой трудно отвести взгляд. Высокий, тонкий, в темном пальто. Густые волосы падали на плечи и были слегка взъерошенные. Его лицо - вне возраста: ни морщин, ни усталости, хотя ему было тридцать семь. Но глаза... Глубокие, как черная нефть, живые до такой степени, что все вокруг казалось искусственным.
Он усмехнулся, едва кивнув Тимуру, - жест теплый, почти дружелюбный. Почти.
- Рад видеть, - сказал он. Голос - глухой, с привкусом пепла.
- Я тоже, - отозвался Тимур. - Твои люди поедут отдельно. Для тебя - отдельный салон.
Они шли по коридору, рядом, и каждый их шаг звучал, как отмеренная пауза. Файлан провел пальцами по стене - легкое, почти рассеянное движение, как будто проверял: не иллюзия ли. Взгляд его скользил по пространству, не задерживаясь ни на чем, кроме нужного. Он был под кайфом - это чувствовалось, но не мешало ему улавливать суть каждого слова Тимура.
- А она? - спросил он лениво, почти зевнув. - Ты зачем ее сюда притащил?
Тимур резко взглянул на него:
- Ей полезно увидеть город. Но она бы сбежала. Или сдала нас.
Файлан хмыкнул:
- Надеюсь, ты не слишком к ней привязался. Они всегда ломаются, когда не время.
- Знаю, - тихо сказал Тимур.
Они сели в машину. Тимур за руль, Файлан - рядом. Он откинулся назад, и его взгляд скользнул по окну, за которым в отражении стекла обозначилась фигура Нинель - полупрозрачная, словно из другого времени. Он ничего не сказал. Только поправил волосы. Музыка включилась сама - не Stones, нет. Что-то восточное, пронзительное, как звук ногтя по стеклу.
Тимур бросил взгляд через плечо. Нинель почти не двигалась. Голова наклонена, глаза открыты, и в них - тревога. И что-то еще. Неуверенность, как в попытке вспомнить сон.
Но это было не сон.
Она смотрела на Файлана. Тот медленно повернул голову. Не резко, как человек, кого позвали. А будто чувствовал ее взгляд заранее.
С тех пор прошло четырнадцать лет. Но его черты почти не изменились. Скулы, тень щетины, тяжелые веки, как у того, кто привык смотреть на чужую боль. Он был другим, но не стал другим. И она знала это. Нинель моргнула. В ее памяти всплыла лестница - старая, скрипучая. Ей было пять. Мама жила на втором этаже, рядом витрина с фарфоровыми куклами. Вечерами в коридоре раздавался его голос, низкий, и голос матери - вполголоса, потом - шепотом. Тогда она впервые увидела его: высокий, в пальто, закрывающий за собой дверь.
Сейчас он сидел в той же машине. И смотрел на нее.
- Ты... выросла, - сказал он почти без интонации.
Она чуть кивнула. Хотела поднять руку, но цепь наручника звякнула первой. Слеза скатилась по щеке - не от боли. От узнавания.
Тимур перевел взгляд с нее на Файлана и вновь вернулся к дороге. Его брови сдвинулись, и в глазах промелькнуло недоверие:
- С транспортировкой все в порядке? - с нажимом спросил он, но сохраняя деловой тон.
Файлан жестом пальцев указал списки, напечатанные на черном планшете:
- Мы загрузили пробирки в скрытую ячейку. Вскрытие не требуется - все проведено на месте.
Их обмен был коротким. Больше не требовалось.
Машина свернула с трассы и медленно двинулась вдоль переулка, где асфальт покрывали пятна от старого масла и обломки кирпича. Здесь не было камер. Только тишина, пахнущая копотью, пылью и влажным металлом. С одной стороны - глухая стена бывшего хлебозавода, с другой - узкий проезд между гаражами, замурованными временем.
Авто затаилось у подъезда старого дома, с фасадом, облитым грязью и вечностью. Первый этаж был закрыт железной решеткой, заржавевшей, но не сломанной. Когда-то здесь был магазин кукол - тусклая надпись "Porcelain Dolls" все еще проглядывала под слоями облупленной краски. Изнутри витрина была заклеена газетами и полиэтиленом, за которым угадывались силуэты манекенов, лишенных глаз и конечностей.
Фасад дома был выложен старым красным кирпичом, местами потемневшим, как кожа старика. Одинокий фонарь над дверью потрескивал, выдавая дрожащий электрический свет. И все же в этом запущенном углу города было что-то неподдельно живое.
Тимур заглушил двигатель. Несколько секунд он не двигался - только сжал руль до побелевших костяшек. Затем коротко вдохнул, словно вышел из наводнения, и вышел из машины. Хлопнула дверь. Воздух обдал запахами старого асфальта, сырости и прелой древесины. Он обошел авто, открыл заднюю дверь и аккуратно, почти благоговейно, поднял Нинель на руки.
Она не сопротивлялась. Ее тело словно подчинилось этой тишине - или дому. Наручник позвякивал, как брошенная пальцем монета. Он прижал ее к груди - легко, но крепко. Лицо ее было бледным, взгляд блуждал между витринами и ступенями.
Файлан вышел следом. Его шаги были мягкими, словно он ступал по ткани, а не по бетону. Пальцы на мгновение скользнули по капоту, и он поправил ворот пальто, глядя на фасад - не как на здание, а как на часть старой карты, которую он уже давно держал в уме.
Тимур замер на крыльце. Его ноги остановились сами, будто встретились с чем-то, что нельзя переступить. Ступени были те же. Три. Та же трещина у левого края. Здесь... четырнадцать лет назад, с самой крыши - туда, где когда-то сушили белье, - сорвалась и разбилась мать Нинель. Память ударила по затылку, холодным током. Он не закрыл глаза - только выдохнул сквозь зубы.
- Заходи, - тихо сказал Файлан. Не приказ, но и не просьба.
Внутри пахло сосной и кожей. Дверь мягко открылась, будто знала, кто пришел. Первый этаж был по-прежнему завален: стеллажи с куклами под белыми простынями, покрытыми пылью, словно саванами. Кое-где проглядывали фарфоровые лица - безглазые, с потрескавшимися губами. Все было устроено так, чтобы случайный гость развернулся и ушел.
Они прошли мимо, не задерживаясь. Стены дышали сыростью и прошлым.
На второй этаж вела узкая лестница с деревянными перилами. Они поскрипывали, но не дрожали.
Наверху - другое пространство. Тихое, стерильное, но теплое. Стены были выкрашены в холодный белый, но пахли дорого: свежевыструганное дерево, ароматная пыльца от каких-то восточных благовоний, тонкий след старой бумаги.
Полы - темный паркет, лакированный до зеркального блеска. В центре комнаты - массивный стол из черного гранита, отражающий свет, как вода. Позади - голографический экран, в глубине которого пульсировали схемы, цифры, линии маршрутов. Все это было чуждым, стерильным... но гармоничным. Файлан вписался сюда так, как будто это не он вошел в пространство, а пространство сложилось под него.
Тимур опустил Нинель на пол, осторожно, будто она могла рассыпаться от резкого движения. Она стояла. Голова чуть склонена. На лице - тень прошлого и страх будущего.
Файлан смерил ее взглядом как на вещь, которую вернули после долгой реставрации.
- Добро пожаловать домой, - произнес он, голос мягкий, но в нем сквозило лезвие.
Нинель молча вдохнула запах комнаты. Запоминала. Каждую деталь. Этот дом больше не был тем, в котором она жила. Но он все еще хранил ее тени. И теперь - тени их всех.
*****
Лондон. Передняя зона стрип-клуба «Candle Bone».
8 декабря 00:37.
Калеб Уолш вышел из машины не торопясь. Перед ним стояло здание клуба, опечатанное желтыми лентами. В воздухе висел запах пепла и дешевого рома - словно сама ночь была облита потом и перегаром.
Неоновая вывеска мигала: Candle Bone дрожала красным, как разрезанное в темноте горло. Из дверей сочился свет - тусклый, болезненный. Воздух был густой, как сироп, пропитанный облезлой ванилью, словно кто-то курил старые дешевые сигары прямо в проеме. Сама ночь дышала страхом.
Полиция уже работала внутри - стандартные офицеры, с фонариками и нервной жвачкой. Один жевал с такой яростью, будто пытался пережевать весь этот клуб.
Калеб не поздоровался. Просто прошел - мимо кордона, под лентой, сквозь силуэты. Его пропустили, узнав по глазам: если Калеб приехал - игра окончена. Кто-то рядом выдохнул так, словно из него вышло все самомнение, как воздух из проколотого шара.
Уолш остановился между баром и сценой. Бар был залит желтым светом. Пустые стаканы все еще «потели», будто кто-то только что ушел. Стойка была в пятнах, липкая, а в углах ползла капля - будто чья-то слюна не успела высохнуть.
Первое, что он заметил, - затоптанный черный след на полу, словно пятно от мокрого крыла. Следов было много - босые, каблуки, ботинки. Одни шли, будто танцевали, другие - как после драки.
Второе - отсутствие самой важной категории: подозреваемых. Место остыло. Ни девушки. Ни предполагаемого «Кардинала». Ни того, кто его избил. Ни рыжего. Только запах, вопросы и до судороги знакомые описания.
Он подошел к охраннику. Тот был крупным, с лицом, как кирпич, и имплантом у уха, где все еще мигал неотреагированный вызов. Рубашка взмокла подмышками, под ногтями - грязь: видно, грыз от нервов.
- Ты видел, как они заходили? - спросил Калеб коротко. Тон был ровным, но вес в нем чувствовался.
Охранник почесал затылок, отвел взгляд.
- Да. Сначала их было трое. Четвертый пришел минут через десять. Двое мужиков и девушка. Ее оставили здесь. Я сперва не хотел пускать - лицо, шрамы... ну, не формат. Но она... - он запнулся. - Она показала мне ногу.
Калеб приподнял бровь. Не моргнул.
- Что?
- Не... не так. Она сделала это как... будто танец. Одно движение - и взгляд не оторвать. Так только одна из наших умела... Даже неловко, что запомнил. И я ее пропустил.
Калеб не ответил. Его взгляд уже скользнул по полу - по следам тонких каблуков, уходивших в зал. Потом - в сторону гримерки. Где-то вдалеке все еще играл плейлист, который никто не удосужился выключить. Медленный ритм звучал, как пульс клуба.
- Кто с ней контактировал?
- Одна из наших. Девочка, что всегда у подсобки ошивается. Я зову ее Раминой. Она курила, это я запомнил.
Калеб повернулся. Нашел ее взглядом - на ящике возле разбитого светильника сидела девушка, замотанная в старый плед с логотипом энергетика. Куртка с капюшоном валялась рядом. Она дрожала - не от холода. Пальцы подрагивали, будто она все еще слышала крик.
- Рамина?
- Я... да. Она подошла ко мне. Сказала, мол, есть рыжий мужчина, за седьмым столом. Попросила вытащить у него бумажник.
- Что сказала о себе?
- Сказала, что ее мама была Элайнер. А это имя у нас тут все помнят. Я подумала - не шутка. И пошла.
- И?
- Он сначала обнял меня, но потом какой-то мутный тип ворвался, направил пистолет на наш столик - вот он и дернулся, как ужаленный. Оттолкнул резко. А я - оп, - она показала движение рукой, - бумажник на пол, и я к той, со шрамами. А ее уже не было.
Калеб чуть шевельнул губами, будто что-то считал. Потом спросил:
- Где ты ее нашла?
- В гримерке. Стояла над телом. Перерезала горло боссу. Да он был мразь... Прям... - она сплюнула на пол рядом с рассыпавшейся пудрой. - Даже не жалко. Думаю, она отомстила за мать.
Калеб кивнул. Ничего не записал. У него была память - архив, расставленный по алфавиту. Он уже нашел нужную полку. И теперь просто пошел к сцене.
Сцена пустовала. Занавес чуть колыхался от сквозняка. Подиумы из алюминия. Следы крови - маленькая лужа, будто сердце вылилось прямо на пол. У шестого пилона - полоска, как от пальцев, будто кто-то пытался дотянуться до чего-то в последний момент.
Дальше - следы волочения тела в гримерку. Ботинок скользнул, оставив полукруг. Рядом капли - не кровь, воск. Сцена нагревалась от прожекторов, но на ней уже никого не было. Только тишина, как звон в ушах после выстрела.
Калеб не сделал ни одного лишнего шага. Он просто стоял. В его глазах был расчет - угол, расстояние, тайминг. Но в глубине - нечто иное. Будто он уже знал, чем все закончится. И просто ждал подтверждения.
- Кто еще был в зале, когда все началось? - тихо, почти буднично.
В углу, возле аварийного выхода, стояли две девушки в стриптиз-костюмах: в одних чулках, блестках и блеклых белых трусах с пайетками. Одна все еще сжимала в руке пачку денег не решаясь ее отпустить. Они стояли вплотную - как дети после взрыва.
- Когда тот псих ворвался... - прошептала первая, почти в ухо второй, - он кричал: «Где она?!» и сразу поднял пистолеты. Встал прямо перед шестом. А потом...
- Его схватили, - подхватила вторая. - Все, кто был в зале, - накинулись. Он один был. Отвели в туалет. Там избили... я слышала, кто-то стул об него сломал.
Калеб слегка покачал головой. Не от раздражения - он просто выстраивал цепочку. Молча пошел в туалет, по пути рассматривая стены. На одной кто-то в панике оставил след ладони - в пудре и поте.
Туалет. Свет мигал. Вентилятор над дверью дребезжал, будто задыхался. Стены были исписаны маркером, зеркала - треснуты. Плитка - серая, дешевая, с волосками в швах. В углу валялся пластиковый стул с оторванной ножкой - той самой. На полу - кровь, еще не высохшая в центре, но по краям уже потемневшая.
Раковина была треснута. На эмали - густая ало-коричневая полоса, как мазок кисти. Зеркало забрызгано. Калеб наклонился, заглянул под раковину - там был след ботинка. Грубая подошва, с изломом - явно не полицейская.
Он опустился на корточки. Капля крови - почти загустевшая, клейкая. Он провел рядом пальцем - не касаясь, просто фиксируя. Прошел уже час, может больше. Достал пробник из внутреннего кармана и собрал образец.
Гримерка. Слишком много зеркал. Свет - холодный, зеленоватый. На кресле - мертвый мужчина. Горло перерезано, а по шее - серебристые разводы глиттера. Рядом - пустой стакан, две сигареты, одна сломанная пополам.
Нож исчез.
Зеркало треснуло - одна из трещин шла прямо по центру, будто рассекла чью-то душу пополам. На стекле - жирный мазок помады. Багровый. Ниже - слова, выцарапанные ногтем или чем-то тонким: «За нее.»
Неровно. Торопливо. Но читаемо.
Калеб выпрямился. Молчал. Потом, глухо, самому себе:
- Это была месть.
Не вывод. Не эмоция. Констатация.
Он повернулся и ушел. Медленно. Не попрощался. Не бросил взглядов. Офицеры инстинктивно расступились. Кто-то прошептал: «Уолш?» Но он уже не слышал.
Он вышел из клуба. Его шаги звучали, как метроном. Улица была почти пуста. Где-то за углом кто-то кашлял - но это был уже другой мир. Музыка все еще звучала. Не из колонок - из памяти. Та самая. Что играла, когда кто-то выбирал: убежать или стать призраком.
Витрина клуба светилась. Надпись Open мигала с перебоями. Ложь. Как все здесь.
И в этот момент лицо Калеба впервые ожило.
Нечто едва уловимое. Легкий наклон головы.
Почти как у нее. Почти как у той, кого он знал - еще до встречи.